Рецензия на роман Иоганна Фогт-Вагнера В Россию на

«В Россию на свободные земли» Иоганна Фохт-Вагнера — нелегкое чтение, хотя чи-тается легко (да простится мне этот невольный каламбур). Нелегкое уже хотя бы потому, что, едва приступая к этой саге о поволжских колонистах, читатель заранее знает ее конец. В ан-тичной трагедии рока герой, как правило, гибнет, но остаётся хор, в голосе которого судьба протагониста получает своё завершение и осмысление. В трагедии поволжских немцев, какой бы ни была судьба отдельных его представителей, финалом становится гибель хора, конец самобытной культуры этого народа как таковой. Шок от случившегося был настолько силь-ным, что депортация в корне изменила национальное сознание: непреклонно отстаивавшие свою «немецкость» — язык, традиции, религию — на протяжении полутора столетий, упорно не желавшие ассимилироваться поволжские колонисты в большинстве своем русифицирова-лись, вернее, «советизировались», за одно поколение. И, как это всегда происходит с боле-выми точками, депортация стала смысловым центром самосознания народа: когда об этом событии стало можно говорить, оно зачеркнуло всё, что было до, и накрыло своей тенью всё, что было после.
Ценность книги, — именно в том, что в ней делается попытка реконструировать то, что было до, нарисовать образ цивилизации немецкого Поволжья и человеческого типа, по-родившего её и ею порождённого. При этом автор сам ощущает свою принадлежность к этой цивилизации; в основу реконструкции положен собственный личный и родовой опыт. Конеч-но же, не обошлось и без исторических документов, исследований; манифесты, постановле-ния, статистические отчёты вкраплены в повествование. В этом отношении роман близок жанру фактомонтажа 1920-х годов, что способствует созданию эффекта достоверности про-исходящего на его страницах. Однако главенствует всё же беллетристическое направление, и роман не становится этаким «лоскутным одеялом», наспех сшитым из разных по фактуре и цвету кусков. Это единое полотно, с прихотливо выстроенным (да ещё и замкнутым в кольцо) сюжетом.
Повествование всё время идёт в двух планах: в «историческом» плане постепенно раз-матывается весь свиток истории немецкого Поволжья, что называется, ab ovo, от отъезда из Германии. В современном –– рассказывается о переселенческой эпопее одной семьи, возвра-щающейся на свою первую родину из России.
Как уже было сказано выше, эпопея читается легко, — этому способствует динамич-ное, не романное, а скорее драматическое, развитие событий. Развивая аналогию с драмой, можно было бы сказать, что первая книга «Предвестье графа Воронцова» –– восходящая ли-ния разыгрываемой пьесы; вторая, «Старый Адам», –– её нисходящая линия и финал. В пер-вой части эпопеи основной вектор — путешествие переселенцев из Германии в Россию, осно-вание колоний, судьба первого поколения колонистов. Отсюда и жизнеутверждающий в це-лом пафос её. В ней, наряду с вымышленными, действуют исторические лица –– граф Ворон-цов, фаворит императрицы Григорий Орлов и сама Екатерина II, барон Кано Борегард. Речь персонажей стилизована под XVIII век по рецепту, некогда предложенному для авторов ис-торических произведений пионером этого жанра, Вальтером Скоттом: использованы харак-терные для языка описываемой эпохи средства на фоне добротного, понятного современнику литературного языка.
Вторая книга охватывает временной промежуток от кануна Русско-Японской войны до перестройки и постперестроечного времени. Господствующий вектор — по направлению к современности: эмиграция из России и возвращение в Германию. Тем самым вторая книга симметрична первой и в то же время переосмысливает её.
Далёкое прошлое насыщено большими, эпохальными событиями, действие развивает-ся стремительно; это — история рода в целом, показанная через судьбу его основателей. Не случайно имя главного героя первой книги — Адам. В исторической части особенно ощути-мы стилевые черты романа-мифа, романа-апокрифа, явственнее всего проявляющиеся в исто-рии дуба, одноименного герою. Эта история трагически завершается во второй книге: «Ста-рый Адам» гибнет в огне, знаменуя тем самым гибель цивилизации российских немцев.
Во второй книге основным событием становится возвращение рода Вагнеров в Герма-нию. Всё, что происходит в «историческом» времени действия, — изменения законодатель-ства Российской империи, ухудшающие положение колоний, крупномасштабная эмиграция в Новый Свет, Первая мировая война, Октябрьская революция, Гражданская война и голод 1920-х, коллективизация и раскулачивание — мотивирует новую одиссею. В то же время са-мо возвращение подано в совсем иных тонах, лишено эпического звучания. Это насыщенные юмором, а порой и сарказмом, откровенно мемуарные зарисовки, в которых характеры и обстоятельства важнее событий, а сами события буксуют в бытовых мелочах.
Объективное и субъективное, порой предельно субъективное, сочетаются в повество-вании так, что иногда трудно уловить грань между высказыванием персонажа и точкой зре-ния автора. И дело не только в том, что Арнольд Вагнер, главное действующее — и беспре-станно размышляющее, в романе ему отведена роль первого резонера — лицо «современно-го», перестроечного, пласта, безусловно, alter ego автора. Симпатии и антипатии автора легко восстанавливаются из самого сюжета и системы образов. Его идеал — тип крепко стоящего на земле, недоверчивого ко всему, что лежит за пределами эмпирического, трудолюбивого и честного, при этом предприимчивого и, что называется, себе на уме крестьянина. Немецкого бауэра или, по-русски, — мужика, крепкого телом и здорового духом, ибо «Жизнь на земле — там, где большая часть людей занята земледелием и скотоводством, а ремёсла лишь слу-жат тому и другому — духовно развивает человека. Крестьяне издревле отличались от жите-лей городов. И хоть порою простодушие их вызывает насмешки недалёких людей, человек зрелой мудрости почувствует в них ровню себе и восхитится глубиною и жизненностью их суждений. А коль их дух здрав, то и тело без изъяна».
Таков Адам Вагнер — главное лицо первой книги, который словно бы представитель-ствует от имени всего народа. Он — как герой фольклора — не исключение, но правило; об-раз его не столько характерен, сколько монументален. Таким и должен быть первый человек на девственной, только что сотворенной, земле.
Родовая черта, присущая всем без исключения Вагнерам и берущая исток в их праро-дителе — непрестанный поиск и сомнение. Деятельная и ищущая натура порой подстрекает его на поступки, непонятные односельчанам: не случайно именно Адам рискует отправиться в долгое и опасное путешествие, поселиться в неизведанной стране, представляющейся его со-отечественникам сказочным пространством, где живут неведомые племена и поджидают не-знаемые опасности; потеряв жену, в зрелом возрасте он женится на девушке, напоминающей покойную подругу, и его не очень-то заботит мнение колонистов — ни о том, что не кончился ещё положенный срок траура, ни о том, что нареченная — ровесница его дочери. И если мо-лодой Адам старается объяснить близким свои поступки, убедить их поверить ему, то зрелый Адам к этому не стремится. Ему достаточно того, что он сам прозревает в своей душе: он знает, как глубока его тоска по почившей, знает, что никто не способен заменить её в его сердце, и потому никому не намерен демонстрировать это показной скорбью. Знает он также и то, что нужно жить дальше, что запасы любви в нём не истощились, что хватит ещё сил поднять новую семью и новое хозяйство; знает, в конце концов, что крестьянину в его повсе-дневном труде не справиться одному.
Здравый смысл и привычка надеяться только на себя, самодостаточность отличают и всех потомков Адама — вплоть до Арнольда, во всём, будь то продажа оставшейся в России недвижимости или выбор школы для детей и языковые курсы в Германии, основательного и не удовлетворяющегося тем, что предлагают ему обстоятельства. Отсюда и уже упомянутое вагнеровское сомнение, коему подвергается всё: религиозные догмы, правительственные по-становления, броские лозунги. Сомнение не касается одного: нравственных устоев. Главное слово в лексиконе Вагнеров — честность: это то качество, которое, по их мнению, в наивыс-шей степени присуще их народу, отличает его от других.
Чувствуется, что это глубочайшее убеждение и самого автора — несмотря на то, что этот постулат неоднократно опровергается ходом повествования. «Простоватый» Рома и во-роватый Сережа и в Германии, и в России готовы «цапцарапнуть» то, что плохо лежит, будь то чужой велосипед или бензин простодушного соотечественника, остановившегося помочь на дороге. (Впрочем, автор объясняет это тем, что «Серёжа был немцем только по материн-ской линии, потому и воспитание его было лишь наполовину немецким — заповедь «не укра-ди» он пропустил в детстве мимо ушей».) Общежитие аусзидлеров напоминает большую коммунальную квартиру совершенно в духе зощенковских рассказов –– с борьбой за лишние метры и порой нескрываемой завистью к тем, кому удалось «урвать» от новой (старой?) ро-дины побольше. Да и сам Арнольд Вагнер в перестроечные времена без сомнения использует те возможности, которые предоставляет ему всеобщая неразбериха. Подразумевается, види-мо, что таковы плоды суровой науки выживания, сполна освоенной поволжскими немцами в суровой школе ХХ века.
Но бросается в глаза то, что другим народам в праве поступать соответственно этим урокам в сборнике отказано. Больше всего достаётся, русским. Впрочем, русским –– да и другим народам, среди которых живут поволжские немцы –– уделено в эпопее не так уж много внимания: в основном это эпизодические персонажи, — вроде соседки Вагнеров по лестничной клетке, — и отрицательные их качества не столько демонстрируются, сколько не-однократно декларируются, проговариваются главными героями (качества эти –– ворова-тость, безалаберность, лень –– в общем, стандартный набор, сопровождающий образ «Ива-нушки-дурачка»). Те же иноплеменные герои, которые дорастают в обоих книгах до сколько-нибудь значительного масштаба, по-своему интересны и скорее симпатичны, нежели отталки-вающи, а то и вовсе положительны: таков в первой книге марбургский студент, один из авто-ров первого русского разговорника для купцов Капитон Потапов, по воле судеб связанный с колонистами на всю жизнь (впоследствии он осуществляет ревизию, т.е. проводит перепись населения, опись имущества колонистов) — «Капитон Ипатьич почитал себя человеком доб-ропорядочным, честным, одним словом, истинным христианином –– и пройти мимо неспра-ведливости не мог. Ему одному обязаны были колонисты освобождением от частных зазыва-телей. Это он, минуя Канцелярию опекунства иностранных в Саратове, одно за другим стро-чил письма в Санкт-Петербург, обличая нечистые дела комиссаров. Благодаря Потапову в семидесятые все приватные колонисты стали коронными…» Такова во второй книге «вечная любовь» Генриха Трерина Майя, облик и история которой чем-то напоминает Лару из «Док-тора Живаго». А одной из самых поэтичных вставных новелл эпопеи становится история о приемыше кочевников, немецком мальчишке из разоренного села, и его двух отцах, при этом отец-калмык Басан получился едва ли не ярче отца-немца Каспара Шнайдера. Немногими штрихами, прежде всего при помощи речевой характеристики персонажа, создает Иоганн Фохт-Вагнер этот образ. Его Басан поражает своей достоверностью; меньше страницы по-священо ему — а запоминается он прочно и встаёт перед глазами как живой: «Годы текли, как песок, пересыпаемый из ладони в ладонь. Жизнь хороша долгая, слова — короткие, ча-сто приговаривал Басан; в конце долгой своей жизни такими вот короткими мужскими слова-ми поведал он приёмному сыну всё, что знал о его родне. <…>
— Сказано предками: нет воина, не изведавшего печали. Моя печаль ко мне уже при-ходила: не было у меня сына родного –– небесные покровители послали мне тебя. Теперь вот второй раз пришла. Во лжи нет добра: не мог я дольше держать тебя в неведении. Не мла-денцем ведь ты был, когда проснулся в нашей кибитке. Многое понимать должен был, многое помнить. А память — она такая: потеряешь любимого друга — семь лет вспоминаешь, поки-нешь родину — до смерти не забудешь. Отпускаю тебя к роду твоему. Ты — мужчина, ре-шай сам, что тебе делать. Поедешь вперёд — назад не оглядывайся, о тех, кого оставил, не думай. Сам выбирай, где твоя дорога. Что сладко и горько — знает тот, кто отведал, что близко и далеко — знает тот, кто побывал. Только знай, что я любил тебя и люблю как род-ного сына. — И, когда всадник вдали превратился в еле различимую глазом точку у самого горизонта, добавил: …и буду любить — даже там, в Небесной Степи».
Надо отдать должное автору: он не списывает полностью на «инородцев» трагедию немцев в ХХ веке. И с этим связана одна важная особенность системы образов.
Во второй книге именно исключения, единицы, яркие характеры, вне зависимости от того, входило ли это в задачу автора или случилось вопреки его воле, выступают на перед-ний план. Мятежный Генрих Трерин со своей «любовью вечной», Майей, с литературно-философскими опытами и поисками социальной справедливости, приведшими его к марксиз-му, и его антагонист, «застёгнутый на все пуговицы» охранитель монархических устоев Ни-колай Шеффер; подневольно отрекшийся от родителей Давид получились гораздо ярче и трагичнее тех представителей рода Вагнеров, которые продолжают «крестьянскую» линию. И дело даже не в том, что героев сложных, многоплановых, не однозначно положительных описывать проще, чем идеальных. Дело в том, что это отвечает правде времени, в начале ХХ века выдвинувшего на авансцену именно таких людей — творческих, по словам Льва Гуми-лева, «пассионарных», но в силу самой своей пассионарности противопоставленных народ-ной массе с незыблемыми патриархальными устоями. И то, что основной акцент в сюжете второй книги падает именно на эти образы, изначально вносит в эмоциональную палитру эпопеи оттенок тревоги. Очевидно, что декларированная в первой книге самодостаточность колонистов, их отграничение от происходящего «во внешнем мире» дало трещину. Поволж-ская цивилизация пала не только под ударами извне; её коснулись общие для всего мира вея-ния. Внутри себя породила она будущих председателей комитетов бедноты, эмиссаров пра-вительства во время раскулачивания, журналистов, благословляющих всё это и призываю-щих детей «отмежеваться» от несознательных родителей… Словом, тех, кто «до основанья» разрушил устои, о которых говорил некогда Капитону Потапову Адам Вагнер: «Наша об-щая культура, прежде всего, исходит от церкви, потому мы и не имеем отношений ни с рус-скими, ни со степными народами. <…> Наши успехи можно приписать исключительно тру-долюбию, и ничему более».
Два разнонаправленных вектора двух частей эпопеи — не параллельные линии. Это вообще не линейное, а круговое движение. Как некогда Екатерина II пригласила в Россию жителей Германии, надеясь на обогащение культуры метрополии по той причине, что внутри неё появится своеобразный «остров», так и возвращение на круги своя — не бессмысленное возвращение в ту же точку, из которой был некогда осуществлён выезд. Это было бы бес-смысленно. Но ни в истории, ни в повествовании Иоганна Фохт-Вагнера бессмысленности нет места. Поэтому финал книги — всё-таки не горящий дуб, не гибель крестьянского рода Ваг-неров, а судьба их потомка и эпилог, заканчивающийся оптимистичными словами: «В насто-ящее время вернувшиеся на историческую родину немцы бывшего СССР глубоко внедрились в общественные, культурные, производственные сферы Германии. Они представительствуют и во многих земельных, краевых и городских парламентах. Их дети и внуки живут на РО-ДИНЕ.
Ну вот и всё, на этом пока и остановимся…»


Лада Сыроватко, филолог, искусствовед, кандидат наук, член Союза писателей России, член Ассоциации искусствоведов