Свержение Павла Глава 7. Развитие заговора

Глава 7

С возвращением Палена на пост генерал-губернатора и возвращением двора в Петербург события ускорили свой ход. 1 ноября появляется тот самый указ, который Палену удалось подсунуть Павлу, воспользовавшись редкой для императора минутой благодушного и милостивого настроения – о прощении и возвращении на службу всех отставленных и выключенных военных, немного позже распространённый и на штатских. В столицу потянулись толпы желающих вернуться на службу, многие из которых буквально не имели куска хлеба и промышляли грабежами в окрестностях Петербурга. Первых император принял милостиво, но затем вакансии закончились, искатели мест ему прискучили, и он стал гнать их от себя. В итоге недовольство только умножилось. Разумеется, высшую знать это не касалось. Вернулись Зубовы, иностранные послы доложили своим дворам, что «император принял князя Зубова хорошо». Павел согласился «забыть прошлое», хотя и продолжал поглядывать на князя с недоверием. Это была, кажется, их последняя встреча до роковой ночи с 11 на 12 марта, не считая поздравлений, с которыми знать была обязана являться во дворец по праздничным дням.

Вспоминали ли они свою первую встречу?

С детства Платон Зубов искусно играл на скрипке. Будучи корнетом гвардии слегка за двадцать лет в карауле Зимнего дворца, он решил скрасить скучное времяпрепровождение музыкой и достал любимый инструмент. Современные уставы строго запрещают подобное, и вряд ли тогдашние правила были мягче, но корнет об этом не думал. Однако его пассажам помешало досадное обстоятельство: едва смычок касался струн, из-за двери в такт музыке начинала подвывать собака. Зубов вышел в соседнюю комнату и замахнулся на обнаруженную там левретку смычком. В этот момент появился хозяин собаки — наследник престола Павел Петрович. По свойственной ему подозрительности он тут же объявил, что офицер замахнулся не на собаку, а на него самого.

По иронии судьбы, именно скрипичная игра обратила на Платона внимание сначала Потёмкина, а затем и государыни. Императрица оценила и эффектную внешность красавца, и вскоре вообще была от него без ума. Придворные тогда едко шутили: государыня наконец-то обрела ПЛАТОНИЧЕСКУЮ любовь.

Когда это было? Семь лет длился «случай» Зубова при Екатерине, четыре года – правление Павла, большую часть которого Зубов провёл либо в ссылке под надзором, либо за границей. Всё вместе - одиннадцать-двенадцать лет.

С появлением в конце ноября 1800 года в Петербурге трёх братьев Зубовых роль их сестры, госпожи Жеребцовой в заговоре закономерно сошла почти на нет. Она продолжала устраивать великосветские приёмы, вести разговоры и приглядываться к людям, но теперь изначально мужское дело устройства переворота взяли на себя братья во главе с князем Платоном – главой клана.

В то же время опала императора постигла прежнего главу заговора – графа Панина.  Панин был не согласен с изменениями во внешней политике. Ещё в прошлом году, когда генерал Буонапарте, или Бонапарт, как он предпочёл с некоторого времени называться, совершил государственный переворот, сверг Директорию и сделался одним из трёх консулов. Вскоре к названию должности он добавил слово «Первый», а затем и сделал её пожизненной. Павел расценил эти события как восстановление во Франции монархии если не по форме, то по сути. В этом он был глубоко прав. Нравилась Павлу и личность, и программа нового диктатора, перешедшего к ликвидации разбоев и беспорядков, оставшихся в наследство от выгоревшей революционной эпохи: «Он делает дела, с ним можно иметь дело».

Во Франции тоже были бы рады заключить союз с Россией против Британии, хотя личность Павла оценивали несколько скептически: «Речь идёт о разделе мира между Цезарем (то есть Наполеоном) и Дон-Кихотом (Павлом),» - говорил Талейран. До поры камнем преткновения оставалась занятая французами Мальта. С детства бредившего рыцарскими идеями Павла прельщала идея рыцарского похода всех благородных людей Европы, объединённых в Мальтийский орден, против заразы якобинства. Для этого он самолично встал во главе католического ордена в качестве его гроссмейстера.

Но последнее препятствие к сближению отпало само собой – после осады французский гарнизон на острове капитулировал в сентябре 1800 года, и Мальту захватили англичане.

Панин пытался предотвратить сближение с Наполеоном, написав для этого две записки на имя императора, в которых рекомендовал продолжать борьбу с теперь уже наполеоновской Францией. Но он не имел права личного доклада, которое принадлежало Ростопчину. Тот просто не дал хода запискам Панина, подав свою – с прямо противоположными предложениями. Ту самую, по выражению Павла «мастерски написанную». Разрыв с Англией и сближение с Францией стало реальностью. В качестве первого шага Павел захватил в русских портах британские корабли с экипажами и грузами. Панин в беседе с иностранными дипломатами резко выразился против этой меры, о чём прусский посол граф Лузи послал донесение в Берлин. Депеши практически всех иностранных послов читались, прислуга графа Лузи была подкуплена. Слова Панина в пересказе посла показали Павлу. Последовала немедленная отставка с должности вице-канцлера с переводом из внешнеполитического ведомства в сенат. Через пару недель «вина» Панина чем-то усугубилась, последовала отставка уже подчистую с приказом покинуть столицу. Напрасно Пален пытался осторожно воздействовать на Павла, и самолично, и через Кутайсова – император был непреклонен. Граф Панин должен был выехать в свои деревни. Он поселился под Москвой в Петровско-Разумовском. Для заговора в Петербурге он был потерян.

Внезапно заговорщики понесли ещё одну потерю. Де Рибас, которому не было 50, вдруг заболел и скончался. Для остросюжетного политического боевика – какой можно было бы придумать поворот. Дело в том, что незадолго до этого де Рибас вошёл в милость к императору, замещая приболевшего Голенищева-Кутузова, адмирала 1-го класса, или генерал-фельдмаршала по флоту (двоюродного дяди того Кутузова) с ежедневными докладами. Беспринципный Рибас, возможно, подумал, что незачем искать счастья в заговоре, когда оно и так само идёт в руки. Некоторые действительно считали, что заговорщики отравили Рибаса, пока он не успел их предать. Во всяком случае, им приходилось следить, чтобы в предсмертном бреду не прозвучали признания.

Итак, люди в руководстве заговора почти полностью сменились. Фактическим главой заговора сделался Пален. Идеалистические, малореальные в российских условиях планы дипломата сменились предначертаниями жёсткого, реалистически мыслящего генерала.


Перед Паленом стояла трудная задача, как, во-первых, привлечь к заговору широкую массу гвардейского офицерства, к тому же вовсе не расположенного в большинстве к идее цареубийства, во-вторых, сохранить строгую конспирацию. Второе явно входило в противоречие с первым. В-третьих, необходимо было наконец добиться от наследника решительного согласия на переворот.

Долгие годы спустя, в 1817 году в Митаве (ныне Елгаве), возле которой в своём имении Экау (ныне Иецава)  проживал давно забытый, вышвырнутый из большой политики 72-летний Пален, появился молодой адъютант генерала Витгенштейна, штаб-ротмистр конной гвардии Пестель, которому довелось провести в Митаве больше года.  Революционеры 1801 и 1825 годов сошлись настолько, что Пестель предложил принять старика в тайное общество. Опытный и удачливый заговорщик охотно учил «юнца» правильному устройству заговоров: «Слушайте, молодой человек, если вы хотите добиться цели путём устройства тайного общества – то это глупость. Если у вас есть одиннадцать человек, двенадцатый будет предателем. У меня есть опыт и знание людей.» Пестель, как известно, не прислушался к предостережениям мастера конспирации. Капитан Майборода, которого он вначале втянул в свои финансовые махинации, а затем принял в тайное общество, донёс на него. Были и другие доносчики: генерал Витт, унтер Шервуд. «Зловещее пророчество сбылось», - написал в своих мемуарах доверенный человек Пестеля Лорер полвека спустя.

Как же Пален сумел решить задачу? Все нити он держал в своих руках, рядом с ним стояли Платон и Валериан Зубовы – это была верхушка заговора. Николаю Зубову Пален, по-видимости не совсем доверял, из-за болтливости его жены (дочери Суворова), манере самого графа Николая напиваться и болтать самому с собой на улицах, обращая на себя внимание прохожих. Вдобавок, Павел относился к Николаю Зубову значительно лучше, чем к его братьям и часто приглашал к себе обедать – это была большая честь, так как трапезу с Павлом и членами его семьи делили не более четырёх особо приближённых лиц (на ужины у императора приглашалось значительно больше – до двух десятков гостей). Конечно, Николай не стал бы губить братьев, но мог в пьяном виде проболтаться.

Далее, необходимо было заручиться поддержкой командиров гвардейских полков. Использование гвардии при осуществлении намеченного плана было абсолютно необходимым.

Генерал-лейтенант Талызин, внук фельдмаршала Апраксина, (и двоюродный брат князей Куракиных),считался принадлежащим к зубовскому клану. Талызин командовал первым полком гвардии – Преображенским. Шефом полка по традиции был сам государь. Получивший образование в Германии, Талызин считался ко всему прочему видным масоном. Он был рано привлечён к заговору. Однажды, как говорят, он получил письмо от Панина, в котором тот писал, что рекомендует генерала Палену для участия в "предприятии". Талызин уничтожил письмо и ждал последующего. Пален, малознакомый с Талызиным, при всех спросил, получил ли тот письмо и пригласил к себе для совещания, на котором они вполне условились.

Второй полк гвардейской пехоты – Семёновский, возглавлял в качестве шефа наследник Александр Павлович. Согласно тогдашним уставам, когда шеф находился при полку, командование переходило к нему, а наследник бывал в полку ежедневно на протяжении долгих четырёх лет, так что знал всех офицеров и унтер-офицеров поимённо. Командир полка, серб по происхождению, венецианский граф де Прерадович (Депрерадович) дал себя завербовать в заговор. Примкнул к заговорщикам и уже знакомый нам Уваров – шеф кавалергардов. Причины, по которым вполне обласканный и осыпанный милостями императора генерал решился участвовать в заговоре, не вполне ясны. Вероятно, он ни во что ставил павловский режим, не верил в его продолжительное существование, смотрел вперёд и делал ставку на Александра Павловича.

Два полка пехоты и полк кавалерии – вполне достаточно для осуществления намеченных планов.

Конногвардейский полк, шефом которого был великий князь Константин Павлович, остался вне заговора. Отношения между братьями были сложными, и Александр не хотел вовлекать брата в заговор. Кажется, удалось вовлечь в "конспирацию" командира полка, ещё одного серба - Янковича-де-Мириево, но он был смещён, командиром полка был назначен генерал Кожин, но и он долго не прокомандовал – всего два месяца, и с декабря у полка был третий командир – генерал Тормасов, позже герой войны 1812 года. Таким образом, для заговора полк был потерян.

Шефом Измайловского полка был 4-летний тогда Николай Павлович, будущий Николай Первый.  Командир полка, генерал Малютин, кажется, был доволен Павлом.
Командир лейб-гусар Кологривов, хоть и старинной фамилии, принадлежал к гатчинцам, получил на коронацию прекрасное имение в 15 тысяч десятин, и тоже был весьма расположен к Павлу.

Вообще, гатчинские офицеры, которых Павел по воцарении перевёл в гвардейские полки, составляли большую проблему для заговорщиков. Их обходили стороной, но избавиться от них было нельзя, оставалось надеяться их как-либо нейтрализовать. Павел набирал своих гатчинцев в царствование Екатерины из отребья, выгнанного из армии и согласного подвергаться свирепой муштровке по десять часов в сутки, вынося брань, а то и побои. Тем не менее, они были привержены Павлу, войдя в состав гвардейской элиты и получив от императора весьма существенные материальные потачки за верность в тяжёлые для Павла годы правления матери.

Один из современников (Греч)  отзывается о гатчинских офицерах цесаревича, этих будущих опричниках Павловского царствования, следующим нелестным образом:

«Это были, по большей части, люди грубые, совсем не образованные, сор нашей армии; выгнанные из полков за дурное поведение, пьянство или трусость, эти люди находили убежище в гатчинских батальонах и там, добровольно обратясь в машины, без всякого неудовольствия переносили всякий день от наследника брань, а, может быть, иногда и побои». Между сими подлыми людьми были и чрезвычайно злые; из гатчинских болот своих они смотрели с завистью на счастливцев, кои смело и гордо шли по дороге почестей. Когда, наконец, счастье им также улыбнулось, они закипели местью: разъезжая по полкам, везде искали жертв, делали неприятности всем, кто отличался богатством, приятною наружностью или воспитанием, а потом на них доносили».

Боевого опыта у них, как правило, не было никакого, только марши по окрестностям Гатчины. По глубоко вкоренившемуся тогда в армии мнению, гатчинцы не были большими любителями порохового дыма.

«Но что это были за офицеры! Что за странные лица! Какие манеры! И как странно они говорили! Это были по большей части малороссы. Легко представить себе впечатление, которое произвели эти грубые бурбоны на общество, состоявшее из   офицеров, принадлежавших к лучшим семьям русского дворянства. Все новые порядки и новые мундиры подверглись строгой критике и почти всеобщему осуждению. Вскоре, однако, мы убедились, что о каждом слове, произнесенном нами, доносилось куда следует»,  - писал известный мемуарист Саблуков.

А Растопчин писал о гатчинцах, что самый лучший из них заслуживал быть колесованным без суда.


Итак, три главаря – Пален и братья Платон и Валериан Зубовы, трое ключевых генералов – Талызин, Де Прерадович и Уваров – вот первый эшелон.
Далее преступили к вербовке полковников. Грузинский князь Яшвиль, Запольский, аргамаков, Арсеньев, Вяземский, Мансуров. Для этого устраивались обеды и вечеринки. Предлогом служило пребывание в Петербурге шведского короля Густава IV (кстати, несостоявшегося зятя Павла Петровича), который прибыл для заключения военного союза против Англии.

Саблуков так описал, как его вербовали:

«Мы узнали, что все Зубовы, которые были высланы в свои деревни, вернулись в Петербург, а вместе с ними госпожа Жеребцова, рождённая Зубова, известная своей связью с лордом Уитвордом, что все они приняты ко двору и сделались близкими, интимными друзьями в доме доброго и честного<!> генерала Обольянинова, генерал прокурора сената.

Мы слышали также, что у некоторых генералов — Талызина, двух Ушаковых, Депрерадовича и других — бывают часто интимные сборища, устраиваются de petits soupers fins (небольшие, элегантные ужины), которые длятся за полночь, и что бывший полковник Хитрово, прекрасный и умный человек, но настоящий roue, близкий к Константину, также устраивает маленькие «рауты» близ самого Михайловского замка.

Все эти новости, которые раньше были запрещены, доказывали нам, что в Петербурге происходит что то необыкновенное, тем более что патрули и рунды около Михайловского замка постоянно были наготове.

По возвращении в Петербург, я был самым радушным образом принят старыми друзьями и даже самим графом Паленом, генералом Талызиным и другими, а также Зубовыми и Обольяниновыми. Меня стали приглашать на интимные обеды, причём меня всегда поражало одно обстоятельство: после этих обедов, по вечерам, никогда не завязывалось общего разговора, но всегда беседовали отдельными кружками, которые тотчас расходились, когда к ним подходило новое лицо.

Я заметил, что генерал Талызин и другие подошли ко мне, как будто с намерением сообщить мне что то по секрету, а затем остановились, сделались задумчивыми и замолкли. Вообще, по всему видно было, что в этом обществе затевалось что то необыкновенное.

Судя же по той вольности, с которой императора порицали, высмеивали его странности и осуждали его строгости, я сразу догадался, что против него затевается заговор. Подозрения мои особенно усилились после обеда у Талызина (за которым нас было четверо), после «petite soire» (вечеринки) у Хитровых и раута у Зубовых.

Когда однажды за обедом у Палена я нарочно довольно резко выразился об императоре, граф посмотрел мне пристально в глаза и сказал: «Jean-foutre — qui parle et brave homme qui agit» (Говняк кто болтает, смельчак, кто действует).

Саблуков предпочёл уйти в сторону: он не донёс, но и не желал участвовать в заговоре по идейным соображениям и вёл себя так, чтобы от него отстали.


Jean-foutre» (жан-футр) — французское ругательство, означающее презренного, никчемного человека, бездельника или подлеца.