Бог это Человечество 9

Бог — это Человечество 9
(Бессмертие для смертных)
Мировоззрение для Человечества
(Для верующих и неверующих)

Мыслеграфия Романа и Сергея (Радикала и Сфинкса)

Сборник мозговых сообщений, замечаний, анализов, перепалок, а порой и штурмов, зафиксированных на материальных носителях информации

Смысл жизни

— Смысл жизни в самой полнокровной жизни, в ее процессе! — буквально продекламировал Роман.

— Кто это сказал? — спросил Сергей.

— Это сказал я. Возможно, кто-то говорил и до меня, ибо до этого так просто догадаться. Не все понимают и воспринимают это определение… Действительно, в нем не хватает полноты, оно не раскрыто. Попытаюсь это сделать.

— Попытайся, может, удастся.

— Из сотен яйцеклеток и миллионов сперматозоидов одной паре удалось встретиться… Самостоятельно, а не по принуждению, как происходит при искусственном зачатии, и  повезло жить именно тебе, ищущему смысл жизни. Тебе открылось бытие, вход в огромнейший мир, в котором тебе можно развиваться и самому постигать жизнь этого мира и его развитие. Недолго будет открыт тебе этот мир, только на тот период, пока ты развиваешься, потом становишься способным осмысливать и понимать все существующее вокруг тебя. Позднее вместе с себе подобными, которым тоже повезло, ты можешь даже изменять этот мир, к сожалению, не всегда в лучшую сторону. И, наконец, твои способности постепенно иссякают, чтобы в итоге ты ушел из этого мира в небытие, из которого и пришел. Так разве нет смысла в полноценной жизни за этот недолгий период? Разве нужно его искать вне этого периода?

— Искать всегда нужно.

— Увы, пространственно-временные ограничения не позволяют это сделать… Для отдельного индивидуума…
 
Страх смерти

Сергей, как чаще всего и случалось, пока раздевался, присаживался, не успевал первым начать разговор. И теперь Роман поспешил высказать то, что занимало его в этот день:

— Знаешь, человек стал разумным не когда взял в руки каменный топор… И при изобретении колеса он, скорее всего, еще находился в блаженном неведении, что когда-то, а по тем временам очень скоро, он умрет…

— Вот это не надо, — не согласился Сергей. — Если даже слоны и то как бы понимают смерть сородичей и по-своему скорбят, то уж троглодиты, думая, как к камню приспособить рукоять, уже хорошо знали, что их близкие уходят навсегда, и начинали понимать, что и их не минет чаша сия.

— Ладно, не буду спорить, что было первично. Одно знаю, огромный толчок к осознанию себя и развитию мышления человеку дало понимание того, что он смертен. Задумался он над этим, ужаснулся и пошло…

— Что пошло?..

— Многое… Например, понимание, что топор нужно передать сыну, который будет жить дольше, и у которого тоже появится сын…

— Да, оставляемое покойником наследство до сих пор будоражит умы, как недалекие, так самые продвинутые, говоря языком нашего времени. Особенно из категории публичных деятелей, зарабатывающих не только на хлеб, но и на большее, скоморошеством перед тупой толпой.

Роман даже головой слегка покачал: не ожидал от друга такого слабо прикрытого негодования, но продолжил своё:

— Это мелочь. Как раньше неразумный сын быстро терял полученный от отца топор, так и сейчас бестолковые наследники в редких случаях не проматывают отцовское наследство. Главное, что, осознав смерть и ужаснувшись, человек не смог долго жить при таком ужасе — быстро изобрел бессмертие в виде загробной жизни.

— И ты думаешь — успокоился?

— Еще как успокоился — на многие века. Пусть он не задумывался, как там будет, что его ждет, насколько длится вечность, он просто тупо утешал себя мыслью: «Смерти нет — душа моя бессмертна». Никчемной была душонка у многих, но и они ею гордились, особенно ее особым свойством — бессмертием. И бренное тело им не требовалось, и «золотые руки» — единственное, чем они по-настоящему могли гордиться — всё без сожаления предавали тлену…

— Скорее, тлен настигал их тело…

— Не всегда, многие же истинно верующие укрощали плоть: голодом, холодом, веригами, а то и оскоплением.

— А почему же они тогда всё-таки боялись смерти, и боятся до сих пор?

— Раньше над этой загадкой размышлял и я, пока не понял, что загадки-то никакой и нет. Как практически никогда не было и нет истинно верующих. Да, они существовали и существуют, и вызывают большое уважение. Так вот, только они не боятся смерти…

— Неужели есть такие?..

— Уверен, что есть… Но их так мало, что мало кто и видел их. Думаю, раньше церковные иерархи высокого сана могли быть из их числа, иначе темный народ не внимал бы их проповедям. А ныне они первые не верят ни во что…

— Пожалуй, голословно ты обвиняешь их в неверии…

— Отнюдь. Возьми недавнее сообщение о помещении в клинику одного из столпов церкви на лечение, операцию, на продление бренной жизни. Прямой вызов Христу, который утверждал, что ни един волос не упадет с головы человека без божественного повеления. Волос падает, опухоль растет, а вместо смирения церковник бежит к медикам-атеистам за продлением жизни — не желает в царствие божье. А еще недавно утверждал, что в подобных случаях разве что беса стоит изгонять из человека сугубо церковными методами. И призывал запретить ученым исследовать, скажем, стволовые клетки даже ради сугубо медицинских целей…

— Думаю, не все они такие..

— Но ты же знаешь, что и одной паршивой овцы достаточно… Впрочем, это все преамбула была. Другое маленькое открытие сделал я, почитав пару дней назад Леонида Андреева.

— Ого, тебя он натолкнул на открытие. Ну, и что за оно?

— Читал и понял, что атеизм, который к началу двадцатого века стал уже серьезной идеологией, опирающейся на бурное развитие всех наук, у многих вызвал шок, знакомый древнему человеку…

— Что за шок?

— Люди, инстинктивно боящиеся смерти и небытия, внимая постоянным проповедям, не задумываясь, как это будет происходить, что будет там… все-таки в глубине души таили надежду, что там что-то будет… Даже самые неверующие в тот период увлекались богоискательством… Почему?..

— Ну, почему?

— Стали понимать, что обещанные им рай с цветочками и ад с огоньками — слишком примитивно, а ничего нового, ожидающего их после смерти придумать не могли. Тогда пытались в мистицизме искать себе вечность, как ныне пытаются ждать инопланетян. Во второй раз человечество осознало неизбежность смерти, и жалкие трусливые душонки не могли нормально это перенести. Вот и у Андреева то стреляться хочет молодой человек без видимой причины, то Василий Фивейский огромным усилием воли заставляет себя верить, верить, верить… И кричит в конце концов: «Так зачем же я верил?»…

Помолчали. Сергей, который напряженно морщил лоб, наконец вспомнил:

— Кажется, у Камю в записных книжках упоминается страх небытия или бытия в чужом незнакомом потустороннем мире, куда большинство прибывает «со своим уставом», хорошо памятном по существованию в этом земном мире.

— Да уж, для каждого это будет «чужой монастырь», так что уж лучше без него, — заключил Роман и тут же вспомнил ещё и даже заглянул в свои записи. — Писатель Сомерсет Моэм, воспитанный не в атеистическом окружении, в день своего девяностолетия сказал: «Смерть меня всё ещё не страшит. А не боюсь я её потому, что не верю в загробное существование… Я не верю в бессмертие и не стремлюсь к нему». Боится верующий, как и всякий человек, всего нового, неизвестного, да ещё и такого, где с него сразу спросится за грехи его…

— В девяносто лет не будешь знать, что делать с ним, с этим бессмертием…  — задумчиво произнёс Сергей.

— О, правильно… — тут же отозвался Роман и замолк, слушая продолжение.

— Природа — Сфинкс, у которого нет никакой тайны, как предположил поэт, нет никакого загробного мира…

Роман не дождался дальнейших слов, с усмешкой заговорил сам:

— Удачно вспомнил ты свой прообраз… Не было и нет — за ненадобностью…

Смерть не дозволяет всё

— Прочти, Сергей, мое критическое замечание на одну цитату из Альбера Камю, о котором ты напомнил вчера. Она по теме совпадает с нашими рассуждениями — и моя заметка тоже об этом.

«В действительности источником ужаса является математическая непреложность события смерти. Если ход времени нас ужасает, то это тем, что задача сперва излагается, потом решается. Все красноречивые слова о душе получают здесь, по крайней мере, на какой-то срок, подтверждение от противного с его новизной. Душа из вот этого недвижимого тела, на котором и пощечина не оставляет следов, куда-то исчезла. Простота и бесповоротность произошедшего и дают содержание чувству абсурда. В смертельном свете этой судьбы проступает ее бесполезность. Никакая мораль и никакие усилия заведомо не имеют оправдания перед кровавой математикой, распоряжающейся человеческим уделом».

Суть сказанного заключается в последнем предложении, в котором коснусь сначала небольшой «технической» подробности или скорее погрешности. «Непреложность смерти» награждена эпитетом «кровавая». Несомненно, явление крови, хотя далеко не всегда, ассоциируется со смертью, но смерть тем более далеко не всегда ассоциируется с кровью. А коли уж говорить о «непреложности события», неоспоримости его, то кровавую смерть можно и нужно оспаривать. Естественная смерь человека, достигшего предела жизни, никак не связана с кровью, разве что она уже «охладела» в последние годы жизни перед остановкой сердца. Другой же смерти в идеале и не должно быть.

Скорее всего, именно «кровавая», а значит, несвоевременная смерть человека и служит источником ужаса и для него, и для окружающих. Ведь постепенное угасание столетнего старца, находящегося в здравом, но тоже угасающем уме, уже всё меньше пугает его своим неизбежным финалом. И присутствующие при лёгкой кончине такого человека, и ранее понимавшие его жизненную «усталость», испытывают даже некоторую долю облегчения, если можно так выразиться, вместе с ним. Конечно, присутствует и вполне понятна грусть, которая обычно утешается банальными высказываниями, вроде «все там будем».

В подтверждение вспоминается ответ известного хирурга на вопрос о страхе смерти. Он сказал, что, будучи в горячке и находясь на грани жизни и смерти, у него просто не было сил на столь серьезные чувства, как страх. И это говорил человек в расцвете сил, переживший незадолго до этого кризис смертельно опасной болезни.

Из сказанного Альбером Камю вытекает, что «кровавая математика» попирает любую мораль и любые усилия противиться смерти, заставляет просто жить дальше как ни в чем не бывало. Это открытие, видимо, еще схоластический философии, до сих пор будоражит умы некоторых мыслящих людей, которые задают вопросы вроде следующих. Если впереди лишь смерть и за ней ничего нет, то зачем жить? А уж если жить, то все дозволено, зачем какие-то моральные законы? Задавать подобные вопросы и не находить на них ответа могут лишь люди, слишком высоко ставящие свое «эго», свою свободу, полностью отрешённые (не в информационном, а моральном смысле) от остальных индивидуумов. Этакий Робинзон, видящий лишь себя и вселенную вокруг, и считающий, что Пятницу волнует то же самое, не ощущая никакой связи между собой и им. А раз так, то зачем соблюдать какие-то моральные принципы перед лицом неизбежного небытия.

Каждый же из большинства людей, как простых, так и интеллектуалов, которым тоже знаком страх смерти (преждевременной), ощущает себя вовсе не Робинзоном, а элементом единой цепочки, начавшейся в глубине веков и тянущейся в будущее. К тому же эта цепочка связана звеньями, пусть и менее крепкими, с соседними, образуя единую сеть, называемую Человечеством. Нарушить моральный принцип, позволить себе всё, значит, нанести пятно, а то и прореху на всю сеть. Редко кто позволяет себе сделать это, тем более мотивируя тем, что смерть неизбежна, что она всё спишет. Скорее мотивы совсем другие, более примитивные.

Сказать «после меня хоть потоп» мог человек, который не знал или не любил своих родителей, а потому и не смог полюбить и своих детей, не говоря уже о тех, кто совершает «труд жизни» параллельно с ним. И почти все они совершают его свободно, без гнёта размышлений о неизбежном финале, а скорее благодаря инстинктивному стремлению к постоянному движению и под давлением традиций, родивших жизнеутверждающую мораль.

Рассматривая смерть, находясь в человеческом вакууме,  лишь с позиции собственного ужаса перед ней, значит упрощать ситуацию, пренебрегая слишком важной составляющей смерти — она совершается на виду у людей. А здесь она приобретает несколько иной смысл. Недаром народ констатировал, что «на миру и смерть красна». Пренебречь этим — значит не получить полной её картины, достойной нашего времени.

Иван КЕФАЛОВ.

Отложив листки, не сразу Сергей начал говорить:

— К сожалению, мудрёно Камю высказался, да и ты, по-моему, мог более четко выразить свои мысли, в общем-то, имеющие право на ознакомления с ними хотя бы Пятницы…

Продолжение следует.