Каменное небо

Минула вот уже тысяча лет с тех пор, как ласково отпечатались женские ступни Богородицы на кровавом грунте. Минула вот уже тысяча лет с тех пор, как её утешал Архистратиг. Минула вот уже тысяча лет с тех пор, как округлял глаза Данте, наблюдая за плодами грехопадения. И тысяча лет минула, как Вергилий просвещал флорентийца. Говорят, что этого и не было - и та зияющая бездна, что ширит пасть в каменных небесах, не более чем естественное образование; и клеймят глупцами тех, кто, задирая ввысь голову, дерзнул говорить: «Это же та бездна, которую разверз Христос». И кругов более нет, и инфернальные страсти прошли и Сатана бесследно исчез - и глупо было бы говорить, что оставшиеся заржавевшие цепи, покоящиеся на льду, по которому неспешно скользит вьюга, действительно принадлежали тому, а не были сделаны нами же в дремучие времена, когда мы были во власти слепой веры.
Когда всё перестало, и было ли - никто не знает. Все, попадая сюда, видят всё то же, что видели при жизни - дома, города и сомнения; видят и любовь, всё ещё теплящуюся в человеке, и злость, всё ещё разгорающуюся в сердце. В конце концов, и прижизненной науке не помешали здешние сталактиты и сталагмиты, уже давным-давно огороженные, что никто на них не наступит, не поранится из-за них. И муки сменяются минутами субботствования, как и прежде, при жизни. И минуты отдыха омрачаются тревожными мыслями, проистекающими из голодного желудка и взволнованного сердца. И люди, изучавшие землю, изучают и это место.
Говорят, что когда-то вправду были настоящие муки: в те дремучие времена, когда и цепи не были пусты, и угли не тлели без дела, а реки крови не свернулись. Но как давно - никто не знает. Говорят, что демоны населяли это место - и остались от них орудия труда, похороненные под толщей земли, и медные котлы всё ещё блуждают по нашим рукам в переплавленном во что-то иное виде, и в языке нашем до сих пор благоденствуют, чуть переменившись в согласии с нашим организмом, - слова, что некогда молвили бесы, и образы всё ещё теплятся в нашей архитектуре. Но это было давно, и демонов давным-давно нет, кроме как в наших исторических трудах. И говорится в книгах, что действительно были времена, когда человек, пребывающий здесь, был истощён скукой и бесцельностью этого места - и не мог себя ни утешить, ни убить, а лишь шатался из угла в угол, как обезумевший зверь; потерянно бесчинствовал, и царили эти времена миллионы лет, но и они прошли; и с этими временами мы покончили, взяв себя в руки.
Впрочем, я здесь недавно. И совсем не имею право что-либо утверждать об этом месте, кроме того, как сильно оно похоже на то, что там, сверху. Говорят, что человек, проживший здесь меньше шести ста лет - едва ли настолько опытен и компетентен, чтобы о чём-либо утверждать с уверенностью, ведь этому месту в миллион раз больше лет. Но это, пожалуй, честно: разве там - разве не глупость что-либо утверждать безапелляционным тоном о земле, о мире, когда им - миллиарды лет, а ты и века не прожил?
Скажу, конечно, что многое меня удивило, как я попал сюда, но вскоре трепет улетучился, оставив лишь нечто вроде меланхолии - той аристократической, современной меланхолии, граничащей с безволием. Но это касается только меня. Многие люди, пребывающие здесь в разы больше, чем я, всё ещё не теряют своего рвения что-либо поменять: так, например, из-за того, что попадают сюда пусть и без тех травм, что получали при жизни, но в том возрасте, в котором умерли, и никогда не помолодеют и никогда не увянут... из-за этого те младенцы, что попадают сюда, оказались большой проблемой, но существовала практика: их, кричащих, складировали в большой яме, и не считали это каким-либо грехом. Но пришли те, кто ужаснулся подобному жестокому устройству, и поначалу о яме стали писать множество поэм, романы и памфлеты, а после того, как люди всё больше читали эти работы, всё больше назревала война - и война была долгой. Изнурённые безрезультатной войной, стороны согласились, что стоит младенцам, - из-за неимения иных вариантов, - облегчить столь тягостное и горестное существование посредством одурманивающих трав, а саму яму облагородили и построили ей навес, а близлежащая территория обратилась в нечто вроде музейного парка, куда люди приходили, чтобы вновь прощупать свою рану - ту теллурическую, безбожную и безотрадную судьбу. Но туда издревле уже никто не ходит, потому что все знают, что там находится.
Хоть и было здесь тепло, но человек по привычке построил множество городов. Пусть он говорил, что «вырос», что стал «рациональнее», а на вопрос, есть ли всё-таки Бог, он уже отвечал: «Да, всё-таки был, но очевидно, что давно умер», но он сохранял в себе по-инерции всё то, что уже давным-давно ему было ни к чему - от ностальгии ли, от тоски по иному миру ли.
Говорили мне, что некогда люди пытались достичь каменных небес. И были построены ракеты, как в ином мире, и они взмыли ввысь - и сколько бы они ни летели, всегда казалось, что каменные небеса от них ускользают, вечно от них удаляются, и последний рывок, истративший многомиллионные тонны с трудом добытого топлива, не увенчался успехом - те смельчаки, вернувшись из горних чертогов, рассказали, что в сущности ничего занимательного там и нет, а все грёзы, разыгрывающиеся в черепных коробках, не более чем следствие неопытности и невежества.
В Аду давно было уже всё изучено до нас. Каменное небо удаляется от нас из-за хитросплетённой формы самого пространства; растения, ископаемые, грунт и прочие вещества всевозможного происхождения и форм, также были давно подвергнуты анализу и ничего из себя уже интересного не представляли. Главенствующий вопрос, возникавший и при жизни, в том мире, который не то снисходил из чего-то высшего в мысли, то ли всплывал из чего-то дольнего, порочного в человеке... извечный вопрос о существовании, тот самый вопрос, конечно, тоже здесь не редкость, но, как я знаю, на него отвечают также, как отвечали и в том мире.
Людям нравилось, что из мучений - лишь тоска, а не нечто более зловещее и изощрённое, не нечто, что должно было приличествовать им грехам: тоску можно контролировать, в конце-то концов. И те люди, что несли на себе отпечаток древнейших времён, утратили всякую память о них; и если находился тот, кто утверждал, что он Эмпедокл, или он Сенека, учивший Нерона, или он Нерон, учившийся у Сенеки, или он Македонский, знавший Аристотеля, или он Аристотель, воспитавший Македонского, то ему просто-напросто не верили, не признавая в его жизнеописаниях правды - ведь и нельзя было никак доказать, что они не врут из-за какого-то желания пошутить и возвыситься. Те времена прошли, а те самые, наверное, просто исчезли, или и вовсе сюда не попали... Ведь несмотря на то, насколько были изучены все круги, все берега, все пещеры, и всё пространство было охвачено грешником разумным, везде он проник, везде обосновался - нигде не было тех великих личностей.
Люди адаптировались ко всему. И комфорт пребывания в Аду значительно возрос по сравнению с другими временами - и если ранее были уместны ещё звучащие таинственно, по-философски обвинения в том, что «все здесь из-за греха, все здесь нечистые и заслуживают наказания», то сейчас это расценивается, как идиотизм, как пройденный этап, кляуза и наивность; и если хоть заметить в ком-нибудь, что тот согрешил, то он ответит: «Если так, то и ты здесь». К тому же, насчёт комфорта: и вправду, раньше люди пытали друг друга, а сейчас всего-то запирают в темницах, если они мешают, - и будет пленённый там одиночествовать, а не проткнут кольями, как мы делали, когда ещё сами верили в то, что греховны. И ещё насчёт комфорта: если раньше человек едва ли мог путешествовать между кругами, прикованный к тому месту, где появился, то сейчас он может с лёгкостью переходить из круга в круг, где его встретят с гостеприимством. Да и кругов-то, впрочем, никаких не было, как говорят, а это всё было лишь нашим собственным невежеством. Есть, конечно, люди, которые согласны с тем, что мы достигли комфорта, но не согласны с этим комфортом: они проливают слёзы из-за того, что не вернуть те времена, когда вокруг рыскали демоны с трезубцами, громокипящая река крови струилась, затягивая в себя грешников - тех, кто действительно этого заслуживал, а они, проливающие слёзы, скорее бы находились в более возвышенных мучениях.
Впрочем, философствовать я не имею права. О чём могу философствовать? Философии здесь много. Так много, что есть, что выбирать, а вкус у людей воспитался изысканный; как они говорят, их более не одолеть чем-то наивным, чем-то, что пытается их шокировать - они столько лет здесь, что и без того всё знают. Популяция людей здесь столь высока и неизбежно образована, что едва ли можно сыскать человека, который бы не живописал на холсте в свой досуг - впрочем, все понимают, что людей столь много, а с ними и идей, поэтому никто и не пытается ничего делать нового, а все просто перерисовывают друг у друга: в этом есть некое наслаждение, которое было иным в том мире, - здесь наслаждение рисовать совсем другое, потому что оно ни к чему не обязывает и безопасно. Говорят, что раньше, кто творил здесь, играли в опасную игру - они провоцировали, они обвиняли, они заставляли тревожиться людей, когда и без того всем было понятно: все в Аду. Следовательно, зачем лишний раз множить свою боль? Это правило. Это правило комфорта - одно-единственное правило - как говорят, наилучшая находка, обнаруженная и устроенная спустя столько лет кровопролития и страстей. Логическим путём, согласно всем его исканиям, человек пришёл к тому, к чему должен был прийти - к развлечению и комфорту. Так как скука тоже была пыткой, то человеку надлежит постоянно себя чем-нибудь развлекать, и если что-либо ему становилось скучным, он обязан был незамедлительно это отвергнуть от себя, убежать от этого - это касалось любви, касалось музыки, касалось всех возможных развлечений. Но те уста, те понурые уста, алчущие тех времён, когда царили и трезубцы, и кипящие котлы - они молвят, что в безопасности, во всеобъемлющей осторожности, во всепроникающей гостеприимности, в той регламентированной, законной доброте - нет истинного развлечения. Но им говорят, чтобы они признали - такими мыслями они могут развлекаться единственно благодаря вездесущему комфорту. Алчущие тех времён также говорят, что времена не поменялись - а те страсти, те пытки, те кипящие котлы просто-напросто стали комфортными. И если их не сажают в темницу, то им отвечают: «Чем это плохо?»
Хоть я, пожалуй, здесь недолго, но поведал то краткое, что видел. И могу сказать с той уверенностью, с которой, может, говорит ребёнок: Ад очень человечный.