Визитеры. Четвертая глава

«На преступление не идите никогда,
против кого бы оно ни было направлено»
Михаил Булгаков


В тот самый момент, когда Елена оторвалась от рукописи, кое-что произошло в подъезде. Сначала между третьим и четвертым этажом запахло озоном, затем пространство на площадке между третьим и четвертым этажом словно дрогнуло, и из ниоткуда, с лёгким, почти изящным отряхивающим движением, стряхивая с лацканов пиджака пыль, появился мужчина лет пятидесяти, статный, с проседью у висков, волосы уложены безупречно. Лицо аристократическое, усталое, с холодными, насмешливыми глазами.
Он осмотрелся, и тут же, чуть позади, воздух снова дрогнул. И таким же образом из ниоткуда, с тихим смешком, возник второй — парень по моложе, в современном пиджаке с заплатками на локтях и озорным и беспокойным взглядом. Они переглянулись. И, не сказав ни слова, будто так было условлено, развернулись и зашагали вниз, по лестнице.
А в это самое время, двумя этажами ниже, в квартире номер шесть, сумка из мягкой итальянской кожи глухо шлёпнулась на паркет в прихожей. Закрыв за собой дверь, Наталья выдохнула. Всё было, как всегда: тихий скрип двери, знакомый запах дома — пыльцы от лилий на консоли, воска для дерева, едва уловимый шлейф своего дорогого парфюма, застрявший в складках платья.
На кухне в огромном панорамном окне тонул вечерний Киев. Щелчок керамического выключателя, и под колпаком чайника загорелся мягкий оранжевый свет.
Скинув пиджак, она потянулась к шкафчику за любимой кружкой. Зелёного чая с жасмином. Неспешный ритуал заваривания успокаивал нервы. Пар поднимался струйкой, растворяясь в прохладном воздухе кухни.
Пройдя в зал, она уже поднесла кружку к губам, чтобы сделать первый глоток.
И застыла.
В её глубоком, во всю стену, кресле из состаренной бордовой кожи, которое смотрело на огни Киева, сидел Незнакомец. Очертания его тела сливались с полумраком, лишь профиль слабо вырисовывался на фоне мерцающего за окном города. Он не шевелился. Руки, сложенные на подлокотниках, выглядели спокойными.
Сердце Натальи совершило в груди нечто невозможное. Кровь отхлынула от лица, оставив в ушах тонкий, пронзительный звон. Кружка выскользнула из онемевших пальцев, но не разбилась — мягко, беззвучно упала на ковёр, ошпарив шерсть струйкой горячей воды.
— Как…? — начала она, но незнакомец перебил её
— «Как» — это самый глупый вопрос. Весь вопрос — «Зачем?», Наталья Валерьевна.
Наталья беспомощно заглотнула.
Мужчина медленно повернул голову. Свет от настольной лампы, которую она почему-то не включила, падал на него косо, оставляя половину лица в тени. Он был немолод, с проседью на висках, и в его взгляде не было ни угрозы, ни суеты. Скорее, усталое, тяжёлое внимание.
Он знал её имя. Она отступила на шаг, спиной наткнувшись на косяк двери. Рука инстинктивно потянулась к сумке— там лежал телефон. Но сумка осталась в прихожей. Далеко.
— Что вам нужно? Деньги? Драгоценности? — она заставила свой голос звучать твёрже, выпрямилась, пытаясь вернуть себе хоть тень привычного контроля. Она брала интервью у генералов и олигархов, чёрт побери, а не дрожала в собственном доме.
Незнакомец слегка покачал головой, и тень скользнула по его скулам.
— Нет. Мне нужно ваше внимание. И немного вашего времени.
Она посмотрела на свой паспорт, валявшийся на журнальном столике. Его достали из шкафа. Аккуратно положили. Это был не вопрос. Это была демонстрация силы.
— А если я откажусь? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от его тёмных глаз.
— Тогда, — он едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла, — вы просто выпьете свой чай. А я уйду той же дверью. И вы никогда не узнаете, что произойдет в Киеве в ближайшие дни. И за кем на самом деле придут завтра.
Тишина повисла между ними. Наталья медленно опустила взгляд на тёмное пятно от пролитого чая на бежевой шерсти ковра.
Она подняла голову. Глаза её уже не блестели от страха. В них зажёгся тот самый цепкий, ненасытный огонёк, который и сделал её одной из лучших журналисток.
— Чай? — сказала она хрипло, а затем повторила твёрже, — есть кофе... крепкий. Говорите. С чего начнём?
Но незнакомец не отреагировал на предложение.
 — Я, знаете ли, недавно в Киеве и начал интересоваться чем живёт город. И, приходя к неутешительному выводу, хочу понять странный феномен: как воздух, пропитанный когда-то запахом каштанов и книг, теперь пахнет ложью, страхом и глупостью. Как люди, живущие на земле с великой историей, с восторгом роют яму своему будущему. Я ещё не разобрался в причинах, но хочу это выяснить. Вы, кажется, телеведущая ведущего телевизионного канала. Так сказать, рупор и нравственный компас нынешнего поколения, можете, как мне кажется, в этом помочь.
Наталья внимательно посмотрела на незнакомца, пытаясь понять, что он за фрукт.
— Что же Вас удивляет? 
— Меня удивляет, — незнакомец сделал паузу, доставая из внутреннего кармана пиджака ворох  бумаг, — не сам по себе хаос. Хаос — явление древнее. Меня удивляет его упаковка. Ведь хаос приходит не сам по себе. Его заносят, как инфекцию, в организм. А это ведь кто-то финансировал. Вот посмотрите:
Он положил стопку бумаг на стол, развернул их веером. Это были распечатки публикаций из интернета 2013–2014 годов. Заметки, фотографии.
— Вот. «Герои Майдана защищают Европейский выбор». Под фотографией, — он слегка качнул головой, — молодой человек в балаклаве, разбивающий дубинкой голову лежащего «беркутовца». Две страницы дальше — факельное шествие. Очень живописно. Символизм огня, знаете ли, крайне не двусмыслен. Он не светит, он сжигает.
Наталья молча смотрела на фотографии. Она помнила эти кадры. Помнила, как в эфире их либо героизировали, либо вырезали.
— Французы, — продолжил незнакомец, перелистывая страницу, — ещё в XVIII веке, протрезвев, сформулировали простую мысль: революции делают фанатики, а плодами их пользуются негодяи. Банально. Почти как «вода мокрая». И всё же человечество, похоже, обязано наступать на одни и те же грабли в каждом новом столетии, чтобы удостовериться в природе граблей. XXI век — и та же картина. Идеалисты на баррикадах, греющие руки на разбитых витринах. Романтики с коктейлями Молотова, только что научившиеся завязывать шнурки. А где-то в тихих кабинетах уже делят портфели и активы, поправляя галстуки над пеплом.
Он замолчал, его взгляд утяжелился, стал почти физически ощутимым.
— Но это, Наталья Валерьевна, ещё цветочки. Глупость, поданная как доблесть. Следствие, выдаваемое за причину. Главный же минус этого… переворота, скажем так, — он произнёс слово с лёгким, леденящим оттенком брезгливости, — в том, что он начал раскачивать маховик агрессии, истеричной риторики по отношению к огромной стране к северу от вас. Не по отношению к политикам, нет. По отношению к стране. К языку. К истории. К людям.
Он ткнул пальцем в последнюю вырезку. Передовицу одного из ведущих изданий после падения Януковича. Заголовок кричал о «вековом враге» и «имперской чуме», «отмене русского языка». 
— Это, — его голос стал тише, но от этого только весомее, — не политика. Это безумие. Страх перед сложностью мира подменяется простой ненавистью к соседу. Взвешенность – сумасбродством. Неспособность выстроить свою жизнь компенсируется агрессивно-националистической идеей. Вы, как журналист, должны понимать: когда воздух пропитывается не ароматом каштанов, а миазмами лжи, страха, вседозволенностью и разрешением ненависти, следующим запахом в воздухе будет запах пороха. И Вы его уже чувствуете.
Он откинулся на спинку кресла, впервые оторвав от неё пристальный взгляд и посмотрев в тёмное окно.
— Мне интересно вот что: вы, люди слова, вы, формирующие эту повестку, — вы действительно верите в эту сказку? Готовы отдавать жизни своих детей этой войне? Я хочу понять механизм.
— Ещё один «скорбящий о России». Пропишите себе в блокноте: здесь – другая страна. Мы строим новую европейскую нацию, очищаясь от прошлого. А то, что вы называете «катастрофой», – это болезненные, но необходимые реформы.
— Мы же не на митинге, Наталья. Камер нет, жучков тоже.
Незнакомец молча достал из кармана потёртый смартфон. 
— Реформы… — между прочим проговорил он, переключая внимание на телефон, — вы привели к власти гопников-жлобов, сделали безнаказанными травлю людей с другой позицией, сожжение книг, вы воспитываете поколение, которое смотрит на убийц как на героев. И после этого — вы всё ещё ждётe, что завтра проснётесь в светлом будущем? Двум богам нельзя служить. Невозможно.    
Его пальцы двигались неторопливо, почти бережно. Он нашёл файл, нажал «воспроизведение», и на маленьком экране ожило видео, от которого у Натальи похолодело внутри. Та же площадь в прифронтовом городке, те же люди — пожилая женщина в платке, мужчина с усталым, обветренным лицом рабочего. Их голоса, перебиваемые грохотом где-то вдалеке, звучали ясно и отчаянно:
«…Опять с той стороны, с Запада… Где укропы стоят. Надоели уже! Это «Грады» прилетают, понимаете, по людям?»
«Мне дом разнесло… Откуда? Да откуда же, здесь только со стороны Украины и прилетает»
Это были кадры, которые врезала в её репортаж съёмочная группа. Те же самые люди. Но в её сюжете кадры были обрезаны. А в финале голос за кадром говорил про «оккупантов», про «русский мир», замучивший местных жителей на Донбассе. А эти… эти были вырезаны монтажёром по её же, Натальиной, устной пометке: «Куски не соответствуют нарративу. Вырезать. Даём голос за кадром: „Местные жители винят во всём российские войска“».
Она помнила этот момент. И помнила терпкий, дерзкий вкус вина в этот вечер за ужином, дома, когда она с чувством собственного достоинства и самореализации отмечала повышение. Дело в том, что корреспондентов украинских каналов не было в зоне проведения антитеррористической операции. Но живые репортажи с комментариями местных жителей, обстановкой на «оккупированных» территориях были нужны. Ее команда, тогда придумала взять материалы независимого британского журналиста Грэма Филлипса, вырезать «неудобные» для редакционной политики моменты, освещением которых занимался Грэм.
— Вы же не могли не знать об этом, — голос незнакомца прозвучал негромко, но каждое слово падало, как камень. — Когда обрезали видео, преподнося голосом за кадром, что местные во всём обвиняют Россию.
Наталья моргнула. В её глазах, всегда таких уверенных на камеру, мелькнуло что-то неуловимое — не страх, но что-то вроде стыда, быстро подавленного привычной броней цинизма. Но её щёки всё равно слегка окрасились пятнами.
— Вы, Наталья, не можете не понимать, что лжёте, — он сделал шаг вперёд, и пространство между ними сжалось. Его голос приобрёл металлический оттенок. — Как я и говорил, разжигаете рознь. Сталкиваете людей. Это, простите, не журналистика… Это…минирование пространства.
Он замолчал, давая словам осесть.
Наталья внимательно смотрела на собеседника, затем фыркнула.
— Революция Достоинства не началась с битья витрин. Она началась с избиения студентов. С расстрела Небесной сотни — людей, которые просто хотели жить в европейской стране, а не в коррумпированном болоте, управляемом из Кремля.
— Запишем, — серьёзно проговорил незнакомец, достав старомодное пенсне, блокнот и ручку — избиение студентов. Расстрел Небесной сотни… Отлично, изучим. А какое, простите, это имеет отношение к вашему репортажу?   
— Вы отстали от жизни. Идёт инфомационная война. Так работает индустрия. На войне — свои законы.
— Инду-стрия? — незнакомец приподнял брови так, словно услышал необычное слово из древнего наречия. — Вой-на? Та самая, что вы, между прочим, с таким азартом и развязали, подбросив в мирную жизнь граждан спичку в бензобак мифов?
В то же время, после ваших революционных, позвольте выразиться, шалостей, — он легонько закашлялся в перчатку, — информационная политика переменилась с быстротой, достойной фокусника. К чему подобный дисбаланс может привести, вы, как женщина умная, и сами догадываетесь. А представим себе иное. Вашему сыну — шестнадцать. Четыре года — мгновение. Начинается война. Настоящая. Его призывают. Он попадает, скажем, на какой-нибудь дурацкий, промерзший плацдарм. И гибнет. Не геройски — бессмысленно. От шального осколка в грязной траншее. Представили?
Наталья непроизвольно отвела взгляд в сторону, к семейной фотографии на полке. Там в рамке стояла её фотография, рядом её сын, улыбчивый подросток, и младшая дочка. Образ возник холодящий и неприятный.
А ведь так будут гибнуть дети. Не ваши, разумеется! Другие. На основе ваших бодрых репортажей. Вы заигрались, Наталья.
— Почему вы всё это говорите именно мне?
— Немного раскрою секрет. Скажем, на вас поступила жалоба! Скажем, от соседей.
 Наталья поморщилась, начиная сомневаться в адекватности собеседника. Ей начал досаждать разговор.
— Если вы взываете к моей совести, то вы не по адресу. Я всего лишь транслирую информационную политику канала. Если я откажусь, её будет отрабатывать другой журналист. Я живу во взрослом мире, не меряю абстрактными категориями о справедливости и морали. Мир так не устроен. Побеждает сильнейший, — надменно подытожила она. 
— Не обессудьте, когда сила будет применена к вам.
Наталья презрительно подняла брови.
— Я понял, соответственно говорить с вами про свободу журналистики —право журналистов свободно выражать мнения — не имеет смысла. Ну, а в Бога вы верите?
— Что?! — Она фыркнула, и в этом фырканье был весь ёе снобизм и растерянность. — Конечно, нет! И прекратите этот бред! Я не собираюсь это обсуждать с незваным гостем!
— Были времена, когда об отсутствии Бога говорили категорично, будто вопрос давно закрыт, но хотя бы с интересом готовы были его обсудить, опираясь на Канта, труды Аристотеля и Лейбница, и даже писали об этом книги.
 — Если кто-то верит, что море могло расступиться по мановению посоха — это проблемы этих людей! Их частный бред.
— Дело в том, Наталья, что ваш корабль тонет. Покровитель Сергея Викторовича в министерстве, тот, что обеспечивает вам гонорары, а ему — защиту, через три недели станет козлом отпущения в деле о распиле гуманитарной помощи. Но вас это уже не будет беспокоить, так как вас завтра уволят.

Наталья попыталась сохранить насмешливую мину, но губы побелели.

— Фантазии. Вы не можете этого знать.

— Я знаю, что вы боитесь темноты с детства, после случая в пионерлагере. Знаю, что принимаете таблетки от панических атак, которые прописал вам врач из частной клиники, и прячете их в флаконе от витаминов. Знаю, что в ящике вашего стола лежит неопубликованное стихотворение, написанное вами в 2013-м, — о мире и прощении. Последняя строчка: «а все мы просто люди, Боже, перестань».
Наступила гробовая тишина

— Ваш цинизм — лишь тонкий лак, Наталья. Под ним — трещина. Скоро она станет пропастью. И падение будет долгим и глубоким.


— Зачем вы мне это говорите? Что вам от меня нужно?


— Мне? Ничего. Судьбе — всё. Она давала вам последний шанс. Я даже не могу для вас ничего сделать. Дать выбор. Вы его уже сделали. Даже если вы откажетесь от завтрашнего сюжета: «ПЯТЬ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ НЕЧЕЛОВЕЧНОСТИ ЖИТЕЛЕЙ ДОНБАССА». Ничего уже не изменишь. 
 
Незнакомец двинулся к выходу. 
— Только запомните, уже ничего никогда не будет прежним для людей, которые жили мирной жизнью, — произнёс он уже из коридора, и его голос стал отдалённым — Море, Наталья, оно помнит всё. И рано или поздно показывает, что было на дне, когда расступалось. Спокойной ночи.
Наталья осталась одна. Встряхнула головой, словно отгоняя услышанное.
«Проник в дом…  — спокойно подумала она, возвращаясь к привычному ходу мыслей. — Надо вызвать клининг и позаботиться о сигнализации. Уже на Хрещатике не безопасно, всякий сумасшедший может пробраться в квартиру» — Она фыркнула.