Последний танец Эсмеральды. Глава 12

Глава 12

Встреча с Тома закончилась, и мы разошлись чуть ли не лучшими друзьями. На улице свирепствовал холодный ветер. Я старался твёрдо шагать на своих ватных ногах, и оттого вся моя походка выглядела нарочито уверенной, и даже театральной. Я шёл вдоль узких переулков, потом вдоль безлюдных аллей, прошёл мимо искусственного пруда, свернул в парк, где мы так часто гуляли с Сарой. Прошёл по знакомым тропинкам, вышел на широкую дорогу, освещённую фонарями. Дошёл до знакомой улицы, в конце которой темнело трёхэтажное здание. Я достал ключ, поднялся по высоким ступенькам на второй этаж. Прошёл мимо двери, где жила Зейнеп. Вошёл в кухню и мельком бросил взгляд на дверь, где когда-то жила Сабрина. Завалился в свою комнату, как медведь в берлогу. Увидел мой долгожданный расправленный диван и плюхнулся, как мешок — понятно с чем.
Почему мне было так паршиво? Пиво было прекрасным, вечер — длинным и расслабляющим, Тома — славным малым, и не важно, какой он ориентации. И всё было замечательно, но мне было плохо. Все мои внутренности взбунтовались, и меня выворачивало наизнанку. Всё это время по пути домой, весь мой знакомый маршрут, за мной плелась она. Эта Сабрина. Её история, которая, как наваждение, преследовала меня — непонятно за что и почему именно меня. Я лежал, больной, в поту и лихорадке, и стонал от боли в желудке. Такие боли обычно бывают при пищевом отравлении, но я знал, что не отравлен. Мне просто было плохо — и это "плохо" было глубже, чем я мог понять.
Я лежал с закрытыми глазами, и передо мной мелькали картины. Вот она, Сабрина. Сначала — невзрачная, со сросшимися бровями, с тёмными усиками над губой. Волосы густые, чёрные, зачёсанные в тугой хвост. И этот хвост пружинил при каждом её шаге, потому что волосы её завивались в упругие крупные локоны. Она невысокая, но такая худенькая, что казалась почти невесомой, и в её неприметной фигуре уже тогда сквозила невидимая миру грация. Ей двадцать пять, и она встретила Тахира. Он стал её другом, наставником, помощником, слушателем. В тот день она впервые долго стояла перед зеркалом и выщипывала толстые волоски на переносице. Но, конечно, на этом всё не закончилось. Сабрина, если за что-то берётся, то берётся основательно. Она нашла мастера, который привёл её брови в порядок. Она вытерпела две болезненные процедуры перманентного макияжа. И вот её кустистые чёрные полосы над глазами превратились в изящные, аккуратные полудуги с чуть заметно растушёванными краями. Она была удивлена, как изменился её взгляд только из-за того, что изменилась форма бровей.
— Вот это совсем другое дело, — сказал Тахир. — Теперь заметно, какие у тебя красивые глаза.
Сабрина рассмеялась. И этот смех стал её первой победой. Её первым проблеском надежды. Надежды на то, что она может что-то изменить. Быть может, она способна обойти природу и всё-таки стать хотя бы немного хорошенькой.
Так что было дальше? Оказывается, чтобы стать красивой, Сабрине не так уж много и нужно было. Хотя она и винила природу в том, что та обошла её вниманием, но когда Сабрина взялась за свою внешность всерьёз, она стала слышать от профессионалов удивительные слова:
«Вам повезло, у вас от природы такие шикарные волосы. Вам даже не нужны предварительные маски».
«Какая у тебя удачная форма лица, тебе подойдут любые стрижки».
«Любой позавидовал бы вашей коже. Она у вас такая чистая и упругая. Прямо Бог даровал».
И вот через какие-то пять месяцев Сабрина стала совсем другим человеком. Такой, какой я её впервые встретил. Её красота тогда казалась мне чем-то совершенно обычным, почти само собой разумеющимся явлением. Я был уверен, что эта женщина родилась красавицей и знала об этом с тех пор, как научилась различать слова. Мне казалось, что именно поэтому она такая заносчивая — ведь ей, скорее всего, всё легко доставалось благодаря её милой мордашке. И я думал, думал… А может, я ненавидел её потому, что приписывал ей свой изнеженный ум, свой циничный взгляд на жизнь, своё пустое скитание и высокомерие? Может быть, я просто увидел в ней отражение того, от чего сам хотел отвернуться? И теперь я пытаюсь сопротивляться, но больше не получается. Не получается убеждать себя, что Сабрина такая, какой я её придумал. Не получается быть, как прежде, уверенным, что таких, как она, я знаю насквозь. И вот она передо мной. Снова маячит в моих мыслях — ускользающая, меняющаяся. То красивая, то невзрачная. То холодная и расчётливая, то живая, весёлая, почти смешная. Вот она поёт в операционной, забыв обо всём, а через мгновение уже грозно отчитывает коллег за халатность на работе. Здесь она смотрит на меня с насмешкой, а теперь протягивает руку и указывает мне на место, где лучше поймать вену на предплечье капризной пациентки.
Боже, как же мне было плохо. Я надеялся, что это всего лишь пьяный бред, и завтра, когда я отосплюсь, буду вспоминать эти мысли с привычной усмешкой, как что-то чужое, не имеющее ко мне отношения. Я надеялся, что всё вернётся на свои места, что я снова стану прежним — спокойным, уверенным, равнодушным. Я надеюсь, что будет именно так.
Но пока она все еще со мной: свежая, красивая, с новой причёской и макияжем. Я даже будто бы ощутил едва уловимый аромат её духов — с тонкой, упрямой горечью. Она была красива так, как я привык её видеть. Осталось только подобрать ей правильный гардероб.
— У тебя такая фигура, что ты могла бы даже рекламировать одежду, — сказал Тахир, когда вёз её в магазин.
Сабрина больше не сопротивлялась комплиментам. Она была счастлива. Наконец-то она поняла, что в жизни не обязательно должно быть так: если умная — то обязательно уродливая. А если красавица — то непременно стерва и пустышка.
И вот она и Тахир ехали в магазин одежды, и Сабрина в знак признательности взяла Тахира за руку. А точнее, она положила свою ладонь под его. Этот жест, наверное, задумывался как короткое прикосновение — знак благодарности. Или я просто хочу в это верить. Но рука Сабрины осталась в ладони Тахира на долгие-долгие годы.
Сабрина знала, что Тахир женат, что у них с женой растёт дочь с ДЦП. Она не собиралась разрушать семью. Она просто — обманывая себя и его — сказала:
— У меня никогда не было мужчины. Меня просто никто не хотел.
— Чушь полная, — возразил Тахир. — Ты просто об этом не знала.
— Но ведь вы видели, какой я была невзрачной…
— Но даже тогда в тебе была женственность и чувственность, которую невозможно было не заметить. По крайней мере, я заметил это сразу…
А раз заметил, значит, должен был помочь девочке раскрыть эту чувственность в себе до конца. Вот так они оказались в одной постели. Она — Сабрина — такая тонкая, нежная, как горький цветок с пушистыми лепестками на гибком стебле. Волосы падают на лицо, завиваются у основания шеи. Она стыдливо закрывает руками грудь, сжимается в комок. Жмурит глаза, боясь представить, что впервые лежит рядом с мужчиной — так близко, что между ними уже нет ничего. Тахир смотрит на неё долго. Не торопится. Его взгляд медленно проходит по её лицу, по плечам, по тому, как она пытается спрятаться — и не может. Он касается её рук — сначала только пальцами. Осторожно разжимает, не силой, а настойчивостью. И она поддаётся. Не потому что решилась, а потому что не находит в себе сил удержаться в прежней закрытости. Её кожа прохладная от застыших капель. Он проводит ладонью по её плечу — медленно, будто желая запомнить. И от этого простого движения она вздрагивает всем телом. Любое прикосновение, взгляд, поцелуй для нее открытие. Она не знает, куда деть руки. Куда смотреть. Как дышать. Дыхание сбивается, становится коротким, неровным. Она будто всё время ждёт — чего-то резкого, неизбежного. Но ничего резкого не происходит. Только он с каждой секундой ближе. Его дыхание касается её лица, шеи. Ожидание его ласк усиливает даже самое мимолётное прикосновения. Когда он целует её — сначала едва, почти не касаясь — она замирает. Не отвечает. Просто принимает это, как то, что происходит с ней впервые, но с ее позволения. Он останавливается, любуется ею. Говорит, что она самая чудесная женщина в его жизни. Что каждый мужчина мечтает о такой как она. Сабрина впервые узнает, что она вулкан, цунами, взрыв. Она искренне удивляется. Ведь она столько раз слышала от знакомых и коллег, что нужно обладать опытом соблазнения. Нужно знать как удовлетворить мужчину, а это не так то и просто. Этому нужно учиться годами с разными партнёрами. А что может она? У нее ничего нет. Но Тахир восхищён ею до слез.
— Знаешь… это странно звучит, но… когда ты вот так реагируешь — у меня просто голову сносит. Ты — это все что я искал в женщинах, и я не хочу, чтобы ты старалась… правда. Просто будь со мной. Любому мужчине приятно осознавать, что его женщина чувствует себя королевой. Меня сводит с ума то, как ты получаешь удовольствие. Все в тебя прекрасно, Сабрина. - шептал он.
Не нужно ничего придумывать. Не нужно искать у мужчин волшебные точки, от которых он сразу придет в экстаз. Нет необходимости показывать свое мастерство в постели. Если просто отдаться наслаждению самой, эгоистично и жадно, то это все что нужно для истинной радости партнёра.
— Сделай все, чтобы тебе было хорошо. — направлял Тахир. — Покажи как ты хочешь. Попробуй со мной все, что тебе было даже просто любопытно. Используй меня, пока я рядом. Не стыдись и не бойся. Не крути в голове мысли, что я о тебе подумаю. Говори, где тебе особенно хорошо. Скажи хочешь ли ты повторить. Не бойся меня остановить, если будет хотя бы немного больно. Сделай то чему хотелось научиться. Я направлю и скажу, если будет неприятно.
— А как же ты? Ты тоже что-то хочешь? Неужели ты будешь только обучать меня? — с искренним участием спросила Сабрина
— Я не твой учитель. Я здесь потому что мне тоже от тебя что-то нужно.
— Но у меня ничего нет.
— Я хочу тебя, глупышка. Ты даже не знаешь какой силой ты обладаешь.
Сабрина смотрит на него долго, с сомнением. Действительно ли она такая, как он говорит? Возможно ли это, чтобы ее так желали? Неужели ей можно все? Она впервые касается мужчины и страх, медленно покидает ее. В какой-то момент её тело начинает отвечать раньше, чем она сама это осознаёт. Пальцы, которые ещё секунду назад были напряжены, вдруг цепляются за него. Дыхание становится глубже. Она уже не отстраняется. Она всё ещё боится. Но этот страх меняется — становится тёплым, почти живым. Тахир проводит рукой по её спине, и она выгибается — неосознанно, как будто её тело знает что-то, чего не знает она сама. Сабрина впервые открывает глаза, уже став по настоящему женщиной. Смотрит на него — коротко, неуверенно. Она всё ещё борется со своей совестью, которая кричит ей, что так нельзя, что это неправильно, почти преступно по отношению к самой себе. Что это — чужое, запретное, не её. Но голос его ласк тихий — и в то же время сильнее, настойчивее, ближе. Он не спорит, не убеждает, а просто остаётся рядом, проникает в неё через кожу, через дыхание, через это странное, новое тепло. И она поддаётся. Поддаётся тому безумию, в котором уже нет чётких границ между «можно» и «нельзя», между страхом и желанием.
Она не сбежала в тот день, но осталась в той истории, о котором она, конечно же, будет жалеть, только не сейчас. Дальше уже нет возвращения к той Сабрине, которая сжималась в комок. Только дыхание. Тепло. И медленное, осторожное движение навстречу к мужчине, который сначала кажется чужим, а потом становится её собственным.
— Всего один раз, — просила Сабрина. — Я всего лишь хочу почувствовать себя женщиной. Ты покажешь мне всё, что знаешь. Научишь меня понимать своё тело. Поможешь мне не стыдиться себя… Мы побудем вместе только один раз, а потом я уйду из твоей пекарни, из твоей жизни навсегда.
И Сабрина действительно ушла из его пекарни, но осталось в его жизни на долгих одиннадцать лет.

Утро наступило незаметно. Я даже не знал, спал ли я вообще или всю ночь только бредил картинами из прошлого Сабрины. Неспешно поднявшись на ноги, я отправился в душ. Алкоголь выветрился, и в голове прояснилось. Прохладная вода вернула меня в реальный мир, и длинный, мучительный сон о Сабрине начал постепенно светлеть в памяти, словно растворяясь в лёгких кольцах пара над утренним кофе. Я позавтракал и вышел прогуляться. Дошёл до центра города, побродил по скверам, постоял у фонтана. Моей любимой паутинной осенью ещё и не пахло. Всё — только туманы, сырость, ветер. Я всё ещё чувствовал какую-то щемящую боль — в груди, в животе. Отголоски вчерашнего, как мне казалось, отравления. Мыслями я пытался вернуть себя в прежнее состояние. Рассмеяться внутри себя над девушкой, которая легла в постель со взрослым мужчиной только потому, что хотела чему-то научиться. Я хотел всё это, как обычно, примитивизировать. Сделать слишком приземлённым, понятным, безопасным. Но ничего не получалось. Каждый раз, когда я возвращался мыслями к Сабрине и Тахиру, меня снова пронзала боль — такая, что отдавалась даже в кончиках пальцев. А когда она стихала, я чувствовал, как мои кисти немеют. Я не понимал, что со мной происходит. Возможно, осенняя хандра. А может быть, просто потому, что я ночью не спал как следует. Что ж, нужно вернуться и снова лечь спать. Так я и сделал. И все выходные я спал, бродил по комнате, выходил в ближайший магазин. Эти два дня казались мне бесконечностью.
С наступлением понедельника я мчался на работу. Я был уверен, что если окунусь в привычную суету, начну общаться, шутить с коллегами, слушать их сплетни — всё снова вернётся на круги своя. Я всё забуду, и эти странные боли уйдут. Возможно, мне просто нужно избегать разговоров о Сабрине. Это явно плохо сказывается на моём здоровье. Надо было сказать себе:
«Жила-была девочка. Сначала жила в кишлаке, потом переехала в Германию. Сначала училась в школе, потом поступила в университет. Сначала была некрасивой, а потом похорошела. Сначала у неё никого не было, а потом появился взрослый, да ещё и женатый мужчина. Сначала они были вместе, а потом расстались. И она сначала была добрая, а потом стала злая. Всё. Сказке конец».
Мне даже хотелось щёлкнуть пальцами, чтобы весь этот бред в голове рассеялся.
Пока я задумчиво шёл по коридору после пятиминутки, мимо меня прошмыгнули Селин с Миланой. Они показывали друг другу, у кого как отслаиваются ногти. Потом со мной мило поздоровалась Барби. Я справился о здоровье Мири — оказалось, она неделю будет на больничном. Потом неожиданно я столкнулся с Сарой. Она меня увидела, но прошла мимо, как будто мы не знакомы. Ну и пусть. В этом вся Сара. Это нормально. Я приступил к работе и почти до конца дня ни с кем не разговаривал. Разок ко мне заглядывал Тома, спрашивал, как я дошёл до дома. Я сказал, что всё нормально, и он предложил пойти вместе на обед.
— Ты иди, я потом догоню. У меня тут ещё есть кое-какие дела, — сказал я.
Нечего так часто с ним общаться, а то ещё подумает, что мы с ним встречаемся.
— Хорошо, — спокойно ответил Тома. — Кстати, там Милана просила тебя зайти к ней.
— Да, я слышал. Нужно забрать расчётный лист.
Я всегда забывал про эти расчётные листы, и каждый месяц мой конверт залеживался у Миланы на полке. Сейчас зайду — и она, как обычно, начнёт ворчать, что сто раз уже говорила, а её никто не слушает. Так и получилось. Я терпеливо выслушал её привычное нытьё и продолжил стоять по другую сторону стойки.
— Что вы ещё хотели? — спросила Милана, не понимая, почему я не ухожу.
А я стоял с глупой улыбкой и думал, как начать. В голове у меня уже разворачивалось целое полотно — я снова и снова собирал пазлы жизни Сабрины. Ещё утром я собирался выкинуть это полотно из головы навсегда, а теперь стоял напротив Миланы и не мог пересилить себя — просто развернуться и уйти. Вместо этого я облокотился на стойку и как бы невзначай сказал:
— Вот зачем нам каждый месяц выдают эти квитки? Столько бумаги тратится… Почему нельзя всё цифровым сделать?
— Все вопросы к начальству, — с привычной обидой ответила Милана. — Я уже сто раз это предлагала, но меня ведь никто не слушает.
— Могли бы и прислушаться. Ты всё-таки здесь давно работаешь. Сколько уже?
— Больше семи лет.
— Ого. Так ты тут старожил. Получается, ты почти одновременно с Сабриной устроилась в эту клинику?
— Не совсем. Сабрина уже здесь работала. Это она помогла мне сюда устроиться.
— Да? А вы с ней были знакомы до работы?
— Ещё как. Мы учились вместе в одной школе, и даже в одном классе.
— Вот это да… А я и не знал.
— Ну, может, до вас ещё не дошло, — пожала плечами Милана.
Я рассмеялся и ещё больше повис на стойке. Всё-таки короткие разговоры — это удивительная вещь. Можно и атмосферу разрядить, и будто бы случайно открыть для себя нужную дверь.
— А так и не скажешь по вам, что вы вместе учились. Вы почти не общаетесь, — сказал я легко, как бы между прочим, но уже внимательнее глядя на неё.
— Мы не были подругами. Сабрина была заучкой в школе. А я… я была совсем другой. Гуляла с подругами до утра. На учёбу мне было плевать.
— Ух ты. А по тебе и не скажешь. Ты сейчас такая серьёзная, собранная.
— Спасибо… Да, всё изменилось. Однажды я забеременела, и этот ребёнок, можно сказать, спас мне жизнь. После его появления меня больше не тянуло на эти шумные вечеринки, алкоголь, гулянья до утра. Иногда я думаю, что если бы не сын, меня бы где-нибудь точно нашли мёртвой. До такой степени я была безбашенной.
Я кивнул, делая вид, что просто слушаю. Но внутри уже чувствовал — разговор начал двигаться туда, куда мне нужно.
— Забавно… — тихо сказал я. — Вы, получается, как будто поменялись ролями. Ты — собралась, а Сабрина…
Я сделал паузу, будто не придавая словам значения.
— …она ведь сейчас совсем не похожа на «заучку», да?
Милана пожала плечами.
— Ну как сказать… По мне, она всё равно осталась прежней. Конечно, она сто раз успела измениться со времени выпускного класса, но в целом она всё такая же одиночка. Общается со всеми хорошо, любезно, поможет, если нужно, но близко никого не подпускает. И ладно бы в школе… Она тогда была такой страшненькой, а теперь, когда у неё есть и внешность, и положение, могла бы начать жить более… социальной жизнью.
— А что, она прямо была такой страшненькой? — заговорщически прошептал я, чуть подавшись к ней.
— Ну да. Это даже не в обиду ей. Она и сама порой, когда смотрит наши школьные фотографии, смеётся над собой.
— А какой она была?
— А я сейчас вам покажу.
Милана зарылась в телефон и принялась водить указательным пальцем по экрану. Такие длинные ногти в нашем отделении только она могла себе позволить.
— Вот, посмотрите.
И вот передо мной предстала Сабрина. Ей на фотографии лет четырнадцать, не больше. Всё то же лицо, каким я его представлял, только к нему добавились крупные подростковые прыщи. И самое удивительное — в те годы Сабрина была настоящей пухляшкой. Я неожиданно для себя умилённо рассмеялся.
— Она что, правда была такой? — вырвалось у меня.
— Ага, — спокойно сказала Милана, без тени насмешки. — Она была полненькой. Две толстые косички… И даже несмотря на то, что была заучкой, всё равно оставалась ужасной хохотушкой. Пусть друзей у неё не было, но она была самой весёлой в нашем классе. Все капустники, посиделки, чаепития, школьные мероприятия — всё было на ней. Она всегда так ярко всё организовывала, что учителя не могли нарадоваться.
Милана на секунду улыбнулась, будто сама туда вернулась.
— А ещё Сабрина регулярно приносила тёплые булочки. Она сама их пекла у своей тёти в пекарне. Короче, её некрасивость ей никак не мешала. Она всё равно была очень заметной… и обаятельной. Ее знала вся школа, но вне школы она как будто растворялась. Не выходила из дома, ни с кем не дружила. Не гуляла, если ее звали. Впрочем, как и сейчас.
Я задумался. А ведь университете, в том отрезке её жизни, где был Эману, Сабрина была совсем другой — более замкнутой, сдержанной, будто в себе. О том, чтобы она была хохотушкой и организатором праздников и речи не шло.
— И что, она прямо до конца была такой? Совсем не комплексовала? — спросил я, всё так же беспечно улыбаясь, хотя внутри уже начинало тянуть.
— А чего ей комплексовать? — пожала плечами Милана. — Сабрина, наоборот, была для всех примером того, как нужно уметь принимать себя такой, какая ты есть.
Она на секунду замолчала.
— Правда… она немного изменилась после одной истории.
Я сразу почувствовал, как внутри что-то сжалось.
— А какой? — почти шёпотом спросил я.
Милана прищурилась, будто разглядывая меня заново.
— Доктор Азар, какой вы, оказывается, сплетник… — проказливо хихикнула она и легко коснулась моего плеча.
— А что такого? Мне просто интересно.
— А может, вам лучше рассказать про Сару? Про то, что она, например, думает по поводу вашей ссоры?
— Давай, — кивнул я. — Но сначала договорим про Сабрину. Что там за история?
Я постарался сказать это небрежно, но сам услышал, как в голосе проскользнуло что-то лишнее — слишком настойчивое. Милана это тоже заметила. Она на секунду замолчала, будто решая, стоит ли продолжать.
— Ну, короче, слушайте, — сказала Милана, чуть наклонившись ко мне, будто собиралась рассказать кое-что не для всех ушей. — У Сабрины в шестнадцать лет появился первый парень.
Она на секунду замолчала, как будто перебирала в памяти детали.
— Его звали Эмре. Турок. Учился в параллельном классе. Такой… знаете, из тех, кого не замечают. Закрытый, вечно в стороне, учился плохо. Если честно, над ним половина школы откровенно издевалась. Ну или все просто делали вид, что его не существует.
Я кивнул, но внутри уже что-то неприятно сдвинулось.
— Сабрина, как обычно, сначала начала ему помогать с учёбой. Она же всем помогала. Ей, по большому счёту, было всё равно, кому объяснять — отличнику или такому, как он. Она с ним занималась, сидела после уроков, объясняла, проверяла.
Милана усмехнулась.
— Ну и, конечно, он в неё влюбился. Тут без вариантов. Признался ей. Прямо так, как это обычно бывает — коряво, неловко, с трясущимися руками.
Я почему-то очень ясно представил эту сцену. Класс, пустые парты, он стоит перед ней, не зная, куда деть руки. И она — растерянная, не понимающая, что с этим делать. Это ее первое девичье переживание.
— И что она? — спросил я, и сам услышал, как голос стал чуть тише.
— А что она… — Милана пожала плечами. — Она растерялась. Но ей его стало жалко. Реально жалко. Представьте: парень, которого все гнобят, которого никто не замечает, вдруг говорит тебе, что ты для него — всё. Ну и она… согласилась. Она ведь всех должна спасти. И вот они начали встречаться. Сабрина, как благородный спаситель, взялась за него всерьёз. Занималась с ним, тянула его по учёбе. Они даже гуляли за руку. С ним она впервые стала выходить по вечерам — парки, какие-то дешёвые кафешки, Макдональдс… В общем, классика.
Перед глазами вдруг всплыла живая картина: она — в простой куртке, с этими своими косичками, смеётся, держит его за руку. В ее взгляде преданность и наивная уверенность, что она поможет ему стать хорошим человеком. И от этого мне стало снова больно.
— Они встречались почти восемь месяцев. И знаете, что самое мерзкое?
Милана посмотрела на меня внимательнее. Я ничего не сказал, но внутри уже появилось напряжение. Как будто тело заранее знало, что сейчас будет что-то, что лучше бы не слышать.
— Мы все заметили, что Сабрина меняется. Причём не в лучшую сторону. Она стала тише. Замкнутой. Как будто сжалась вся. Перестала смеяться, перестала быть этой своей… хохотушкой.
Я сжал пальцы на стойке, сам того не замечая. Перед глазами на секунду наложились две картинки — та девочка с косичками и та Сабрина, которую я знал. И между ними вдруг появился пропасть
— Она начала одеваться в мешковатую одежду. Всё, что могло хоть как-то скрыть фигуру. Отрезала чёлку — чтобы закрыть лоб с прыщами. Боковые пряди оставляла подлиннее — чтобы прикрывать щёки. Села на какие-то дурацкие диеты. И это всё — та самая Сабрина, которая раньше вообще не заморачивалась, как выглядит.
— Вы ей что-то говорили? — спросил я.
Голос прозвучал жёстче, чем я хотел.
— Конечно, говорили. Мы переживали за неё. Но она отмахивалась. Улыбалась, говорила, что всё нормально.
Я коротко кивнул. Конечно. «Всё нормально». Самая удобная фраза, когда уже ничего не нормально.
— И вот как-то раз мы все вместе вышли гулять. Редкий случай — Сабрина и этот её Эмре пошли с нами. Мы тогда, знаете, решили её немного «вытащить». Сделали ей первый в жизни макияж. Одолжили туфли — совсем небольшой каблук, ничего такого. Она сначала стеснялась, но потом… потом ожила.
Милана улыбнулась, и я вдруг почувствовал странную, почти тёплую надежду. Как будто на секунду всё могло повернуться иначе.
— Она смеялась. Реально смеялась, как раньше. И мы уже подумали: ну всё, отпускает.
Я тоже почти поверил в это. Даже внутри стало чуть легче.
— И вот идём мы по городу. Болтаем. И мимо проходит какой-то парень. Обычный, ничего особенного. Просто взгляд бросил на Сабрину. И тут этот Эмре вдруг говорит ей… — Милана наклонилась чуть ближе, словно возвращаясь в тот момент:
— «Он на тебя посмотрел, потому что ты странно двигаешься. У тебя в этих каблуках походка какая-то утиная. А ты что подумала? Что он на тебя внимание обратил? Не смеши».
Внутри у меня что-то резко сжалось, как от удара. Я даже не сразу понял, что перестал дышать. Перед глазами вдруг очень чётко возникла она — в этих туфлях, неуверенная, старающаяся держаться прямо. И этот голос рядом.
— И вот тогда до нас дошло, — продолжила Милана. — Этот придурок был не просто закомплексованный. Он был идиотом, который держал её рядом только одним способом — принижая её.
Меня накрыла злость. Глухая, тяжёлая, почти осязаемая. Не на ситуацию — на него. На этого парня, которого я никогда не видел. Хотелось… даже не знаю что. Ударить? Стереть? Сделать так, чтобы он почувствовал хоть часть того, что делал с ней. А Милана тем временем продолжала.
— Он внушал ей, что на неё никто не посмотрит. Что если не он — она останется одна. Что он — особенный, потому что смог разглядеть в ней нечто особенное за её «некрасивой» внешностью. И что это другим парням нужны красивые куклы, а ему — умная и добрая, как она.
Я горько усмехнулся. Слишком знакомая схема. До отвращения простая.
— Удобно, да? — сказала Милана.
Я не ответил. Только отвёл взгляд на секунду, чтобы не выдать, насколько меня это задело.
— Он ревновал её ко всем подряд. Закатывал истерики. Мог устроить сцену из-за любого взгляда. И она… она реально начала в это верить. Верить, что любовь должна быть именно такой
Я снова посмотрел на Милану. Вот откуда эта сдержанность, эта дистанция, это холодное желание отстраниться. Это не характер. Это последствия.
— Через восемь месяцев они, наконец, расстались. Мы тогда выдохнули. Думали — всё, закончилось.
Я тоже невольно выдохнул.
— Но нет. Он начал писать ей с левых номеров. Оскорблять. Унижать. Рассказывать про неё всякую грязь. Что она толстая. Что от неё плохо пахнет. Что у неё маленькая грудь… В общем, стандартный набор обиженного мужика, который понял, что его бросили.
Я стиснул зубы. Хотелось что-то сказать — но слов не было. Только раздражение и беспомощность: это уже случилось, и ничего нельзя изменить.
— Поэтому она и уехала из этого городка. Поступила в университет. Начала всё с нуля. И со временем эту историю все забыли.
Я длинно закачал головай. Все зыбыли, но очевидно она — нет.
— А он… он скатился. Спился. Потом, говорят, наркотики. Сейчас где-то шляется по вокзалам Франкфурта.
Милана сухо выдохнула, как будто сплюнула:
— Так ему и надо.
Я ничего не сказал, но поймал себя на странной мысли — мне этого было мало.
Этого «так ему и надо» было недостаточно за то, что он сделал с нашей Сабриной.
Я всё ещё стоял, опершись на стойку, и чувствовал, как внутри меня медленно сдвигается что-то привычное, устоявшееся. Не резко, не болезненно, а тихо и незаметно — как будто кто-то переставлял местами вещи, к которым я давно привык. Я вдруг ясно увидел ту Сабрину, которую знал — сдержанную, аккуратную, всегда немного отстранённую. Ту, которая никого не подпускает слишком близко, даже когда стоит рядом. И раньше это меня раздражало. Мне казалось, что в этом есть какая-то холодность, даже высокомерие. Что это просто её способ держать дистанцию, потому что она так привыкла смотреть на людей — сверху вниз, чуть насмешливо. Но теперь всё это складывалось иначе. Это защита, которую не выбирают, а выстраивают постепенно, не замечая этого. Из таких вот фраз. Из таких вот взглядов. Из чужих слов, которые слишком долго звучат рядом и в какой-то момент становятся частью сознания. Я провёл языком по губам и почувствовал, что во рту пересохло. В голове всплывало лицо Сабрины — не то, каким я видел его в последние дни, а сразу несколько. Та, что смеялась на школьных фотографиях: пухлая с косичками. Та, что пряталась за волосами, отсранилась от мира, зарылась в учебник по анатомии. Та, что расцвела как бутон, рядом с Тахиром. Начала смеяться, жить, петь в операционой. Та, что стала холодной и смотрела на меня с этой своей лёгкой насмешкой. И я вдруг понял, что всё это время смотрел не на неё, а на какую-то свою, удобную версию. Ту, которую легко объяснить. Ту, которую можно быстро оценить и забыть.
— Значит… она просто научилась, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— В смысле? — переспросила Милана, и я тут же нятянул на себя равнодушную маску.
— Ну… быть такой, как сейчас. - сказал я, и пожал плечами, как будто в этом не было ничего особенного.
Я оттолкнулся от стойки, выпрямился и на секунду замер, словно проверяя, вернулось ли всё на свои места. Не вернулось.
— Ладно, — сказал я. — Спасибо.
Милана посмотрела на меня внимательнее, будто хотела что-то добавить, но передумала.
— Не за что.
Я развернулся и пошёл по коридору, стараясь идти как обычно. Но внутри всё равно оставалось это странное ощущение — как будто что-то уже сдвинулось, и теперь его нельзя просто вернуть обратно. И вместе с этим пришло ещё одно чувство, от которого я сначала попытался отмахнуться. Мне было жалко её, и это было плохо. Потому что за этой жалостью уже начинало проступать что-то другое — куда более опасное и куда менее понятное.