Сказ о земле Козьмодемьяновской

Там, где тамбовская чернозёмная гладь начинает медленно подниматься, вздуваясь холмами, и где речка Челновая вьётся, как брошенный кушак, — там и поныне стоит село с долгим, непросто выговариваемым именем: Козьмодемьяновка. А в старину звалось оно слободой Козьмодемьяновской, и было это место не для простых пахарей, но для людей ратных. Год тогда был, почитай, 1647-й, а может, и чуть раньше — смутное время ещё не остыло, и южные рубежи Московского царства дышали пожарами и набегами. Вздыбилась тогда земля, насыпали вал Татарский, выставили сторожей, и на высоком берегу, у самого Красного Городка, поселились служилые люди: пушкари, казаки, воротники. Им ли пашню пахать? Им ли зерно в закрома ссыпать? Их дело — беречь, сторожить, держать в руках пищаль да саблю. Но и молитва у них была особая, суровая.
Срубили часовню, а потом и храм, и посвятили его братьям бессребреникам Косме и Дамиану. Кто они? Кузнецы, целители, заступники. На Руси их завсегда чтили особо: они и лошадь подкуют, и брак скрепят, и от хвори избавят. А для людей, что жили на валу, среди ночных тревог и дальних дымов, такие святые были самыми родными. Ведь и жизнь человеческая — она как железо в горне: раскаляется, стучит по ней молот, и дай Бог, чтобы вышел добрый клинок, а не скверная окалина. Долгое время слобода та считалась придатком к соседнему селу Лысые Горы. И названия эти — Лысые Горы — звучали тревожно, точно в них чудилось что-то языческое, нехристианское. Но стояла на тех горах церковь, звонил колокол, и голос его летел над Челновой, над валами, над бескрайними полями, где зрела рожь, куда уже потихоньку выходили с сохами и потомки тех самых ратников. Время смешалось: вчерашний сторож брал в руки плуг, и земля принимала его как своего.
К исходу девятнадцатого века слобода выросла, отпочковалась от Лысых Гор и стала самостоятельным селом. В 1911 году насчитывалось в ней шестьсот шесть дворов, а душ — без малого пять тысяч. Это уже был не сторожевой пост, а целый мир, со своим говором, своими порядками, со своей гордостью. А гордость у них была одна — каменный храм во имя Космы и Дамиана, построенный в 1840 году всем миром. Скидывались кто копейкой, кто трудовой мозолью, кто последним яйцом на базаре. И выстроили на диво: резной иконостас, позолота, два придела — один в честь святителя Николая, другой, позже, в честь Питирима Тамбовского. Говорили, что иконостас тот в лихие времена травили кислотой, чтобы снять золото, да не поддался — отстояли святые своё место. А кругом поля, поля, до самого горизонта. Ветер по ним гуляет, травы гнёт, и кажется, что нет ни городов, ни столиц, ни царей, а есть только эта земля, эти холмы да небо, низкое, тамбовское, которое давит на душу своим простором.
В народе святых братьев называли просто и ласково: Кузьма да Демьян. И почитали их дважды в году — летом, на исходе страды, и осенью, когда первый снег едва припорошит стерню. Летние Кузьминки — 14 июля по новому стилю — выпадали на самую жару. «Кузьма-Демьян ни свет ни заря встают, баб на покос ведут», — говаривали старики. Мужики в это время сено ворошили, а бабы и девки уходили в лес по ягоду. Малина, крыжовник, смородина — всё в ту пору наливалось соком, и считалось, что варенье, сваренное в день Кузьмы и Демьяна, от любой хвори помогает. Вкушали его с молитвой, клали в него и щепотку той особой веры, что живёт только в глубинке, где человек ближе к земле, чем к небу.
Но куда торжественнее и таинственнее был праздник осенний, 14 ноября. В этот день Кузьму и Демьяна величали «курятниками». И было в этом что-то древнее, языческое, едва прикрытое христианским именем. В каждой избе творилось своё таинство. Резали двух петухов — одного в честь братьев, другого для семьи. Варили сборную кашу — «сыпчину»: кто приносил крупу, кто муку, кто масло, кто яйца. Всё складывали в один чугун, томили в печи и приговаривали: «Кузьма-Демьян, приходите к нам кашу хлебать!» А после еды — косточки от петухов не выбрасывали, не ломали. Их осторожно проворачивали на веретене, чтоб дырочки получились, и кидали в курятник. Иначе, верили, у всех кур лапки будут дырявые, никуда не годные, и пропадёт птица.
Бывало, и крали кур у соседей для праздничной жаркого — называлось это «фуражировка». Смотрели на такое сквозь пальцы, только для порядка ругались, потому что знали: Кузьма и Демьян любят, когда стол богатый, а душа весёлая. Но главное, что связывало этих святых с тамбовской землёй, — это ремесло. Кузьма и Демьян почитались первыми кузнецами. Говорили, что именно они выковали первый плуг, чтобы пахарю легче землю поднимать. И в каждой деревне, в каждой слободе кузнец был человеком особенным — стоял на границе огня и металла, творил из чёрного железа доброе, нужное.
В Козьмодемьяновке кузнецы тоже жили. Может, и не те, что легендарные братья, но тоже руки имели крепкие, глаз меткий. Сказывали, будто однажды пришёл к старому кузнецу странник, помог ему наковальню поднять, да так, что старик потом диву давался: как это он сам-то столько лет ту же тяжесть таскал и не чуял? А странник улыбнулся, да и пропал. И понял тогда кузнец, кто ему помогал.
Браков они тоже ковали — накрепко, навек. Девушки в Кузьминки осенние молились: «Кузьма-Демьян, скуйте мне жениха, не хилого, не ленивого, а такого, чтобы дом держал, детей любил, да чтобы свадьба была честная, пир горой». И верили, что святые слышат эти слова, что не оставят без ответа. Так и жила слобода — в труде, в молитве, в нехитрой радости. И казалось, что так будет всегда.
Но не бывает на земле ничего вечного. Пришли годы, о которых в селе до сих пор говорят шёпотом, оглядываясь. Переменилась власть, переменилась жизнь. Всё, что было свято, объявили дурманом. Всё, что держало человека на земле, — веру, общину, царя — вырвали с корнем, как чертополох, чтобы посадить новое, невиданное, железное. Храм в Козьмодемьяновке стоял на пригорке, видно его было за многие вёрсты. И в тридцатые годы нагрянули к нему люди с твёрдым сердцем. Велели снимать колокола, ломать иконостас. Говорят, пробовали травить позолоту кислотой, чтобы добраться до драгоценного металла. Стенали доски, плакали краски, но алтарь устоял — не тронули его, то ли сил не хватило, то ли рука не поднялась у кого-то. А потом в здании устроили склад. Запахло зерном, мышами, сыростью. Люди ходили мимо, крестились украдкой, но вслух не говорили ничего — боялись. Время было такое, когда слово могло стоить жизни, а молитва — лагеря.
Исчезли и многие обычаи. Перестали варить сборную кашу на всю деревню, перестали петь старые песни. Молодёжь уезжала в город, на стройки, на заводы. Село редело, как старый лес. Вместо шестисот дворов осталась едва ли треть, да и в тех жили больше старики да женщины.
Казалось, сама земля забыла своё имя. Козьмодемьяновка стала просто деревней, какой-то там точкой на карте, где никто не вспомнит, в честь кого она названа. Но земля — она помнит дольше людей. И трава на валах всё так же шумела, и речка Челновая всё так же текла, и по ночам, говорят, кто-то слышал в кузницах глухой звон — будто невидимый молот бил по наковальне. То ли ветер гулял в железных листах, то ли святые братья не оставляли своего места, надеясь, что вернётся время и снова зажгутся лампады.
Прошли десятилетия. Рухнула та железная держава, что строилась на обломках храмов. И в Козьмодемьяновке, как по всей России, начали просыпаться. Сначала робко, поодиночке, стали ходить к церкви. Потом нашлись люди, которые помнили, как здесь пахло ладаном, как пел дьякон, как золотой иконостас горел на солнце. И начали собирать по крупицам то, что ещё можно было спасти.
Храм стоял цел — удивительно, но не разрушили, не взорвали. Стоял, заколоченный, облупленный, но живой. И когда в девяностые годы вновь разрешили службы, первая литургия собрала старух в тёмных платках и мужиков с мозолистыми руками, которые уже плохо помнили, когда в последний раз крестились. Потихоньку стали восстанавливать. Иконостас, тот самый, который травили кислотой, очистили, подновили. Не без помощи, конечно, и не быстро — денег в селе не водилось, как и прежде. Но всё же затеплилась лампада, запахло ладаном, и голос священника зазвучал под сводами, которые помнили ещё крепостное право и царя-батюшку.
Сейчас в Козьмодемьяновке, что относится к Лысогорскому сельсовету, живёт чуть больше шестисот человек. Мало, ох как мало по сравнению с пятью тысячами, что были в начале века. Но есть храм, есть праздник 14 ноября, когда снова вспоминают Кузьму и Демьяна. Уже не режут двух петухов на всю деревню, не воруют кур у соседей, не проворачивают косточки на веретене. Но варят кутью, пекут пироги, и девушки тайком шепчут ту же молитву, что и их прабабки: «Кузьма-Демьян, скуйте мне жениха». А мужики идут в кузницу — там, где ещё сохранилась, — и, глядя на огонь, вспоминают, что святые братья были первыми, кто научил человека владеть железом.
Земля всё так же дышит, поднимается холмами, хранит в себе осколки древних валов. И кажется иногда, что если приложить ухо к земле, можно услышать далёкий, но ясный звон — это Кузьма и Демьян куют что-то на своей небесной наковальне. Может, счастье людское, может, память, а может, просто новое время, которое, как железо в горне, становится то мягким, то твёрдым, но всё же поддаётся добрым рукам. А село стоит. Имя своё носит. И ждёт.