Герой Кандагара Ответка 4

Поезд набрал ход. Вагон мерно покачивало, но на мягких диванах это ощущалось едва уловимо — так, словно нас баюкали, укачивая в дорогу. За окном, в полутьме, ещё угадывались огни города: последние дома, мигающие на прощание множеством окон. Освещённые луной тянулись пустыри, а ниже, прямо под нами, замелькали тёмные верхушки деревьев придорожной посадки. Они проносились частоколом, словно до них можно из окна дотянуться рукой.
Рита сидела у окна, поджав под себя ногу, и смотрела туда, где за полосой зелени таял Донецк. Лицо её посерьёзнело, стало отрешённым, будто она мысленно прощалась с чем-то важным.
Я смотрел на неё. И вдруг с отстранённым удивлением поймал себя на том, что последние дни, особенно последние часы, она заполнила собой всё в моей голове. Каждую мысль, каждую секунду. Как это случилось так быстро? Неделю назад мы были просто знакомы, ну постояли на крыше, посмотрели на вечерний город. А сегодня… бежим вдвоём, и вся моя голова занята только ею.
Химия. Наверное, это она и есть. И поступки… Они решают больше всего.
Она почувствовала мой взгляд, повернулась, и в полумраке купе блеснула её улыбка.
— Чего?
Я замотал головой, улыбаясь в ответ, и тут же отвернулся к окну, делая вид, что изучаю пейзаж.
В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.
Я встал, потянул на себя раздвижную створку. Та отъехала с лёгким шорохом. На пороге стояла та самая проводница. Рыжая, строгая, всё ещё в идеальной форме.
— Чай будете? — спросила она коротко, глядя поверх меня, вглубь купе.
— Да, — кивнул я. — А во сколько мы будем в Миргороде?
Проводница перевела на меня взгляд, чуть приподняла бровь.
— В девять-пол одиннадцатого.
Я, наверное, слишком явно удивился, потому что она, мельком глянув на наручные часы, пожала плечом и добавила уже чуть мягче:
— Поезд не скорый. Останавливается на каждом полустанке. Поэтому время прибытия растянуто.
Я кивнул, поблагодарил, и дверь за ней задвинулась.
Когда сел обратно на свой диван, Рита всё ещё гладила ладонью велюровую обивку, словно проверяла, настоящая ли.
— Вот тебе и равноправие! — задумчиво произнесла она, не оборачиваясь от окна. — А рассказывают, что все равны. Ан… нет! Партийные в таких вагонах ездят, а простой народ шикует в общих да плацкарте!
Я усмехнулся, откинувшись на мягкую спинку.
— Это ещё ничего. Придёт время, когда у одних будет всё, а другие работать будут и по несколько месяцев денег не видеть.
Рита повернулась ко мне, вопросительно прищурившись.
— Знаешь, встретил я одного мужика как-то, ну в той жизни, — я закинул руку на спинку дивана. — Он на заработки в Москву ездил. Приехал, а у него паспорт забрали. Рассказывал мне — а у самого подбородок дрожит, вспоминать страшно. Говорит: дорогу строили. Обещали по триста долларов в месяц. А на руки только сигареты да кормёжка. Родственникам по сто долларов отправляли — тем, значит, хоть что-то перепадало. А остальное...
— Опять ты про доллары! — перебила Рита, но беззлобно, скорее с любопытством. — В Америке был, что ли?
Я отшутился:
— Да так, из прошлой жизни всплывает. Что будут ходить и рубли, и доллары.
Она фыркнула, но слушать не перестала.
— Короче, остальное им не давали. Работодатели говорили: запьёте, мол. Всё по окончании получите. Холода пришли, и работа закончилась. Выдали деньги на дорогу и — до свидания. На остальные просто кинули.
— Это как такое возможно? — Рита даже перестала гладить велюр, уставилась на меня во все глаза.
— Да это так, мелочи, — я развёл руками. — Времена беспредела. Тогда много чего творилось. Женщин заманивали за границу на работу якобы нормальную, а там они принимали по куче мужиков в день. А кто против был, тех избивали. Всё равно потом заставляли. А если пытались сбежать, убивали.
— Бррр! — она передёрнула плечами. — Давай не будем об этом! Я человек впечатлительный!
Рита помолчала, обдумывая, потом спросила:
— А про этих расскажи... как их? Лохо... роны, что ли?
— Лохотроны, — поправил я и улыбнулся, вспомнив перрон, бесконечное ожидание и тот случай. — Один раз случилось мне ждать поезд в Джанкое...
— А что за название странное? — наморщила лоб Рита. — Джанкое?
— Это в Крыму. В общем, в будущем пойдёт такая тема, как напёрстки. Стоит три бумажных стаканчика вверх дном. Под один прячется шарик, он из поролона, чтобы его можно было сжать в ничто. И вот жулик начинает эти стаканчики быстро перемещать между собой. И говорит: Кручу, верчу, запутать хочу.
Рита смотрела, но с пониманием. Она следила внимательно за моими руками.
— Вокруг собирается толпа, — продолжил я. — Ставка двадцать пять рублей. И вот любой из толпы может положить на банк двадцать пять рублей, и если угадает, где шарик, получает деньги. А если нет, то деньги переходят к жулику.
— А в чём тогда обман? — с любопытством спросила Рита. — Вроде всё честно.
— А обман состоит в том, что выигрывает подставной, свой человек. Люди, видя, что человек выигрывает, начинают ставить ставки и остаются без денег.
— Не могу себе такое представить, — она смотрела на меня с удивлением. — Ну ладно, карты. Но чтобы так…
— И вот в Джанкое, — продолжил я. — такой подставной играет. Видно, что калач тёртый. Народу мало, пара мужиков поставила, продули деньги и стоят все смотрят. А подставному нужна движуха. И тут в круг игры всовывает своё лицо бабуля. А игра не идёт. Подставной делает ход, но даёт знак шулеру и проигрывает. Поворачивается к бабуле и говорит: Бабушка, проигрался. Займи четвертной, ща отыграюсь, отдам тебе пятьдесят!
— И что, она поверила ему? — Рита удивлённо ахнула.
— Жажда лёгких денег и азарт. Ну, в принципе, на этом и ловили. Бабуля, услыхав про пятьдесят рублей, быстренько отсчитывает подставному четвертной. Он его сразу проигрывает. И говорит: давай ещё двадцать пять, не пошло что-то. Ша отыграюсь, всё отдам. Та озирается и не поймёт, куда она попала, и где её деньги.
— А попала она на крючок, как рыба! — Рита подняла вверх палец.
— Естественно жаба бабули хочет вернуть деньги во что бы то ни стало, хотя бы уже свои. Она начинает листать четвертной за четвертным, а подставной их с радостью проигрывает.
— И чем всё это закончилось? — с любопытством спросила Рита.
— Тем, что у бабули деньги кончились. Она стоит растерянная. Говорит: А у меня денег больше нету! Подставной её успокоил: Не переживай, бабушка! У тебя же вон кольцо и серьги! Давай снимай, ща я все деньги отыграю! Не может же мне столько раз подряд не везти! Снимает она кольцо, начинает серьги, но пальцы дрожат от волнения, не получается. Видя это, подставной говорит: Давайте я помогу! Снимает серьги. Решающий момент, золото на банке, ну и всё уплывает в сторону шулера. Подставной разводит руками: Не мой день сегодня, бабушка! Бабуля, поняв всю абсурдность ситуации кричит: Меня дед убьёт! Дальше срывается с места и бежит искать милицию.
— А куда же она смотрит, что такое на вокзале творится?
— Дело в том, что тогда у них была маленькая зарплата, они сами кормились от этих жуликов. А закончилось это дело тем, что когда бабуля пришла с ментами, там никого уже не было.
— Ужас… Неужели люди такими могут быть? — она посмотрела в окно. — Знаешь, ты когда начал мне рассказывать про будущее, я думала, что ты фантазируешь. А сейчас понимаю, что нет. И мне страшно.
— Да нормально всё. — я отмахнулся. — А один раз в Донецке тоже в напёрстки играли на улице. Там толпа большая собралась. И вот жулик спрашивает: В каком стакане? Мужик показывает, протягивает деньги. Вдруг жулика позвали сзади. Их же ходило немало на это дело. Он отворачивается. Мужика снедает любопытство. Он приподымает стакан, а шарика там нет. Он ошарашен, ставит его на место. И тут африканец студент наклоняется и стаканы местами раз, и поменял. Разворачивается жулик. Мужик же стакан указал. Он уверен, что там ничего нет. Поднимает, а там шарик! Он смотрит удивлённо на мужика, но деньги отдавать надо — толпа смотрит. Он отдаёт полтинник и говорит: На деньги, жульман. И чтобы я тебя больше здесь не видел!
— Нормально! — Рита заулыбалась. — Но это только маленький успех.
— Ну да… — я вздохнул. — Печально будет. Прямо на вокзалах будут стоять телевизоры, где людей будут обирать до нитки. И даже не прятаться.
— Это как до нитки?
— А как бабушку. Будут работать круглосуточно, и никто им не будет мешать. Менты будут разводить руками: А тот, кто с вами играл. Уже ушёл. А то, что там в это время уже опять играют другие, то это нормально. Одна женщина проиграла за десять минут пять тысяч долларов и повесилась на дереве у вокзала.             
В дверь снова постучали. Проводница вошла без лишних слов, поставила на полированный столик два стакана в тяжёлых металлических подстаканниках — серебристых, с тиснёным узором из колосьев. Чай плеснулся, ударившись о тонкие дольки лимона. Рядом легли два кусочка рафинада в бумажной обёртке, пара галет в прозрачной упаковке и ложки, которые звякнули о стекло, когда вагон качнуло на стрелке. Пахло крепкой заваркой и дорогой.
— Приятного чаепития, — сухо сказала проводница и вышла, задвинув дверь.
Рита засуетилась, подалась вперёд, расстегнула спортивную сумку с олимпийскими кольцами и принялась там копаться.
— Я тут курицу в дорогу сварила, — сказала она, не поднимая глаз.
— Ты есть хочешь? — спросил я.
— Нет, — мотнула она головой, потом подняла взгляд и тихо добавила: — Я думала, может, ты...
Я помотал головой. Есть не хотелось, но внутри что-то дрогнуло и разлилось теплом. Мать, бывало, собирала, но чтоб так девушка, сварила курицу в дорогу... Я вдруг понял, что это и есть оно. То самое, настоящее. Когда о тебе начинают заботиться просто так, не прося ничего взамен.
Чтоб скрыть улыбку, я потянулся к гитаре и положил на колени. Пальцы сами забегали по струнам и по колкам, проверяя строй. Гитара отозвалась чисто, только верхняя струна чуть фальшивила.
— А какие песни ты умеешь петь? — спросила Рита, отодвинув стакан и подперев щёку рукой.
— Разные, — я крутанул колок, прислушиваясь. — Чужие и уже свои.
— Свои? — она удивлённо вскинула брови.
— Ну да. — Я поднял на неё глаза. — И про тебя уже есть.
Она звонко рассмеялась, откинувшись на диван:
— Да ну! Про меня, скажешь тоже! Врёшь, наверное!
— Вчера сочинил, — я смотрел на неё серьёзно, не отводя взгляда. — Как домой вечером пришёл.
Она замерла. Смотрела на меня в ответ, и в этом молчании не нужно было слов. Вагон покачивал, за окном мелькали огни полустанков, а мы просто сидели друг напротив друга, и между нами было что-то, чему я пока не знал названия.
Я дотянул последнюю струну, провёл большим пальцем по всем. Аккорд рассыпался чистым, ровным звоном, вписавшись в перестук колёс. Рита замерла, не сводя с меня взгляда.
Я ударил по струнам и запел… Энергично, драйвово.
Я бежал по краю и искал ответ
Сколько судеб перелистал, а счастья нет
Ты пришла же случайно, в весенний день
И развеяла вокруг меня мрачную тень
Говорили друзья мне, очнись
Сколько девушек рядом, ты оглянись
Только мне никто не нужен, поверь
Я нашёл ту, в которую верю теперь
Рита слушала, и на её лице смешалась гамма чувств. Удивление, этот первое. Дальше понять сложно. А я грянул припевом…
Ты моя, люблю тебя, Рита
И ты знай, моё сердце открыто.
Этот мир без тебя просто стена
Не сравнится с тобой ни одна, ни одна
Она слушала, приподняв брови и прикрыв рот ладонью. А я не умолкал…
Мы построим дом, и в нём будет светло
В нём не спрячутся наши чувства в стекло
И в нём будут смеяться наши дети
Это, Рита, с тобою хочу… на этом свете
Последний аккорд растаял в перестуке колёс. Несколько секунд ещё дрожала струна, а потом и она затихла, растворившись в ночном шуме поезда.

Я сидел, прижимая гитару к груди, и смотрел, как за окном проплывают огни забытого полустанка — редкие жёлтые точки в черноте. Поезд замедлил ход, вагон качнуло, где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса — кто-то вышел покурить на перрон.
А у нас было тихо.
Я опустил гитару на колени, провёл ладонью по струнам и посмотрел в окно. В мутном стекле отражалось наше купе — ночник под абажуром, два стакана в подстаканниках с остывшим чаем, и она. Рита сидела на диване, подобрав под себя ногу, и смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто я только что спел ей не песню, а что-то большее. Да в принципе, это и есть большее — признание в любви, да ещё таким способом.
Снаружи протопали сапоги по гравию, хлопнула дверь тамбура, и поезд снова тронулся, медленно и лениво набирая ход. За окном поплыла тёмная стена леса, и на несколько секунд в стекле остались только мы вдвоём — отражения, призраки, плывущие в ночи.
Я перевёл взгляд на Риту. Она смотрела на меня как-то странно. Глаза блестели в полумраке купе, отражённый свет ночника скользил по её лицу, высвечивая маленькую родинку у губ. Левая рука лежала на столе, кисть безвольно свесилась с края, расслабленная, беззащитная.
Я протянул руку и накрыл её ладонь своей. Пальцы у неё прохладные, тонкие, и когда я сжал их, она ответила. Едва заметно, одними подушечками.
Встал. Пересел к ней.
Она не отодвинулась, не отвернулась. Только подняла глаза, и в них было столько доверия, что у меня перехватило дыхание. Я обнял её, притянул к себе и поцеловал. Сначала осторожно, будто спрашивая, потом смелее, чувствуя, как её губы отвечают, раскрываются навстречу.
Ладони легли ей на спину, прижимая ближе. Под жёлтой футболкой я чувствовал, как дрожит её тело. Мелко, часто, будто от холода, хотя в купе было тепло. Она дышала прерывисто, пальцы скользнули по моей шее, зарылись в волосы на затылке, притягивая ещё ближе.
Я потянул край футболки вверх. Она приподняла руки, помогая. Пальцы дрожали, никак не могли ухватить ткань. Потом футболка полетела в сторону, на соседний диван.
Джинсы. Пуговица, молния… Всё как в тумане, на ощупь. Она откинулась на спину, приподняла бёдра, стягивая их, а я уже стаскивал через голову свою футболку, и где-то на краю сознания мелькнуло: как же хорошо, что дверь заперта.
— Подожди… Рита резко поднялась, схватила белоснежную простынь. В одних белых трусиках она выглядела так, что я бы написал картину, если бы умел. — Надо застелить.
Я смотрел как она хлопочет, а как увидел, что готово, обнял её и повалил на наше ложе.
Тёплый свет ночника рисовал тени на её лице. За окном проносились редкие огни полустанков, вагон покачивался в такт рельсам, и весь мир сузился до размеров этого купе — двух диванов, столика с остывшим чаем и её глаз, смотрящих на меня снизу-вверх.
А потом время словно остановилось...

Стук колёс вернулся в сознание первым. Ритмичный, убаюкивающий, он вплёлся обратно в тишину купе. За окном было уже совсем темно — только редкие фонари вспарывали черноту и тут же тонули в ней.
После всего я сидел на диване и, наверное, выглядел полным идиотом — счастливым, опустошённым и слегка офигевшим одновременно. В голове было пусто и звонко, как бывает только после чего-то очень важного.
Рита лежала на боку, поджав колени к животу, лицом к стене. Я слышал её дыхание. Прерывистое, со всхлипами.
Тревога кольнула где-то под ложечкой.
— Что? — я тронул её за плечо, развёл руками, хотя она и не видела. — Что случилось?
Она помотала головой, не оборачиваясь, потом всё же повернулась. Глаза блестели от слёз, но она улыбалась. Растерянно, по-детски.
— Не обращай внимания, — голос охрип, ей пришлось откашляться. — Это я от счастья.
Она помолчала, провела ладонью по простыне, разглаживая складку.
— И знаешь... никогда не думала, что это первый раз случится в поезде. — вдруг фыркнула, сдерживая смех. — Кому расскажи, не поверят!
Я смотрел на неё и думал, что этих женщин никогда не понять. Только что плакала, и уже смеётся. Или наоборот. И от этой мысли, от её улыбки сквозь слёзы, от качки вагона и запаха её волос, в котором смешалось что-то цветочное и просто живое, человеческое, мне вдруг стало так хорошо, что захотелось, чтоб этот поезд ехал вечно.
Я придвинулся, обнял её со спины, притянул к себе. Кожа у неё тёплая, мягкая, и когда я провёл ладонью по её боку, по изгибу талии, она вздрогнула, но не оттолкнула. Наоборот, развернулась ко мне, уткнулась лицом куда-то в ключицу и затихла.
— Ты чего? — шепнул я в макушку, гладя её по спине, по плечам, по влажным от пота волосам.
Она только мотнула головой, не поднимая лица. Я чувствовал, как её ресницы щекочут кожу, как сбивчиво она дышит. Всхлипы всё ещё прорывались, но уже реже, тише.
Мы лежали так в полумраке купе. Ночник под абажуром бросал тёплый свет на столик с остывшим чаем, на гитару в углу, на нашу разбросанную одежду. За окном проносились огни — редкие жёлтые точки в черноте, и каждый раз, когда поезд нырял в темноту, вагон наполнялся гулом колёс, ровным, убаюкивающим.
Я приподнял её лицо, хотел поцеловать, но она замотала головой, выдохнув куда-то мне в шею.
— Хватит...
Я улыбнулся, прижал её крепче и сам уткнулся носом в её волосы. Пахло слабо духами, потом и ещё чем-то неуловимым. Может, просто ею, Ритой.
— Знаешь, — начал я тихо, — я вот думаю...
Она сопела. Ровно, глубоко, уже по-настоящему. Тело её обмякло, расслабилось, и только изредка вздрагивало — то ли от моих слов, то ли во сне. Я прислушался. Дыхание спокойное, ровное, без всхлипов.
Улыбнулся в темноту. Говорил, говорил, а она уже там, в объятиях Морфея.
Я лежал, чувствуя, как поднимается и опускается её грудь в такт дыханию, как бьётся её сердце под моей ладонью. За окном проплыл ещё один полустанок. Мелькнул фонарь, чья-то фигура на перроне, и снова темень. Колёса стучали, вагон покачивало, и во всём мире сейчас было только это купе, только она, только тепло её тела и запах волос.
И я подумал: наверное, это оно и есть. Счастье. Не то, что показывают в кино, не громкое и пафосное. А вот такое… тихое, когда она сопит на плече, и ты боишься пошевелиться, чтоб не разбудить. Когда можно никуда не спешить, ничего не доказывать, просто лежать и слушать стук колёс.
Я прикрыл глаза и сам не заметил, как провалился в сон. Глубокий, без сновидений, под мерный перестук уносящего нас в неизвестность поезда.







Стук в дверь прорвался сквозь сон, резкий и настойчивый. Я вскочил, спросонья не понимая, где нахожусь. Купе качнулось, за окном мелькнули проплывающие деревья, и всё встало на свои места. Голый, я заметался в поисках хоть чего-то, прикрыться.
— Сейчас! — крикнул я в сторону двери, хватая свои джинсы.
— Через пятнадцать минут Миргород! — донеслось из коридора. Голос проводницы, строгий, будничный.
— Спасибо! — ответил я. Шаги удалились.
Я выдохнул, повернулся и замер.
Рита спала. Лежала на боку, поджав колени почти к подбородку. Поза эмбриона, беззащитная и уютная. Простыня сбилась, сползла, открывая длинную линию спины, изгиб талии, округлость бедра. Одна рука под щекой, другая вытянута вдоль тела, пальцы расслабленно касаются простыни. Волосы разметались по подушке. Светлые пряди на белом, и в них играли блики света от качающейся шторки. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, глубокое.
Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Вся суета мира осталась где-то там, за дверью. А здесь была только она. Спящая, доверчивая, моя.
Времени не было. Совсем.
Шагнул к дивану, осторожно тронул её за плечо. Кожа тёплая, бархатистая.
— Рита! Просыпайся.
Она сморщила нос, мотнула головой, пытаясь зарыться глубже в подушку.
— Рит, — я погладил её по спине. — Через пятнадцать минут Миргород.
Один глаз приоткрылся, мутный, несфокусированный. Потом второй. Она посмотрела на меня, на свои голые плечи, на сбитую простыню, и вдруг улыбнулась — сонно, но довольно.
— Ну ты и соня, — сказал я.
Она потянулась, как кошка, выгибая спину, и хрипловато ответила:
— Ага. После такой колыбельной...
Я фыркнул, но отвернулся и начал быстро натягивать джинсы.
Одевались молча, но в этой суете было что-то родное, уже своё. Она натянула ту же жёлтую футболку, я накинул свою.
— Я в туалет первая, — Рита чмокнула меня в щёку и выскользнула в коридор.
Я дозаправил футболку, пригладил волосы, глянул в зеркало. Вид ещё тот, но сойдёт.
Поезд уже сбавлял ход. В окне проплывают первые дома, сараи, огороды.
Рита вернулась быстро, свежая, с блестящими глазами.
— Есть будем? — спросила она, кивая на сумку.
— Какой есть! — я мотнул головой на окно. — Через пять минут в тамбуре надо быть. Вон, город уже.
Выглянул в окно: за стеклом тянулись частные домики, палисадники. Потом потянулись какие-то склады, ржавые цистерны на запасных путях. Миргород уже проснулся. Десятый час, солнце уже вовсю заливало перрон, блестело на рельсах, на стеклах редких машин.
— Я быстро, — кинул я и выскользнул в коридор.
Уборная в нашем вагоне была пуста. Я толкнул дверь — никого. Умылся прохладной водой, растирая лицо ладонями, глянул в зеркало. Вот это повезло. В других вагонах, поди, очереди с утра, а тут людей… раз-два и обчёлся. Элита, блин.
Вернулся в купе. Рита стояла уже готовая, спортивная сумка через плечо, гитара прислонена к дивану.
— Готова? — спросил. Она кивнула.
Мы вышли в коридор. Поезд уже заметно сбавил ход, вагон покачивало лениво, колёса отсчитывали последние метры. За окнами поплыла платформа.
Состав дёрнулся, лязгнули сцепки, и мы остановились.
Проводница уже стояла на перроне с флажком, строгая, рыжая, при параде.
Мы спустились по ступенькам. Под ногами асфальт платформы. В лицо пахнул утренний воздух. Вокзал Миргорода встретил нас своей парадной архитектурой, с колоннами и лепниной. Часы на фасаде показывали без пяти десять.
Я глянул на свои наручные, сверился.
— Ну да, — усмехнулся. — Как проводница сказала, так и приехали. В девять-пол одиннадцатого.
Рита огляделась — перрон пустел. Пассажиры разбредались, кто-то бежал к ларьку с газетами, кто в вокзал. Носильщик катил мимо свою плоскую тачку, цокая небольшими резиновыми колёсиками по бетону.
— И куда теперь? — спросила она.
Я поправил сумку, гитару держал в руке.
— А теперь… за мной, не теряйся! — сказал я, как можно увереннее, хотя внутри было неспокойно. И мы двинулись к выходу с вокзала, в новый город, в новую жизнь, где нас никто не знал и не ждал.
Рита оглянулась на вокзал, потом на меня. В глазах всё ещё лёгкое замешательство после поезда, после всего.
— Ты хоть знаешь, куда ехать?
Я опустил гитару на асфальт, придерживая гриф ногой, и полез в боковой карман сумки. Нашарил паспорт, развернул. Между страниц лежал сложенный вчетверо тетрадный листок. Развернул его, пробежал глазами каракули.
— Посёлок Яреськи, — прочитал я вслух. — Самарин Дмитрий Иванович.
— А адрес хоть есть?
— Неа…
Рита кивнула, но в глазах мелькнула тень, будто только сейчас до неё начало доходить, что она вчера совершила, уехав из дома.
Я сунул бумажку с паспортом обратно, взял её за руку, и мы двинулись с перрона к выходу с вокзала.
Не успели сделать и десяти шагов, как перед нами вырос мужчина. Лет сорока, в выцветшей рубашке и чёрных брюках с костюма.
— Молодёжь! Вам куда ехать? — спросил он быстро, цепко оглядывая нас, сумки, гитару.
— В Яреськи.
— Да это ж мне почти по пути. Подкину недорого! Просто знакомых привозил на поезд…
— Сколько?
— Ну, с вас, молодёжь, пятёрка.
— Пошли, — решительно сказал я.
Мы вышли за территорию вокзала, свернули в сторону, где у обочины стояли редкие машины. Он подвёл нас к красной шохе. Капот в пыли, но в целом машина выглядела неплохо. Открыл заднюю дверь, мы забросили сумки, гитару, сели сами.
Машина чихнула, завелась, и мы покатили.
Город кончился быстро. Дома поредели, потянулись поля, перелески. Я держал Риту за руку, чувствовал, как её пальцы то сжимаются, то расслабляются. Она смотрела в окно, но боковым зрением я видел. Взгляд тревожный, губы сжаты. До неё доходило. Всё доходило: бегство, записка родителям, неизвестность впереди. Я сжал её ладонь крепче. Она ответила, но не обернулась.
— Смотри! — вдруг вырвалось у меня.
Машина вынырнула из лесополосы, и сбоку, во всю ширь горизонта красовалась вода. Огромная, до самого края, гладь, в которой отражалось утреннее небо. Озеро было таким большим, что тяжело рассмотреть детали на противоположном берегу. Только сизая дымка на горизонте да чайки, белые точки над водой. Вдоль берега тянулась серая лента дамбы, за ней угадывались трубы, какие-то строения.
Рита ахнула. Подалась вперёд, чуть ли не носом в стекло.
— Это что? Море?!
— Озеро-охладитель, — сказал водитель с гордостью. — ГРЭСовское. Здесь тёплая вода круглый год.
Она смотрела, не отрываясь, и тревога в её глазах таяла, сменяясь другим — восторгом, почти детским.
— Здесь мы будем купаться, — сказал я. — И рыбачить.
Она обернулась ко мне, и в глазах загорелся живой интерес:
— А я тоже хочу! Научишь меня рыбу ловить?
— Научу, — улыбнулся я.
Машина нырнула вниз, озеро на мгновение скрылось за деревьями, а когда снова открылось, мы уже въезжали в посёлок.
Яреськи оказался аккуратным поселком энергетиков. Пятиэтажки, ДК с колоннами, пара магазинов с вывесками Продукты и Культтовары, остановка с автобусом. Но наш путь лежал дальше, в частный сектор. Дома пошли как мазанки, с палисадниками, кое-где новые кирпичные, крытые шифером.
— Приехали, — сказал водитель, останавливаясь на окраине улицы. — Дальше пешком, тут везде пройдёте.
Я расплатился и поблагодарил. Мы выгрузились. Красные жигули фыркнули и укатили, оставив нас вдвоём на пыльной улице.
Рита огляделась: с одной стороны поля, с другой — частные дома, заборы, кусты сирени. Тишина, только куры где-то квохчут да собака брешет вдалеке.
— А какой дом? — спросила она, поправляя сумку.
— Сейчас будем искать, — я двинулся по улице.
Мы прошли несколько дворов. В одном, за низким штакетником, возилась пожилая женщина. Полола грядки в цветастом халате и платке.
— Женщина! — окликнул я, останавливаясь у калитки. — Подскажите, где здесь Дмитрий Самарин живёт?
Она выпрямилась, приложила ладонь к глазам, щурясь на солнце, разглядела нас.
— Дмитрий? Самарин? — голос старческий, но бодрый. — А вон, на том краю вулыци. Идить прямо, там побачите. Така хата размалёвана, вся в квитках. Вона сама соби таку вчиныла, хозяйка його, Любка. Не пропустытэ.
Мы пошли по улице, как женщина сказала. Прямо, до самого края. Рита рядом, гитара в руке. Солнце уже припекало, пыль взбивалась под ногами, где-то трещал мопед, пахло нагретой зеленью.
Дом увидели издалека.
Он стоял на отшибе, чуть в стороне от остальных, и сразу было видно — здесь живут не бедно. Новый кирпичный забор, крашеный зелёным, ворота и калитка чёрные, с завитушками ковки. А за забором дом. Большой, белый, с высокими окнами и крытый шифером. Ставни резные, крашенные голубой краской. И по всему фасаду разрисовано. Какие-то цветы, завитушки. Рука хозяйская видна. Ярко, весело, в глаза бросается.
— Ничего себе домик, — выдохнула Рита. — Прямо как с картинки.
— Размалёвана, — усмехнулся я. — Тётка не обманула.
Мы подошли к калитке. Я глянул через забор.Во дворе чисто, сложены дрова, стоит блестящая желтоватая жига тройка, и будка у забора. Большая будка, добротная, из досок сбитая.
— Эй! Хозяева! — крикнул я. — Есть кто?
И тут грянуло.
Из будки вылетело огромное серо-чёрное тело, лязгнула цепь, и на нас обрушился такой бас, что Рита вцепилась мне в руку. Московская сторожевая, здоровенная. С умными глазами, но пасть как у волка. Пёс заливался, прыгал на цепи, но до калитки не доставал.
— Тише, тише! — крикнул я, но куда там.
Дверь дома открылась. На крыльцо вышла женщина.
Лет тридцати, молодое лицо, приятное. Светлые волосы убраны под косынку, но выбиваются прядями. На ней фартук, весь в муке, и руки тоже белые. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони, оставив мучной след, и прищурилась, разглядывая нас.
— Вам кого? — спросила с крыльца.
— Дмитрия нам, — сказал я. — Самарина.
Она помедлила, глянула на собаку, на нас, на гитару за спиной, на Риту. Потом спустилась с крыльца, подошла к калитке. Остановилась по ту сторону, разглядывая уже вблизи.
— А его нет, — сказала просто. — И когда будет, не знаю. Может даже завтра. А чего хотели?
— Приехали к нему по делу, — я запнулся. — К Димитрио...
Она вздрогнула. Взгляд её изменился, стал внимательнее, острее. Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Димитрио, — повторила она медленно. Развернулась к собаке:
— Граф! На место! — голос требовательный. Тот гавкнул ещё пару раз, но как-то неуверенно.
— Место, я сказала! — Люба указала рукой на будку.
Пёс нехотя поплёлся и залез. Люба закрыла дверцу на щеколду.
— Заходите! — мотнула головой нам.
Мы оказались во дворе.
— Проходите в дом, — сказала она уже другим голосом — теплее, хоть и сдержанно.
Собака снова зашлась лаем из будки, но она прикрикнула:
— Цыц, Граф! Свои!
Мы шагнули во двор. Женщина закрыла за нами калитку и пошла к дому, бросив через плечо:
— Заходите, чего встали! Руки вот только ополосну.
И мы пошли за ней в эту размалёванную хату, к незнакомой женщине, которая вдруг стала совсем другой, услышав лишь одно слово — Димитрио.
Она провела нас через сени, пахнущие сушёным укропом, и толкнула дверь в дом. Внутри чисто, просторно, по-деревенски уютно: беленая печь занимала полстены. Диван, мебель больше напоминали квартиру, как и цветной телевизор Берёзка. В воздухе витал тёплый дух свежеиспечённых пирожков и лука.
— Откуда сами? — спросила она, оборачиваясь, и кивнула в сторону лавки у окна: — Ставьте вещи пока вон туда, в угол.
Я сгрузил гитару и сумку, Рита поставила свою рядом.
— С Донбасса мы, — сказал я. — Из Донецка.
— Ооо, — протянула она с лёгкой улыбкой, оглядывая нас уже как-то по-новому. — Сдалёку, значит. Ну, проходите, чего в дверях топчетесь. Сейчас я вас покормлю!
Она засуетилась, шагнула к плите, но я мотнул головой:
— Да не нужно, спасибо большое. Мы сейчас на рыбалку пойдём, перекусим там. Курицу в дороге съесть не успели… — глянул на Риту, она чуть не прыснула смехом и покраснела.
Люба остановилась, глянула на меня с сомнением, потом на Риту, перепачканными в муке руками упёрлась в бока:
— На рыбалку? С пустыми-то животами? Не дело это. Хоть пирожков свежих возьмите, я как раз с яйцом и луком напекла.
И, не дожидаясь ответа, она сдёрнула с большого блюда чистое полотенце. Под ним горкой лежали румяные пирожки. Пухлые, с золотистой корочкой. Пахнуло жареным луком, тестом и домашним маслом.
— Да не надо, правда, — запротестовал я, выставляя ладони вперёд. — Мы перекусим, не беспокойтесь. Вот только если лопату дадите, червей накопать.
— Червей? — женщина удивилась, но в глазах мелькнуло одобрение. — А удочки где?
— Леску я купил, крючки, грузила, — я похлопал по карману сумки. — А удилища мы вырежем из веток.
Она усмехнулась, покачала головой:
— Ну вы даёте, городские. Ладно, пошли во двор, покажу где копать. У меня возле перегноя их валом. Червяки жирные, карп на такого дуром прёт.
Мы вышли на крыльцо. Она сбегала в сарай, вынесла штыковую лопату с блестящим от работы штыком. Ткнула в угол двора, где темнела куча перепревшей соломы и навоза:
— Вот тут копни. Только глубоко не надо, они сверху, в тепле.
Я взял лопату, вонзил в рыхлую землю. И правда — едва откинул первый пласт, как земля зашевелилась: толстые дождевые черви, красные, сочные, уходили вглубь. Рита охнула, отшатнулась, но с любопытством заглянула через плечо.
Пока я копал, возился, собирал червей в принесённую хозяйкой консервную банку из-под кильки, женщина куда-то пропала. Вернулась, когда я уже затаптывал яму. В руках у неё телескопическая удочка. Старенькая, но ухоженная.
— На, — протянула она. — А то вы со своими выструганными... — она с сомнением глянула на кусты за забором. — Идите лучше на плотину, там глубины сразу много. Если охрана подойдёт, скажете, что вы к Самариным приехали. Не тронут.
Я взял удочку, растерянно повертел в руках.
— Спасибо... Люба.
— Давайте я вам пирожков соберу на ставок!
Я остановил её жестом.
— Правда, не надо. У нас целая курица. На день хватит. Вот только попить бы...
— Попить… сейчас, — перебила она и скрылась в доме.
Вернулась через минуту с литровой стеклянной банкой, закрытой полиэтиленовой крышкой. Внутри плескалось белое, холодное даже на вид молоко.
— Держите. Из холодильничка, свежее.
Поблагодарив мы взяли Ритину сумку и удочку. Наш путь лежал к озеру. 
Минут через десять мы уже шли по тропинке, уводящей от посёлка к водоёму. Впереди, меж редких кустов, уже синела вода — огромная, почти до самого горизонта.
Рита шагала рядом, ловко пристроив телескопическую удочку на плечо, как опытная рыбачка. Я нёс на плече её сумку.
— Люба хорошая, — сказала Рита, глядя на озеро. — Уютная. И дом у них... чувствуется, что хозяйка.
Я кивнул. Мы вышли из-за деревьев, и озеро открылось во всей красе.
Рита остановилась, ахнула.
— Ничего себе... Оно же огромное! — обвела рукой горизонт. — Вон тот берег глянь, где! Его, наверное, переплыть сил ни у кого не хватит!
Мы пошли дальше, вдоль берега, там, где начиналась дамба. Слева шуршали камыши, справа тянулись редкие деревья — ивы, тополя, какой-то кустарник. Я приметил молодую лещину, сломал ветку покрепче и подлинней, присел на корточки и перочинным ножом начал готовить удочку.
Рита присела рядом на корточки, наблюдала. Через минуту я поднял то, что должно было стать удилищем. Ветка оказалась кривоватой, с сучком посередине и корявой рукояткой.
— Ну и страшилище, — фыркнула Рита и вдруг засмеялась — звонко, по-доброму. — Ты с этой палкой на карпа собрался? Он же со смеху помрёт, как такую увидит!
— Зато честная, удочка рабочего класса! — сказал я. — Не то что эти телескопические, буржуйские.
Она толкнула меня плечом, и мы пошли дальше, к плотине.
На плотине кипела рыболовная жизнь. Несколько мужиков в кепках и по пояс раздетые, сидели на ящиках, ожидая поклёвки. Поплавки замерли на тёмной глади воды. Чуть поодаль человек пять пацанов лет пятнадцати, кто с удочками, кто просто глазел на нас. Когда мы вышли к дамбе, все головы как по команде повернулись в нашу сторону. Разговоры стихли, нас провожали любопытными взглядами — приезжие, сразу видно, не местные.
— Пошли туда, — я кивнул в сторону, где берег загибался, уходя от плотины к зарослям ивы. Там, на травке, было тихо, никто не мешал.
Мы спустились, выбрали место. Рита скинула сумку. Пока я вырезал рожки — два крепких раздвоенных прута, чтобы удочки положить, Рита уже расстелила на траве газету, достала курицу, хлеб.
Раздевшись я зашёл в воду, она оказалась тёплой, ласковой. По дну хлюпал песок с мелкими камушками. Поставил рожки, отошёл, прикидывая, где лучше закинуть.
— А вода как парное молоко!
— Значит сейчас купаться будем. Иди есть! — крикнула Рита.
— Ща, управлюсь!
Я наживил червей, закинул обе удочки. Поплавки встали ровно, чуть покачиваясь на мелкой ряби. Хорошо.
Вернулся к Рите и вдруг поймал её смеющийся взгляд. Она смотрела на меня, и только тут я заметил, что стою перед ней в одних семейках, синих с чёрными полосками, пресекающимися в квадратики.
Рита прыснула, прикрыв рот ладонью.
— А ты чего, плавки не надел?
— Где? — я развёл руками. — В поезде, что ли? А дома как-то не подумал...
Она засмеялась громче, запрокинув голову, и я залюбовался ею, как она умеет смеяться, открыто, по-детски.
— А у меня, между прочим, купальник в сумке! — она кивнула на свою спортивную, с олимпийскими кольцами.
— Ну ты запасливая, — усмехнулся я, присаживаясь на траву.
Рита уже ловко орудовала ножом. Резала хлеб — не давила, а пилила, держа буханку снизу, пальцы под самым лезвием. Умело, по-хозяйски.
— Откуда так умело хлеб режешь? — спросил я, принимая ломоть.
— Мать научила, — пожала плечами. — Она говорит: настоящая женщина должна уметь всё в доме.
— Хорошая у тебя мать…
Я откусил кусок. Рядом на газете лежала курица, разобранная на части, посыпанная солью из спичечного коробка.
Пахло едой, водой и рыбой. Где-то за спиной, на плотине, загомонили пацаны — кажется, у кого-то клюнуло. Солнце припекало, по воде бежали блики, а в небе, высоко-высоко, кружили чайки.
— Хорошо-то как, — выдохнула Рита, жуя крылышко. — Аж не верится!
Я кивнул, глядя на поплавки. Один из них дёрнулся, но сразу замер.
— Научишь? — спросила она, кивая на удочки.
— А как же, — я обернулся к ней. — Твоя телескопическая, следи за ней. А я буду на это рыгало ловить.
— Ну ты и сказал! Я и слова такого не слышала!
Когда поели, Рита отряхнула руки, поднялась и подошла к воде. Ополоснула ладони, глянула на меня, потом достала из сумки яркий синий купальник.
— Пойду в кустики переоденусь, — сказала она, кивая в сторону зарослей.
— Как ты так говоришь красиво… кустики. Тебе помочь там? — ляпнул я.
Она фыркнула, закатила глаза:
— Если ты мне будешь там помогать, то у тебя и удочки утащат! И добавила с иронией: за поплавками вон смотри!
— Если что, кричи! — добавил я вслед.
— Да ты услышишь сразу! — донеслось с иронией уже из-за кустов.
Я усмехнулся и перевёл взгляд на удочки. Поплавок на моем самодельном удилище дёрнулся, ушёл под воду, вынырнул и снова нырнул. Я подхватил удилище, подсёк. В руках забилось упругое, живое. Карась… Небольшой, грамм на триста, золотистый, с тёмной спинкой, отчаянно молотил хвостом по траве.
— Ага, попался! — я снял его с крючка, огляделся. Кукан нужен.
Сломал длинный ивовый прут, завёл карасю в жабры. Затянув петлёй на конце кусок ветки, воткнул рогульку в мокрый песок у воды. Рыба заходила на кукане, плескаясь у берега.
Только управился, моя удочка опять дёрнулась. Ещё один карась, чуть побольше. Насадил следом.
Из кустов вышла Рита. Волосы растрепались, купальник сидел ладно, подчёркивая фигуру. Синий, на завязках. Она увидела, как я нанизываю на кукан второго карася, и руки в бока упёрла.
— Вот ты хитрый! — притворно возмутилась она. — Пока я переодевалась, ты уже вон сколько натаскал!
— Ну я же тебе лучшую удочку отдал! — я развёл руками, кивая на телескопическую, мирно лежащую на рожках.
— Ну вот, опять! — она засмеялась. — Ты как знал, что на корявую лучше клюёт!
— Да ты же сама с неё смеялась! — я шагнул к ней. — Хочешь, давай поменяемся?
— А давай! — она подошла, взяла мою корявую палку, я сел на её место у телескопа.
Не прошло и минуты, как Рита взвизгнула:
— Ой! Клюёт! Сильно!
Я обернулся. Она вцепилась в удилище обеими руками, поплавок ушёл под воду, леска натянулась струной.
— Подсекай! — крикнул я.
Она дёрнула, неловко, но крючок засел. Рита закричала, заохала, пятясь от воды, и через несколько секунд на траве запрыгал крупный карась, золотой, тяжёлый.
— Ой! Ой! — она подпрыгивала рядом, боясь прикоснуться. — Большой какой! С кило, наверное!
— С полкило, — усмехнулся я, снимая рыбу с крючка и насаживая на кукан. — Но для первого раза — отлично! Крупнее моих!
И тут телескоп, закинутый мной поглубже, дёрнулся так, что удилище чуть не улетело в воду. Я метнулся, схватил. В руках заходила тяжёлая, мощная дуга. Леска звенела, резала воду.
— Ого, — выдохнул я. — Что-то большое...
— Тащи! — Рита подбежала, замерла рядом.
— Потихоньку надо, не рвать... — я начал вываживать, подтягивая рыбу ближе. Руки тряслись от волнения.
Из воды, у самого берега, показалась тёмная спина, мощный хвост ударил по воде, обдав нас брызгами. Карп! Настоящий, огромный, килограммов на пять-шесть, боролся отчаянно, мотал головой, пытаясь сорваться.
— Мужики! — заорал я в сторону плотины. — Подсак есть?
— Нету! — донеслось оттуда. Пацаны повскакивали, глазели на наш берег.
— Держи удочку! — я сунул телескоп Рите. — Я его сейчас руками на берег выкину!
— Я не удержу! — она ахнула, чувствуя, как мощные рывки передаются в руки. Леска натянулась до звона.
— Удержишь! — крикнул я и кинулся в воду.
Карп метался у ног, я попытался подхватить его снизу, но он был скользкий, мощный, рванулся, оттолкнулся хвостом от моего колена, и в тот же миг леска ослабла. Крючок вылетел из воды, а карп, взметнув хвостом веер брызг, ушёл в глубину, растворился в тёмной воде.
Я замер по пояс в воде, тяжело дыша.
— Ушёл? — растерянно спросила Рита. Она стояла на берегу в купальнике, с удочкой в руках, и лицо у неё было такое озадаченное, по-детски обиженное, что я не знал, смеяться или плакать.
— Ушёл, — выдохнул.
— Вы кто такие, что ловите в запрещённом водоёме рыбу? — раздался с плотины грозный окрик.











Я вздрогнул, обернулся. Мы так увлеклись, что не заметили, как на плотину въехал тяжёлый мотоцикл с коляской, и от него к нам уже спускался мужчина. Лет тридцати пяти, спортивный, поджарый, в спортивных штанах и майке, открывающей крепкие загорелые плечи. Шёл уверенно, по-хозяйски.
Я выбрался на берег, натянул мокрые семейки повыше.
— Мы к Самариным приехали, — выпалил я.
Мужчина остановился, прищурился, оглядел меня, Риту в купальнике, наших карасей на кукане, разложенную еду.
— Ну я Самарин, — сказал он уже спокойнее, но в голосе чувствовалась сталь. — Дмитрий. Что дальше?
— Димитрио, — спокойно сказал я, глядя ему в глаза. — Тебе привет от Жеки с Донбасса.
Он замер. Лицо его изменилось. Настороженность сменилась чем-то другим, более тёплым, понимающим.
— А вот это другое дело! — сказал он обрадованно. — Так что вы здесь делаете сейчас?
Я развёл руками, всё ещё в азарте после схватки с карпом:
— Как что? Рыбу ловим!
Он глянул на наш улов, на кукан с карасями, на меня, мокрого, на Риту, и снисходительно улыбнулся.
— Ха! Разве это рыба? — он шагнул ближе, хлопнул меня по плечу тяжёлой ладонью. — Пошли. Я сейчас вас отвезу на настоящую рыбалку.
— Ща, шмотки соберём!
— Вы не одевайтесь! А то будете мокрые!
— А что это за рыбалка такая? — спросил я, но начал складывать одежду в сумку.
— Узнаете… и называйте меня просто Дима, — усмехнулся он, но тут же добавил, глянув на меня с лёгким прищуром: — Но при лагерных — Дмитрий Иванович. Поняли?
Я кивнул, хотя не до конца понял, но решил не уточнять.
Рита сгребла остатки еды в сумку, я выдернул из песка кукан с карасями, смотал удочки. Дима стоял, наблюдая, и когда я сунул ему в руки корявую самодельную палку, он покрутил её, покачал головой и улыбнулся. Широко, по-доброму.
— Ну вы даёте, — только и сказал.
Мотоцикл стоял на грунтовке, съехавший с плотины. Тяжёлый, с коляской, выкрашенный в чёрный. Рита устроилась в коляске, я оседлал заднее сиденье, вцепившись в дугу-держатель.
Дмитрий дёрнул ногой заводную лапку. Мотор кашлянул, чихнул, и заурчал. Глухо басовито, будто проснулся большой зверь.
— Держитесь! — крикнул он через плечо, и мотоцикл рванул. Несмотря на вес, он мощно набирал ускорение.
Мы понеслись почти вдоль самого берега. Справа мелькала вода, слева деревья, трава. Ветер бил в лицо, Рита в коляске держала удочки и что-то кричала мне, но слова уносило назад. Я только видел, что она смеётся, придерживая волосы рукой.
Через километр, может, меньше, между деревьями показалось длинное здание. Одноэтажное, побеленное, с покатой крышей и множеством дверей
— то ли складские помещения, то ли бытовки.
Услышав рёв мотора, из здания вышли двое мужиков. Оба предпенсионного возраста, в рабочем, один в кепке. Они махнули нам приветственно, спокойно, как старым знакомым. Затем направились к столу с лавочками под раскидистым деревом.
Дима притормозил, заглушил мотор. Тишина хороша после рева двигателя, только птицы щебетали да вода плескалась где-то за деревьями.
Мы подошли к столу. Дима поздоровался с мужиками за руку. Коротко, крепко, по-свойски. Я тоже протянул ладонь, представился. Мужики кивнули, оглядели нас с любопытством, но вопросов не задавали.
Дима тем временем достал из коляски тряпичную сумку. Выудил из неё две бутылки. Каждая закрыта пластмассовой пробкой. Внутри плескалась прозрачная жидкость. Поставил на стол. Потом выудил кусок колбасы, замотанный в газету.
— Располагайтесь, — кивнул он на лавку.
Откуда-то сбоку, благодаря мужикам, появились стаканы.
Дима развернул газету на столе, придавил края бутылками, чтоб не сдуло. Достал нож, и в несколько движений нарезал колбасу кружочками. Хлеб тоже пошёл под нож толстыми ломтями.
Разлил. Прозрачная жидкость плеснулась в гранёные стаканы, запахло чем-то резким. незнакомым.
— Давайте, мужики! — Дима поднял стакан, глянул на нас с весёлым прищуром.
Я замешкался. А вот те двое, Витёк и второй, молчаливый, подхватили дружно, без раздумий.
Дима глянул на меня, усмехнулся краем рта:
— А ты чего тушуешься? Бурячиха же! Свекольная, своя. Попробуй! Как мёд!
Я покосился на Риту. Она сидела рядом, чуть напряжённая, но держалась. Взгляд её говорил: Ну давай, неудобно. Я вздохнул, взял стакан. Чокнулись под звон стекла.
Выпил залпом, стараясь не нюхать.
И сразу понял, что зря. Горло схватило огнём, по пищеводу покатился ком, который хотелось вытолкнуть обратно. Вкус был... отвратительный.
Сладковато-гнилостный, с резким спиртуозным хвостом, от которого свело скулы.
— Ну как? — подался вперёд Дима. — Хороша бурячиха?
Я закашлялся, проморгался, глянул на него честными глазами:
— Если честно... хуже, чем средне.
В мозгу вертелась фраза Ипполита из Иронии судьбы: ну и гадость эта ваша заливная рыба, но я прикусил язык.
Дима расхохотался, хлопнул ладонью по столу:
— Ничего, привыкнешь! Зато от неё голова не болит! Проверено.
Увидев наши с Ритой лица — у меня, наверное, перекошенное, у неё вежливо-обалдевшее, он добавил уже мягче:
— Да ладно, я спортсмен вообще-то. Тренер... Это я так, за компанию, чисто символически. Ну и шучу, конечно!
— Да я уже понял, что ты шутник! — сказал я с иронией. — На дамбе нас развёл красиво!
— Ну да… есть такое, — сказал он довольно.
Он откусил хлеба, пожевал, перевёл взгляд на седоватого:
— Витя, ну как дела?
Витёк — мужик лет пятидесяти, коренастый, с крепкими руками и хитроватым прищуром, почесал небритую щеку:
— Да что... — махнул рукой. — Повадился ночью на макушатники Постольник ловить. Тягает рыбу втихаря. Не могу поймать никак.
— А ты что? — Дима отломил хлеба.
— В бинокль вижу, вроде он. Силуэт знакомый. Плывём с Семёнычем — убегает, падла. И вопрос: куда рыбу девает? Неужели сам всё жрёт?
Мы с Ритой переглянулись. У неё было такое лицо, будто она спрашивала: куда мы попали, и где наши вещи, и как быстро отсюда можно уйти. Я только плечами пожал — мол, сам в шоке, но отступать поздно.
— Ладно, Витёк! — Дима встал, потянулся. — Я катамаран возьму на полчасика! Покажу ребятам хозяйство.
— Бери... — Витёк пожал плечом, махнул рукой в сторону воды.
Дима кивнул нам, поднимаясь:
— Пошли.
Оставив сумку на лавочке, мы двинули за ним. Обогнули длинное здание, спустились к воде, и тут я увидел то, что Витёк назвал катамараном.
Странная серая конструкция покачивалась у самодельного причала. Он и вправду был на двух длинных поплавках. По обеим сторонам железные ребристые дорожки, похожие на понтоны, а между ними, в центре, конусный бункер. Всё стало ясно, это кормораздатчик.
Дима легко запрыгнул на одну из дорожек, прошёл вперёд за небольшой, но высокий руль. Сидений тут не было. Мотор кашлянул раз, другой, и заурчал ровно, уверенно.
— Заходите! — крикнул он, протягивая руку Рите. — Держитесь за поручни!
Мы взошли. Сначала Рита, ловко, по-девчачьи. Потом я, по-мужски тяжело переставляя ноги. Катамаран качнулся, но устоял.
Дима отвязал верёвку, оттолкнулся от причала. Мотор набрал обороты, и мы неспешно, плавно поплыли от берега, разрезая тёмную воду. В лицо дохнуло свежестью, запахом тины и рыбы. Сзади таял берег, впереди открывалась бескрайняя гладь озера. Урча двигателем, катамаран неспешно плыл на середину.
Когда вышли почти на середину, Дима сбавил ход. Мотор затарахтел тише, катамаран почти замер на тёмной глади. Вокруг, насколько хватало глаз, только вода и небо, и тонкая полоска берега где-то далеко.
Дима развернулся, ловко работая румпелем, и наклонился над бункером. Щелчок — и снизу, из-под днища, пошла вибрация. Низкий гул пронзил воду, лодку затрясло мелкой дрожью.
— Смотрите! — вдруг вскрикнула Рита, вскинув руку.
Метрах в десяти от катамарана вода взорвалась. Огромная серебристая туша вылетела в воздух, изогнулась дугой, сверкнула чешуёй на солнце и с тяжёлым плеском рухнула обратно, подняв тучу брызг.
— Толстолоб, — довольно сказал Дима. — Кил на пятнадцать!
И тут началось.
Следующая рыбина вылетела прямо рядом с бортом, ударилась о край бункера и, кувыркаясь, шлёпнулась на железную дорожку у моих ног. Массивная туша забилась, заходила ходуном, скользкая, тяжёлая, живая.
— Лови его! — заорал Дима, хотя я и так уже нагнулся, пытаясь ухватить.
Рыба выскальзывала из рук, молотила хвостом, норовя соскользнуть обратно. Килограмм на десять, не меньше. Скользкая, как намыленная.
Пытался ухватить под жабры, услышал, как резануло неприятно кожу. Махнув мне на прощание хвостом, толстолоб нырнул в пучину озера.
Один ударился в стенку бункера и его немного оглушило. Получилось схватить его внизу жабр, сдавив их пальцами с двух сторон, словно в тисках. Следующего удержал за хвост, и через плечо закинул в бункер. Дима не отставал. Он стоял спереди и у него было больше пространства и выше борт. 
— Ааа! — закричала Рита с другой стороны. — Мне в ногу прилетел!
Я обернулся. Она отпрыгивала от борта, потирая ушибленное место, а у её ног уже бился ещё один толстолоб, поменьше.
Всё вокруг пришло в движение. Рыбы вылетали из воды со всех сторон. Одни бились о борт бункера, другие шлёпались прямо на сходни. Воздух наполнился плеском, криками чаек, которые слетались на пир, и нашими воплями.
Я схватил очередного толстолоба. Скользкого, мощного, он выгибался, норовил вырваться. Прижал к груди, чувствуя, как чешуя впивается в кожу, и закинул в бункер.
Рыбы вылетали всё выше, всё отчаяннее. Штуки четыре залетели в бункер сами, глухо ударяясь о стенки.
Я уже порезал пальцы в двух местах, но не чувствовал боли. Азарт захлестнул с головой. Дима работал рядом, и мы двигались слаженно, как команда: поймал — бросил, поймал — бросил.
— Ааа! — вдруг заверещала Рита так, что я подскочил. — Я одного поймала! Вов! Иди забери!
Я обернулся и чуть не рассмеялся, несмотря на адреналин. Рита стояла, широко расставив ноги. В мокром купальнике, с прилипшими к лицу волосами, и изо всех сил прижимала к краю бункера... стопой. Босой ногой она придавила голову толстолоба к железу, а рыбина, огромная, не меньше других, хлестала её хвостом по мокрым ногам.
— Держи! — крикнул я, перескакивая к ней.
Рыба билась, Рита верещала, но не отпускала. Я подхватил рыбину и зашвырнул в бункер. Рита выдохнула, отступила на шаг, глядя на свои мокрые ноги.
— Ты видела? — воскликнул я. — Ты поймала!
Дима выключил вибратор раздатчика, и рыбы почти перестали вылетать из воды.
Он развернул катамаран и наш рыболовный траулер двинулся к берегу.
Мы стояли на палубе, тяжело дыша. Мокрые, в чешуе, я с порезанными пальцами.
— Ну что, побывали на настоящей рыбалке? — Дима усмехнулся.
— А то! — довольно ответила Рита.
Она улыбалась, разглядывая свои мокрые ноги, и в глазах её не было ни капли страха.
— Только вы ловили рыбу руками, а я поймала ногами!
— Аха, ха! — Дима зашёлся смехом, повернулся. — Женщины всегда ловят ногами!
— Так она же большая! — озадаченно проговорила Рита.
— Аха, ха! — Дима аж застучал ладонью по рулю. — Какого-нибудь лушпайку и руками можно взять! А вот крупную рыбу? Только ногами! А, ха, ха!
Мы смеялись тоже, потому что шутка была с намёком. Рита смеялась искренне, без обид. И это хорошо. Она понимает юмор. Значит, с этим проблем не будет. Другая бы обиделась, что зацепили её корону. Но у Риты короны я пока не замечал.
 Подплыли к тому же месту, у длинного здания. Дима ловко соскочил на доски причала, намотал верёвку на ржавую железную трубу, врытую в землю.
— Вы пока тут побудьте, — бросил он, отряхивая мокрые штаны. — Я сейчас на машине приеду. На касике мы эту рыбу не перевезём.
Он широко зашагал к мотоциклу:
— Слушайте, я удочки заберу! — он закинул в коляску телескоп, повернулся, держа в руках деревянную. — Эта так не войдёт, давайте я из неё складную сделаю!
— Это как? — удивился я.
— Да ща начну, а дома доделаю! — Дима переломил удочку пополам и с довольной улыбкой сложенную вдове сунул в коляску.
Рита проводила его взглядом, повернулась ко мне. Поправила намокшие волосы, откинула их назад. На щеках румянец после рыбалки, глаза блестят.
— А знаешь что? — вдруг сказала она. — Пошли пока купаться!
Я глянул в сторону стола под деревом. Мужики сидели всё там же. Витёк, второй, молчаливый, перед ними бутылка уже заметно опустела. Витёк что-то рассказывал, размахивая руками, второй кивал. Было ясно: пока в бутылках не кончится или кто-то не свалится спать, они оттуда не встанут. Сумка стояла возле них.
Мы спустились к воде чуть левее причала, где лодки и катамаран не мешали. Берег здесь пологий, удобный. Гравий, мелкие камушки, чистое дно. Рита первой зашла в воду, охнула, но пошла дальше.
— Ой, тёплая! — обернулась она. — И правда тёплая!
Я зашёл следом. Вода приятно обволакивала, смывая пот, рыбную слизь, усталость. Рита уже плавала. По-собачьи, неумело, но с удовольствием, фыркала, отплёвывалась.
— А дно пологое! — довольно сказала она. — Здесь я точно плавать научусь!
Я подошёл ближе, обхватил её в воде за талию.
— Давай я тебя поучу!
— Не надо! — она стала брызгать на меня водой, загребая её ладонями, встала ногами на дно.
Я притянул её ближе к себе, хотел поцеловать. Она упёрлась ладонями мне в грудь, отстранилась, и… неужели покраснела? Сквозь загар и воду было видно, как щёки налились румянцем.
— Ты что? — шепнула она, косясь на берег. — Вон же сидят!
Я глянул. Мужики сидели спиной к нам, увлечённые разговором, но стоит махнуть рукой, они увидят.
— Да ты краснеешь, — усмехнулся я.
— Да нет, ты что! — она отвернулась, пряча лицо. — Вовка!
— Ну… Учись! — нырнул и пошёл на глубину, цепляя руками дно. Плыл под водой долго, пока не стал заканчиваться воздух. Вынырнул уже далеко от берега. Рита стояла и ждала, когда я появлюсь. Увидев, что вынырнул, она вновь начала свои занятия по плаванию. А мне хотелось плыть дальше и дальше от берега. Вообще так заплывать опасно, потому что при нагрузке может свести судорогой мышцу. Но вода тёплая, тело тренировано. Да и я мог плыть на спине как одними руками, так и одними ногами.
Рита уже стала махать мне, чтобы я возвращался. Когда я уже подплывал к ней, она просто стояла по грудь в воде.
— Ты сдурел туда заплывать? — спросила она обиженно.
— Да захотелось понять, насколько зыбка наша жизнь. Когда ты далеко от берега…
С берега загудел сигнал машины. Сбоку здания на асфальте уже останавливалась желтоватая жига. Мы и не слышали, как Дима подъехал. Видно, бесшумно скатился с пригорка на нейтралке. Дверца открылась, и оттуда, уперев руки в бока, вышел наш гостеприимный хозяин.
— Вы что, — гаркнул он, и в голосе его звенела напускная строгость, — купаетесь в запрещённом водоёме? А рыбу чем там ловите? Руками или ногами?
Мы переглянулись. И тут же оба прыснули.
Рита засмеялась первой. Я подхватил. Дима стоял на берегу, пытаясь сохранить серьёзное лицо, но губы его предательски дрожали, растягиваясь в улыбку.
— Вылазьте давайте, — махнул рукой. — Рыбаки-охотники. Рыбу надо грузить, а они тут купальню устроили!
Мы выбрались на берег, мокрые, счастливые, всё ещё улыбаясь. Рита отжимала волосы, я отряхивался.
Дима открыл багажник своей тройки. На дне был расстелен плотный целлофан, пожелтевший, в разводах, но крепкий. Достав два желтоватых кунжутовых мешка, он махнул мне рукой:
— Пошли рыбу носить.
— Рита! — сказал я через плечо. — Ты принеси сумку в машину и обсыхай на ветру!
Она кивнула, уже подбирая футболку, а мы с Димой двинули к катамарану.
Я запрыгнул в бункер. Внутри ещё бились толстолобы. Тяжело ворочались, хлестали хвостами по металлу, скользкие, обессилевшие после борьбы. Я взял первого, подкинул на руках, Дима подставил мешок, и рыбина шлёпнулась на дно.
— Давай, давай! — торопил он. — Не люблю возню на виду.
Я накидывал рыбу в мешок, Дима держал горловину, придерживая коленом. Толстолобы ложились плотно, тяжело. Набрали по две трети. Мешки налились весом.
— Тащи, — скомандовал Дима, и мы, переваливаясь, поволокли первый мешок к машине. Я за ручку, он за дно. Рыба глухо ворочалась внутри.
Сбросили в багажник. Вернулись за вторым.
Так ходка за ходкой. Багажник наполнился до верха, целлофан захрустел под тяжестью.
— Ещё осталась, — выдохнул я, глянув в бункер.
— По полмешка добираем, в салон кидаем, — распорядился Дима
Набрали последние мешки — полегче, но всё равно увесистые. Закинули в салон сзади. Рита уже оделась, стояла у машины, отряхивая волосы.
— Всё, — Дима захлопнул дверцу, вытер лоб рукавом. — Погнали.
— Дай руки помыть и ноги! — я пошёл к воде. Он тоже следом за мной.
Когда я управился, быстро оделся. Уже через минуту тройка взревела и выехала на пригорок, шурша шинами по асфальту.
Я смотрел в окно, переваривая случившееся и глядя, как мелькают сбоку  деревья.
— Слушай, — обратился я к Диме. — Что это было сейчас? Мы загрузились в рыбхозе, как на складе обворованном. И куда мы едем?
Дима вел машину уверенно, одной рукой.
— Кум у меня, — ответил он неспешно, — начальник охраны рыбхоза. А я ему помогаю. Рыбу стерегу, порядок на воде навожу, Постольников этих вылавливаю. Так что мне тут кое-что позволено, — он усмехнулся, глянув в зеркало. — Своя доля за беспокойство. Ну, и делюсь конечно!
Я кивнул, не спрашивая больше. Рита сидела сзади, переглянулась со мной в зеркало, но промолчала.
Через несколько минут машина остановилась возле знакомых ворот у разрисованной хаты.
— Рита, — Дима повернулся к ней. — Иди в дом, Люба там. А нам с твоим поговорить нужно.
Рита глянула на меня, я кивнул. Она взяла свою сумку, вышла, прикрыла дверцу, и скрылась за калиткой.
Дима убрал руку с руля, повернулся ко мне всем корпусом. Постукивал пальцами по пластику. Не нервно, с расстановкой.
— Ну, рассказывай, — сказал он негромко. — Что тебя сюда занесло и что тебе нужно.
Я посмотрел на него. В глазах его спокойствие и привычка разбираться с людьми быстро, без лишнего.
— Да проблемы у меня дома…
— В бегах, что ли?
— Нет, но на меня там охотятся. Кое-кого из богатеньких зацепил.
— Понятно, — он смотрел куда-то вдаль. — И надолго ты?
 — Не знаю… Возможно, до самой армии, если можно будет. Ну и Жека говорил, что денег можно будет здесь заработать.
— Денег, конечно, заработаешь. Не лентяй вроде. Можешь и хорошие деньги поднять, если подфортит.
— Ладно, — Дима хлопнул дверцей, выходя. — Пошли во двор, потом продолжим.
Я вышел следом. Мы зашли за калитку.
И остановились…
Во дворе, у будки, стояла Рита. И рядом с ней, уперев большую голову ей в ладонь, замерла московская сторожевая. Та самая, что заливалась лаем при нашем первом появлении. Рита гладила её по широкой спине, по лохматой холке, и собака имела довольный вид, подставляясь под ладонь.
— Рита! — вырвалось у меня. — Ты же для него чужая! Он же...
Услышав мой голос, пёс зарычал, он как-то не злобно.
— Тихо, Граф! Свои… Вообще-то он закрытый был! — удивлённо произнёс Дима, останавливаясь рядом. — Граф кого попало не подпускает.
Рита обернулась, улыбаясь:
— А я его выпустила. Через дверцу с ним пообщалась. Он нос высунул, понюхал, я поняла, что не укусит. Ну и открыла дверцу...
Собака, услышав голоса, подняла голову, глянула на Диму, на меня, и снова ткнулась мордой в Ритину ладонь.
Дима покачал головой, усмехнувшись:
— Ну, девка, ты даёшь.
А я смотрел на Риту, на её спокойное лицо, на то, как уверенно она стояла рядом с огромным псом, и в который раз удивлялся этой девчонке.
Дима открыл ворота, запрыгнул обратно за руль. Машина уркнула и заехала во двор, оставив за собой облачко выхлопа. Я огляделся. Граф всё ещё стоял рядом с Ритой, положив голову ей на бедро, и только лениво повёл ухом в мою сторону.
— Иди уже, — Рита усмехнулась, видя, что я топчусь на месте. — Он добрый.
— Добрый, а лает как танк, — буркнул я, но шагнул ближе. Пёс глянул на меня равнодушно, даже хвостом не вильнул.
Дима кивнул нам и скрылся в доме. Рита повернулась ко мне, поправила всё ещё влажные волосы:
— А что дальше? Мы здесь жить будем или где?
Я пожал плечами, глядя на разрисованную хату, на добротный забор, на пса, который уже вовсю терся мордой о Ритину ладонь:
— Понятия не имею. Посмотрим, что Дима скажет.
Дверь открылась, и на крыльцо вышел хозяин, уже в другой одежде, рабочей. Старые спортивные штаны, застиранные до серизны, клетчатая рубашка с закатанными рукавами, на ногах потёртые сандалии. За ним, вытирая руки о передник, выглянула Люба.
— Ну что, — Дима спустился во двор, оглядел меня с ног до головы. — Какой у тебя размер?
— Сорок пятый, — ответил я.
Он кивнул, протянул мне штаны, рубашку и сандалии:
— Эти растоптаны, должны подойти. Переодевайся, пошли рыбу разгружать.
Потом повернулся к Любе, кивнул на Риту:
— Вот тебе помощница, забирай на хозяйство пока.
Люба расплылась в улыбке:
— А это хорошо! Сейчас будем учиться настоящий плов готовить. Пошли, девонька, руки мыть.
Она подхватила наши сумки, гитару и скрылась в доме, а Люба уже что-то рассказывала ей про рис и баранину.
— А ты за дом иди, — Дима махнул рукой в сторону заднего двора. — Там душ летний. Переоденешься, одежду свою в душе повесь. И давай обратно, работы много.
Я обошёл дом. Летний душ оказался простым: деревянная будка, покрытая толью, железная бочка на крыше, нагретая солнцем. Мыло и шампунь на полочке, на гвоздиках несколько чистых полотенец.
Я быстро переоделся. штаны оказались широкими, но держались на плотной резинке. Рубаха выгоревшая, с чужого плеча, но чистая, пахнущая свежестью. Свою одежду повесил на гвоздь, сандалии натянул. Жмут малость, но ходить можно.
Вернулся во двор. Дима уже таскал рыбу из багажника.
— Присоединяйся, — кивнул он на мешок. — Бери за один конец, потащили в коптильню.
Мы зашли в длинное помещение, стоящее напротив дома. И я остановился.
Коптильня была сделана с толком, по-хозяйски. Вдоль стены несколько закрывающихся плотно железных ящиков. Труба от печки вела к ним. В углу сложенные мешки с опилками и щепой. Пахло деревом и дымком. А в центре, на полу, чернел квадратный проём. Я подошёл ближе и увидел: печка сделана будто в подвале, в большой выемке ниже уровня пола. К ней вели три крутых ступени, выложенные красным кирпичом. Сама печь массивная, с тяжёлой дверцей. От коптильных шкафов труба уходила в потолок. Возле разделочного стола стояли две жестяные ванны, в которых он уже успел натаскать рыбы. 
— Понял? — Дима поставил мешок в ванну, выпрямился. — Тяга снизу идёт, дым через рыбу тянется, в трубу уходит. Он показал на металлические конструкции вдоль стены, похожие на шкафы, с плотными дверцами и решётками внутри. — Загружаешь рыбу, закрываешь. Часа четыре коптишь, и готово. Холодное копчение.
Я оглядывался:
— Сам построил?
— А то, — Дима усмехнулся, постучал костяшками по чугунной дверце печи. — Это мои деньги! Ещё и мясо копчу! Директрису столовой таскаю, она мне по дешёвке свинину скидывает. А я копчу и на рынке в три дорога идёт.
— Так ты продаёшь его, что ли? На рынке?
— Зачем? — он усмехнулся. Есть люди, которые тоже хотят заработать. Вообще я гамузом сдаю… Добрым людям!
Когда перенесли всю рыбу, он достал первого толстолоба, взвесил на руке:
— Ну что, учиться будешь? Рыбу разделывать и солить?
— Показывай, — сказал я, подходя ближе.
— Ну, сначала его нужно выпотрошить и обмыть…
Мы принялись за рыбу.
— Смотри, — Дима взял нож. — Главное, это руку набить. Рыба крупная, целиком не просолится, внутри сопреет. Потому нужно надрезать или пластовать.
Он стал показывать мне всю технологию разделки и засолки.
— Твоя очередь, — он протянул мне нож, рукояткой вперёд. — Не спеши, но и не тяни. Рыба свежая не любит ожидания.
Я взял толстолоба поменьше, положил на доску. С его подсказками кое-как справился.
— Ничего, — Дима взял мою руку, поправил хват. — Первые пять штук будут корявые. Потом рука запомнит.
Я взял следующего. Пошёл легче. Ещё одного — уже уверенней. Дима тем временем солил: насыпал на дно ящика крупную серую соль, укладывал филе кожицей вниз, пересыпал, сверху — ещё слой. Рыба ложилась ровными рядами, пахло солью, свежей кровью и рыбьим нутром.
— Завтра есть партия на копчение, — Дима выпрямился, вытер нож о штанину, — зарядим коптильню. Будешь тут крутиться. Первая твоя работа, можно сказать.
Он усмехнулся, но глаза смотрели серьёзно.
— Работать будешь сразу на две коптильни. У меня тут одна, у соседа вторая, такая же. Но тоже моя. Просто ты понял, от властей всё-таки нужно шифроваться. Так что работы хватит, не заскучаешь. А по вечерам идём на воду. Помогать будешь, охранять.
— Охранять? — я отложил нож.
— А ты думал, Постольник этот сам пропадёт? — Дима взял очередную рыбину, взвесил на руке. — По ночам сети вытаскивают, рыбу ворованную увозят. Берег большой. Так что помогать будешь. Не всегда, но придётся мотаться.
Когда с рыбой управились, ящики с солью убрали в угол, стол отскребли, доски промыли. Я облегчённо выдохнул и сразу пошёл в душ. Стянул пропахшую чешуёй рубашку, скинул штаны. Дима крикнул вдогонку:
— Грязное у дверей сложи, Люба вечером постирает.
Летний душ принял меня теплом. Вода в бочке за день нагрелась, лилась из душа мягкая, как парное молоко. Я смывал с себя рыбную слизь, пот, соль… Всё, что налипло за этот длинный, странный день. Подставил голову под струю, закрыл глаза. Слышал, как где-то за стеной перекликаются гуси, как ветер шевелит листву на яблонях.
Когда вышел, во дворе уже кипела жизнь. Дима грузил в багажник два больших термоса. Зелёных, с блестящими крышками, какие в столовых бывают. Рита вынесла из дома наши сумки, гитару, укладывала в салон.
— Куда мы? — спросил я, подходя.
Рита пожала плечами, развела руками:
— В лагерь, говорит. Я ничего не понимаю.
Увидев меня, Дима сразу двинулся в душ.
Мы стояли, недоуменно глядя друг на друга. Едем в какой-то лагерь с вещами. Пионерлагеря ещё не открыты, движение начнётся в июне.
— Да что-то тут необычно всё… — я улыбнулся Рите и пошёл открывать ворота, сторонясь Графа. Но он только поглядывал на меня подозрительно, повесив хвост. 
Дима выскочил из душа быстро. Мокрый, в своих любимых спортивных штанах, вытирая голову полотенцем.
— Готовы? — бросил он, кидая полотенце на крыльцо.
— Готовы, — я пожал плечами. — Но куда мы едем? Позвольте поинтересоваться!
Дима ухмыльнулся, открыл переднюю дверцу:
— Туда, где вы будете жить. Нет, конечно, иногда и здесь будете ночевать, но там теперь ваше гнёздышко. По коням!
Мы загрузились. Я на переднее, Рита с гитарой и сумками сзади. Машина выкатилась со двора, свернула не в сторону рыбхоза, а левее, по грунтовке, что вилась вдоль лесополосы.
— Так, а что это за лагерь? — всё-таки спросил я.
— Я сам добился, — сказал Дима, ведя машину одной рукой, — чтобы сделали этот лагерь. Для детдомовских. Каждое лето тут, представляешь? Я зарплату получаю, а детвора хоть нормально отдыхает. Не все сразу, по очереди. Месяц одни, месяц другие. А я им тут преподаю лёгкую атлетику и держу в дисциплине.
Он говорил с гордостью, и я смотрел на его профиль. Крепкий, волевой, и не верилось, что он таскает рыбу, строит коптильни и возится с детьми.
Машина выехала на асфальт и вынырнула из-за деревьев. Впереди, у самой воды, открылась широкая площадка, укрытая асфальтом. Белое длинное здание с множеством окон, за ним в ряд деревянные домики. Аккуратные, с треугольными крышами, с крылечками. Вид у них, будто они сказочные. Ухоженные, крашеные голубой краской, с белыми наличниками.
На асфальтированной площадке перед зданием, услышав шум мотора, уже стояли мальчишки и девчонки. Человек десять, лет по четырнадцати-пятнадцати. Как только машина остановилась, они подались вперёд, но не бросились, не загалдели. Ждали.
Дима вышел первым. И я увидел, как изменились лица ребят. Не то чтобы вытянулись, а стали внимательными, уважительными. Кто-то кивнул, кто-то сказал: Здравствуйте Дмитрий Иванович… Негромко, но слышно. Парень в выцветшей футболке шагнул вперёд, готовый принять распоряжения. Девчонки сбились в кучку, но смотрели с тем же — не страхом, нет, признанием. Понятно было сразу: здесь он не просто начальник. Здесь он непререкаемый авторитет.
Дима оглядел всех, кивнул коротко, по-своему, и обернулся к нам:
— Вылазьте. Знакомиться будете.
Мы забрали вещи из машины. Я перекинул гитару через плечо, взял обе сумки. Рита хотела помочь, но я мотнул головой — сам.
— Ребята! — сказал Дима. — Это Вова и Рита. Они у нас на озере будут отдыхать. 
Дима кивнул в сторону ряда домиков:
— Крайний ваш. Располагайтесь.
Мы пошли по вытоптанной тропинке. Домик оказался в самом конце, у самой кромки леса. Крылечко, две ступеньки, дверь с железной ручкой.
Я открыл дверь, пропустил Риту вперёд.
Внутри было простенько, но чисто. Стены из струганных светлых досок, две кровати вдоль боковых стен, застеленные тонкими одеялами в голубую клетку. У стены посередине приютился небольшой столик, накрытый клеёнкой. Два окошка смотрели в разные стороны. Одно на лагерь, другое в лес. На них висели простенькие белые занавески с мелкими рюшечками, самодельные, но аккуратные. Пахло сухим деревом, чуть-чуть краской.
— Вот тут будете жить, — сказал Дима с порога. — На улице уже тепло, светло, мухи пока не кусают. Я по делам, а вы располагайтесь. Умывальник на улице, остальное найдёте… У детворы спросите, не стесняйтесь. И да, завтра вам телевизор привезу с антенной…
Я оглянулся:
— А как же лагерь? Учёба же, май не закончился…
— Так они там большой ремонт затеяли, — Дима усмехнулся. — В этом году на месяц раньше приехали, чтоб всё привести в порядок. Так что отдыхайте, высыпайтесь с дороги. А вечером подтягивайтесь на берег к костру. Там и поужинаете.
Он кивнул и вышел, притворив дверь. За тонкой стеной послышались голоса. Пацанва налетела, загалдела:
— Дмитрий Иванович! На озеро! Купаться! А когда?
Голос Димы, строгий, но без злости:
— Дайте сейчас дела порешаю. Всё будет, потерпите.
— Строго он тут их держит, — сказал я, ставя сумки на пол.
— А по-другому и нельзя, — Рита присела на край кровати. — Детвора возле озера. Если сами купаться будут, утонуть кто-нибудь может. Тут за всеми глаз да глаз нужен.
Я осмотрелся. Взгляд упал на дверь. С внутренней стороны, чуть выше ручки, висел небольшой засов. Самодельный, но крепкий. Странная деталь для лагерного домика. Я тронул его пальцем — ходил туго, но надёжно. Поставлен давно, не вчера.
— Мальчики! Дмитрий Иванович сейчас занят! Неужели не ясно? — раздался с улицы женский голос, молодой, с приятной хрипотцой.
Я откинул край занавески, выглянул в окно.
На площадке перед длинным зданием стояла женщина. Лет двадцати пяти, может, чуть больше. Высокая, тонкая в талии, но с крутым бедром, обтянутым тёмными брюками. Волосы — тёмно-русые, пышные, падали на плечи. Лицо правильное, скулы высокие, глаза яркие, даже отсюда видно. Футболка белая, простая, но на ней сидела так, что я понял: знает себе цену. Она разводила руками перед пацанвой, осаживая их, и те слушались, отступали, но не расходились.
— Вона чо, — сказал я, не оборачиваясь. — Теперь понятно, зачем тут засов на дверях. Сдаётся мне, нам Дима своё гнёздышко уступил.
А про себя подумал: Дима, однако, ходок ещё тот…
Рита не ответила. Я обернулся. Сумки стояли у стола, гитара в углу. Она сидела на краю кровати, сцепив пальцы на коленях. Смотрела в пол.
Я сел на другую кровать, напротив. Помолчал.
— Не жалеешь? — спросил. — Что поехала?
Она мотнула головой. Потом подняла глаза:
— Вов… Нам нужно определиться. Кто мы друг для друга. Чтобы я знала.
— Ну… — я развёл руками, чувствуя, как внутри что-то сжалось. — Ты моя любимая девушка.
— Нет, — она смотрела в упор, не мигая. — Не девушка. Кто я для тебя… ну… дальше.
— Ну как… — я смутился, почесал затылок. — А ты как считаешь?
Она помолчала. Опустила глаза, потом снова подняла.
— Я хочу, чтобы мы были вместе всегда. По-настоящему. Чтобы я знала, что ты меня не бросишь. Вот как знаешь, бывает, поматросил и бросил… — сказала тихо.
Я замер. Женитьба пока в мои планы не входила от слова совсем. В голове пустота, потом мысли заметались, как испуганная плотва в ведре. Рано, слишком рано, армия, ничего ещё не понятно, не готов, не…
— Нам ещё рано, — сказал я осторожно. — Мне в армию идти. Вообще я ещё не готов…
Она не ответила. Легла на кровать на спину, откинув голову на белоснежную подушку. Смотрела в потолок.
Я хотел сказать что-то, объяснить, но слова не шли. Только тишина в домике, да снаружи голоса детей, да где-то далеко крик чайки.
— Вовчик!
Голос Димы раздался недалеко от домика, громкий, на всю территорию. Я вздрогнул.
— Вовчик! — повторил он. — Быстро сюда!
Я глянул на Риту. Она не шелохнулась.
— Я сейчас, — сказал я тихо. — Вернусь, и мы поговорим. — И добавил от дверей. — Всё у нас с тобой будет хорошо…