Литургия тленных комет

По южной окраине Мелихора идёт седой скиталец. Его зовут Стир, хотя звучит это имя каждый раз по-разному: в гортани у курдов оно рычит, на устах у греков поёт. Стир долго жил в больницах — там, где за ночь узнаёшь о крови больше, чем о любви за всю жизнь. Оттуда он вынес двоякую науку: язва в теле подчас великодушнее идеи в сердце, а нетвердая походка лучше прямой.
Вечереет. Ветер несёт дорожную пыль и запоздалые выкрики муэдзина, когда у края дороги Стир встречает невысокого юношу. Юношу зовут Варлам, и он объявляет себя «будущим огнём мира». У него огонь в глазах, у него, кажется, нет ни прошлого, ни голоса — один сплошной возглас.
— Я хочу уничтожить отложенный срок, — говорит Варлам. — Сделать так, чтобы прошлое и грядущее били поклоны настоящему. Я мечтаю о царстве, где каждое мгновение стоит наравне с утренней звездой.
Стир усмехается:
— Знаешь, кто так уже говорил? Опалённые рыбаки Галилеи, пророки Манискоса, а из недавних — шёлковый дядя Гегель, но он прятал зарницу в длинных немецких предложениях. Люди, которые жонглировали вечностью, неизбежно платили здоровьем.
— Болезнь — это перо ангела, — парирует Варлам. — С его помощью пишут Евангелия.
Стир отвечает не сразу. Он помнит ночи, когда огонь в теле пылал так сильно, что казалось — органное рыдание мира переходит в свист чайника. Он помнит сладость мучительного жара: когда ты почти бог, но все еще слизень.
— Будешь ли ты столь же восхищён, если ангел вырвет перо вместе с кожей? — устало бросает он.

Они идут бок о бок. Польская дорога сменяется арменийской тропой, но разговор не меняет направление.
— Послушай легенду, — начинает Стир. — В первое тысячелетие Атлантиды жил монах Телемах. Каждое утро он выбирал, кем станет к вечеру: взращивал внутри себя то льва, то мышь. Наконец, решив покончить с выбором, Телемах ухватился за одну-единственную мысль: «Я пост!» И оградил забором все чувства. Через семь лет он внял слабому писку комара, и этот писк обернулся гимном, который Телемах признал голосом Творца. Он умер от восторга. Возможно, это и есть святость: смерть от преизбытка одного-единственного звука.
— Великолепно! — восклицает Варлам. — Именно так я хочу умереть, только от преизбытка света.
— Свет и звук одинаково коварны, — отмахивается Стир. — Человек, который видит только свет, ослепнет раньше, чем различит контур собственных костей.
— Ты говоришь как Кожев, — смеётся Варлам. — Офранцузившийся русский любил повторять, что абсолют — это смертельный поцелуй. Но ведь он сам пытался ухватить абсолют зубами логики!
— Кожев умер в бюро стандартов, проверяя документы, — напоминает Стир. — Это самый изящный финал для мыслителя: быть задавленным бумагой. Что может быть честнее? Бумага — сушёная древесина, а философ — сушёный кисель.

Ночью они добираются до обители, выдолбленной в красном туфе. Там, у тёплой каменной плиты, их встречает настоятельница — старуха Иоанна. Говорят, что когда-то она была дояркой, потом балериной, потом женой вора, потом его вдовой. Теперь она носит рясу, которая на ощупь напоминает наждак.
— Кто к нам? — спрашивает она.
— Двое голосов, — отвечает Стир.
— Один шумит, другой шипит, — добавляет Варлам.
— Добро пожаловать, — кивает Иоанна. — Нам нужны любые регистры. Мы строим хорал.
В пещере живут шестеро насельников. Один калека по имени Эбенезер сочиняет гимны для безъязыких. Другая, Лея, некогда была провидица, теперь учит коз танцевать кадриль, уверяя, что козий шаг точней любого метафизического силлогизма. Все они по-своему больны и по-своему дерзновенны — смесь апостолов и циркачей.

Утром настоятельница собирает общину:
— Сегодня — праздник Завязанных Глаз. В этот день мы случайным образом выбираем одного из нас, чтобы он надел саван света, — объявляет она.
— Что за саван? — интересуется Варлам.
— Это простыня, вываренная в селитре и мёде. Наденешь — и будешь видеть мир сквозь желтоватый туман. Эффект — как после двух лет непрерывной исповеди. Мы ищем того, кто выдержит чувство окончательного смысла.
Жребий падает на Варлама.
Стир пытается возразить, но Варлам уже прыгает вперёд:
— Я готов! Зачем откладывать? Наверное, Бог спит, когда господствует промедление.
Его облачают в саван; тонкая ткань пышет химическим жаром. Варлам кричит от восторга. Он катается по двору, набивая колени о камни, но не останавливается:
— Я вижу, как имя моё расслаивается на буквы! — орёт он. — Вот А, вот Р! А вот последняя буква — она похожа на грудную кость!
Через час его лихорадка уходит, он валится Стиру на руки.

Вечером Стир сидит у огня и спорит с Иоанной.
— Зачем вы проделываете этот фарс? — спрашивает он. — Вы окружаете болезнь мишурой священства.
— Мы лишь ускоряем то, что и так случится, — парирует Иоанна. — Тело погребает себя медленно; мы даём ему катапульту.
— Но ускорение — любимое занятие тиранов.
— А тебе ли не знать, что мудрец ещё опасней тирана? Он стерилизует мир. В нём нет гнева, а без гнева невозможна новая страсть.
Стир молчит. Ему вспоминается изречение старого суфия: «Кто угодил себе, тот изменил делу мироздания».

На третий день Варлам выходит к костру. Он осунулся, руки дрожат, но голос твёрд.
— Я ошибался, — признаётся он. — Не я огонь мира, а мир — мой огонь. Каждая вещь обжигает меня, и я не могу больше решить, где заканчивается моя кожа.
— Так рождается мыслитель, — шепчет Стир.
— Или умерщвляется подвижник, — поправляет Иоанна.
Варлам продолжает:
— Я больше не хочу царства. Я хочу право быть никем.
— Это высокая амбиция, — улыбается Стир. — Её редко одобряют. Даже боги предпочитают тех, кто сует нос в вечность.

На рассвете за стенами обители раздаётся шум: прискакали трое всадников из местного гарнизона. Их прислал правитель Ансир, которому надоели слухи о сектантах.
— Мы ищем виновных в распространении чумы, — сообщают солдаты.
Иоанна медленно снимает платок: на её лице следы оспы, но она гордится ими, как маркиз — гербом.
— Наши язвы давние, не то, что ваша власть, — бросает она.
Командир, смутившись, предлагает сделку: община должна покинуть пещеру и уйти в горы.
Стир встаёт между ними. Он ведёт переговоры так, словно продаёт древнюю скрипку: уверенный, вальяжный, с лёгкой иронией. Через час условлено, что поселение останется, но пошлёт в город «эмиссара покаяния». Выбор падает на Варлама.
— Парень хотел исчезнуть, — шепчет Эбенезер, — почему бы не дать ему шанс?

Стир провожает Варлама к дороге. Оба молчат, пока впереди не появляется пасека — эти сотни ульев напоминают шлемы пехоты, забытые после битвы.
— Пчёлы — идеальные гегельянцы, — неожиданно говорит Стир. — Они умирают за признание своей королевы и даже не знают слова «признание».
— А мы? — спрашивает Варлам.
— Мы хуже. Мы знаем слово и потому умираем медленней.
Юноша улыбается:
— Я несу в город не покаяние, а пример. Пусть увидят, что сияние исходит от разорванной кожи. Тогда ни один лекарь не будет спокоен.
Он уходит. Стир долго глядит ему вслед.

Вечером того же дня Стир возвращается в пещеру. Иоанна встречает его у входа.
— Отпустил дитя?
— Он не дитя. Он кружево, которое сплетают языки пламени.
— Смотри, как говоришь, — усмехается Иоанна. — Ещё немного, и ты сам наденешь наш саван.
Стир качает головой:
— Я прожил достаточно, чтобы понимать: одно лекарство — смех, другое — сон. Всё остальное — рекламный проспект неба.
— Если так, — говорит Иоанна, — помоги Лее. Её козы стали танцевать слишком стройно. Танец, доведённый до совершенства, обречён.

Ночью Стир снова не спит. Он посматривает на место у огня, где недавно сидел Варлам. Нельзя сказать, что там ничего нет: остался запах нагретой рвани и нерасшифрованный выкрик.
Стир шепчет:
— Что сильнее: мудрость, которая безразлична, или святость, которая безрассудна?
Он не ждёт ответа. Ему достаточно, что вопрос стоит, как канатоходец в глазах у толпы.

Проходит неделя. Из города приезжает вестник: Варлам исчез. Одни уверяют, что его обезглавили на рыночной площади, другие — что он вознёсся в пасмурном восходе, оставив после себя запах селитры и мёда.
Стир слушает новости и неожиданно смеётся.
— Так умирают короли без трона, — говорит он. — Их смерть толстеет от легенды ещё до того, как остывает кровь.
— Ты завидуешь? — спрашивает Иоанна.
— Нет, — отвечает он. — Я ревную. Ведь теперь мне придётся жить дольше, чтобы отрастить собственную неукротимую болезнь.

Поздним вечером Стир выходит за порог. Он идёт до самой границы видимости, пока пещера не превращается в неровную искру. Там он кладёт ладони на грудь, будто проверяет, всё ли на месте.
— О Господь без адреса, — шепчет он, — дай мне достаточно здравого безумия, чтобы никогда не путать этих двоих: того, кто знает, и того, кто пылает. Пусть они вечно спорят во мне, не приходя к содружеству. Без победителя и без приговора.
Сказав, он разворачивается и возвращается. Шаг его нетвёрд, но в каждом колебании угадывается будущее кометы: когда-нибудь она обязательно свернёт шею одному из солнц — просто чтобы доказать, что она была.