Глава 12

ГЛАВА 12. В которой Фил отправляется навестить ушедшего в мир иной старого друга, а автор рассуждает с читателем, почему порою после посещения кладбища устанавливается мир в душе…



Как сказал один остряк, только на кладбище возможны «свобода, равенство и братство» и то под землёй, добавит внимательный читатель, глядя на это тщеславие, обращенное в мрамор – разнолесье памятников всех форм и размеров, торчащих из земли. Внутри каждого из нас, у кого глубоко внутри, у кого на поверхности, есть своё маленькое кладбище, заселённое всеми теми людьми, кого он любил, кто навсегда останется рядом с ним. Время нещадно стирает их черты, и мы порою перебираем старые фото, чтобы освежить эти незаживающие раны, но их незримое присутствие всегда ощутимо и отдаёт глухою болью, которая с годами немного притупляется, но не может исчезнуть никогда, переходя из физической в фантомную. И каждый пытается научиться жить с этим, прекрасно понимая, что это всё равно невозможно… Тут свой особый мир, и это чувствуют все. Смерть сочувственно кладёт руку тебе на плечо, и внезапно замолкают дети, заинтересованно и испуганно глядя на теснящиеся надгробия, уважительно-тихо поют птицы, словно боясь потревожить усопших, как будто понимая состояние близких, пришедших на безмолвное свидание. Здесь все доброжелательны друг к другу, словно объединённые общим горем. Это странное место, где тяжесть смерти со временем переходит в утешительное ощущение вечности, где материальные свидетельства смерти рождают неугасимую уверенность в отсутствии неизбежного конца, в обязательное предвкушение будущей встречи.
Особенно хорошо на кладбище осенью, когда ностальгически грустный настрой природы и человека так удачно совпадают. Золотое покрывало осеннего багрянца неспешно рассыпается искорками отдельных листьев, кружащихся в неспешном замысловатом хороводе. Распахнутые пятерни клёнов неторопливо качаются в отражённом лужами голубом небе, откликаясь на шаловливые заигрывания осеннего ветра. Природа причудливо драпирует серый гранит надгробий, скрашивая строгую угловатость и прямоту линий обелисков, смешиваясь с вызывающе-кричащей неуместностью искусственных цветов, окрашивая в светлые тона разлитую по дорожкам печаль, деликатно намекая на обязательную возможность грядущего воскресения. Осень всегда уместна в этой юдоли слёз и печали. Она не раздражает искусственным и неуместным здесь радостным оптимизмом буйного цветения, не так тяжела одуряющей духотою лета и не так страшна безысходным одиночеством скрывающего всё савана зимы, когда так остро ощутим трагический надрыв разорванной любви близких друг другу людей. Осень камерна и комфортна, она утешительна в своём понимании и сочувствии к горю остающихся пока в этом мире…
Фил любил неспешно бродить по осеннему кладбищу. Он неторопливо шёл по аллее, периодически останавливаясь возле той или иной могилы. Его губы неслышно произносили высеченные имена, а высокая худая фигура застывала в поясном поклоне. Он поправлял цветы и иногда рукавом рясы протирал запылённые застывшие лица. Город мёртвых всегда принимал его, как старого знакомого, которому положены некоторые поблажки в виде хорошей погоды и немногочисленного числа безутешных родственников. Их встреча всегда была окрашена осенним теплом остывающего солнца, лёгкой грустью и неотвратимостью нового свидания, эхом забытых фраз исчезнувшего счастья забытых людей и безответных признаний в любви к ушедшим. Им было удобно друг с другом, ведь главная причина комфортного существования – в понимании друг друга, в со-чувствии – умении ощутить то, что чувствует другой…
Фил шёл на встречу со своим старым другом, наверное, даже больше, чем другом. Отец Нектарий для него во многом был учителем. На этом кладбище он оказался, можно сказать, случайно. Смерть почти всегда бывает некстати, но отца Нектария угораздило умереть ещё более некстати, чем всех. Он умер, когда в стране в очередной раз разгорелась кампания по борьбе с религией, как назло сменился очередной настоятель, и новый не захотел воевать с властями по поводу захоронения монаха из скита возле монастыря, и отца Нектария похоронили на городском кладбище в могиле его родителей. Наверное, для отца Нектария это не имело совершенно никакого значения, а вот для остальных монахов и его знакомых было проблематичным навещать его могилку – далеко и неудобно. Фил наблюдал, как в течение нескольких лет уменьшалось число приносимых цветов на его могиле, а затем, по-видимому, только Фил остался его постоянным посетителем. Память ведь, как треугольник, с годами от основания неуклонно стремится к вершине, к последнему человеку, помнящему усопшего…
Отец Нектарий был, по выражению окружающих, «тихим ангелом». Будучи в своё время неплохим художником, он как-то не нашёл себя в мирской жизни, и в тридцатилетнем возрасте оказался в монастыре. Как впоследствии он говорил Филу, ему в общем-то и жить не хотелось, да, видать, Бог судил иначе. В 54 года на него упали строительные леса – он тогда расписывал скитский храм, – после чего остальные 20 лет жизни он был прикован к постели. Надо отдать должное скитской братии, которая не отдала его в дом инвалидов, а терпеливо все эти годы ухаживала за ним. Несколько поколений послушников выросли возле его кровати. Удивительно, но каждый из них считал эти годы самыми лучшими в своей жизни. Каждое утро начиналось с того, что послушник приносил ему доску и краски, и после продолжительной совместной молитвы отец Нектарий принимался за работу с очередной иконой, полусидя в своей кровати. Иконы получались на редкость выразительными. Считалось большой удачей заполучить такую в храм. За год до смерти у отца Нектария случился инсульт, и он мог двигать только кистью правой руки. Говорил плохо, тихо и невнятно, но очень любил, когда ему читали или что-то рассказывали.
Филя, бывая в скиту, всегда заходил в его келью. На вопрос, как жизнь, отец Нектарий многозначительно поднимал большой палец правой руки, и его лицо озаряла добродушная кривая улыбка – одна часть лица после инсульта почти не двигалась. Филя брал его тёплую руку и благословлял себя. Отец Нектарий едва заметно снисходительно кивал. Он с удовольствием слушал рассказы Фила о его путешествиях. Глаза старца были прикрыты, но он периодически едва заметно кивал головой. Отец Нектарий сильно страдал от головных болей, но от любых лекарств категорически отказывался, и когда Филя спросил его почему, еле слышно прошептал:
– От людей терпения требуем, а у самих его ни на грош… Ни терпения, ни веры…
Деньги отец Нектарий не любил, говорил, что от них гораздо больше зла, чем пользы, и, если и брал их, чтобы не обидеть дающих, то сразу отдавал кому-либо. «Мне, – говорил он, – они без надобности. Вот завтра умру, Бог и спросит, почто деньги копил, если вокруг столько нуждающихся, а не умру – и будет в них, окаянных, завтра нужда, так не оставит нас Отец Небесный: будет день – будет пища».
Его келья была практически пуста.
– Чтобы стать счастливым, нужно немногое, – говорил он Филу. – Избавься от лишних вещей, лишних знакомств и лишних желаний. Выбрасывай всё, с чего стираешь пыль, ты ведь этим совсем не пользуешься. Невозможно же всё собирать на всякий случай, а кому-то, может быть, это очень нужно. Дари другим – и будет тебе радость. Дар лучше приобретения.
У Фила была даже маленькая книжечка, в которую он записывал то, что говорил ему старец. Фил открывал её на кладбище и читал вслух, будто разговаривал с отцом Нектарием. Фразы старца были просты и лаконичны, но в них была мудрость прожитых годов и сделанных ошибок, а ещё в них была отеческая любовь к Филу.
«…Не общайся с бесполезными людьми, они только крадут твоё время, а много ли у тебя его осталось – этого никто не знает, распорядись им по-другому…»
«…Жизнь человека во многом построена на его желаниях. Иное желание превращает доброго человека в законченного мерзавца, а иногда и вся жизнь становится подчинена одному единственному желанию…»
«…Будь осторожен в своих желаниях, помни: мирские желания глупы и преходящи. Сегодня ты жить без какой-нибудь вещицы не можешь, а завтра она тебе и за большие деньги не нужна…»
«…Не зря говорят, чтобы узнать человека, нужно узнать его желания. Меняется человек, меняются и его желания…»
«…Опасайся перерастания желания в страсть, это может закончиться безумием, которое может изувечить всю твою последующую жизнь. Ограничивающий свои желания всегда достаточно богат, не ограничивающий – всегда нищ, завистлив и убог…»
«…Старайся всегда оставаться самим собою. Невозможно нравиться всем, у каждого свои понятия и запросы. Становясь другим – ты убиваешь себя, и далеко не всегда это оправданно…»
Фил прекрасно помнил все беседы с отцом Нектарием, наверное, это было лучшее в его жизни. Приходя в скит, Фил часами просиживал у него в келье. Отец Нектарий был феноменально эрудирован и хорошо знал историю Древнего Мира. Филу запомнилось, как однажды он пошутил насчёт бочки, стоявшей у скита – не Диоген ли её забыл. На что отец Нектарий ответил, лукаво улыбаясь:
– Диоген, между прочим, Филя, величайший мыслитель. Он первый сказал, что если в жизни нет удовольствия, то должен быть хоть какой-нибудь смысл. И мы ищем этот смысл всю свою жизнь.
– Ну, и что, находим?
– Ну, у каждого своя судьба. Кто-то находит его, а кто-то нет. Порою весь смысл в самом поиске. Порою он неуловим, как счастье, а его поиски неизбежны, как рок. Цена жизни – в обретении её смысла. Порою длинная бесполезная жизнь лишена всякого смысла, а порою всего лишь одно короткое мгновенье наполняет её смыслом и осознанием, что она прожита не зря. Довольно часто главным для нас является понимание, что же на самом деле нам нужно, и осознание этого часто полностью изменяет нашу жизнь.
Отец Нектарий часто говорил Филу:
– Главное, Филя, никогда не унывать. Уныние – рукотворная вещь, которую мы создаём сами, и в наших силах её разрушить… Просто для этого надо понять, что ничто никогда не кончается словом «сегодня», что обязательно будет «завтра» и оно во многом зависит от нас самих. Ну, а для самых слабых есть утешающее понимание, что у многих гораздо хуже…
А ещё отец Нектарий любил притчи. Фил вспоминал, как однажды он, держа его за руку, сказал:
– Филя, а ведь как часто мы сами не знаем, чего хотим. Помнишь старую притчу о глухом, слепом и немом?
«Воззвали как-то глухой, слепой и немой к Богу:
– Скажи, Господи, за что нам эти несчастья? В чём мы провинились, что не так сделали?
– Ты, – обратился Господь к глухому, – никогда никого кроме себя не слышал, не интересны были тебе чужие речи, не умел ты никогда никого слушать. Вот теперь ты никого и не слышишь, для чего тебе на других отвлекаться? Никто теперь не мешает тебе слушать только себя…
– Ты, – сказал он слепому, – ничего кроме себя и своих нужд не видел, проходил мимо, отворачиваясь от чужой беды и горя. Я избавил тебя от трудов видеть то, что тебе не нравится.
– А тебя, – сказал он немому, – я избавил от лишних слов, потому что не было у тебя времени помолчать. Ты затыкал всем рот своими речами, и возможности вставить даже слово у людей не было, не слушал ты их. Вот и получили вы все то, что хотели. Так почему же вы недовольны, почему не радуетесь?
Но молчали несчастные, ибо не полагали, что счастье, о котором мечтали, обернётся горем».
Так что надо помнить, Филя, что слух, зрение и язык нам даны, чтобы слышать, видеть и говорить с другими, а не только с собою, и роптать на другого не входит в число наших добродетелей. Ведь послушаешь, так все вокруг любят друг друга, а всё равно бесконечно одиноки. Начни слышать другого, тогда сможешь его понимать, а там уж и до настоящей любви не так уж далеко, а где любовь, там и счастье. Вокруг столько мастеров ломать чужие судьбы, но почему-то совсем нет специалистов сделать жизнь других лучше и счастливей. А ведь счастье невозможно купить ни за какие деньги, это совсем иное, но понимаем мы это часто слишком поздно. Быть счастливым и понимать это – удел немногих. Осознание этого приходит позже, иногда значительно позже. Воистину, что имеем, не ценим.
Счастливый человек не в ладах с критичным отношением к миру. У него своё, собственное измерение. Он совсем не понимает этот угрюмый мир, а мир тихо ненавидит его, одновременно завидуя этому состоянию…
Странная всё-таки это вещь – жизнь для тех, кто в миру. Внезапно осознаёшь это, смотря на стариков. Вот сидят они целыми днями на лавочках, сутками говоря ни о чём, или перед телевизором, если друзей уже нет, и вся их жизнь в общем-то сводится к двум вещам – вовремя поесть и опорожниться, и ловишь себя на мысли – и в этом смысл жизни? Да лучше побыстрее умереть, не отягощая своими проблемами близких… А в то же время своя собственная жизнь также бессмысленна – беготня на работу, смысл которой часто не понятен и самому, и какая-то бесконечная, глупая суета с понедельника по пятницу, с передышкой в выходные, которые мелькают ещё быстрее. Что в этом больший смысл? Вот и получается, что всё в этом мире суета сует, всё суета… И только такие вещи, как любовь к Богу и ближнему, забота и помощь хотя бы своим близким, какое-никакое творчество наполняют её смыслом…
Так уж сложилось, так уж судил Господь, что умирал отец Нектарий на руках у Фила. В один из визитов в скит Фил узнал, что отец Нектарий совсем плох. Он лежал в своей келье осунувшийся и исхудалый. Слабо улыбнулся Филе и с трудом прошептал:
– Ну, вот, Филя, какой я непутёвый, ни жить достойно, ни помереть по-человечески не могу… Никакой пользы, одно только беспокойство всем от меня… Да и трус, оказывается… Боюсь, Филя, предстать пред Господом, нечего сказать, нечем оправдаться… Молись, Филя, за многогрешного Нектария…
Сидящий рядом послушник виновато произнёс, кивая на стол с сиротливо стоящей миской:
– Совсем ничего не ел… Ничего не хочет…
Филя вдруг ясно понял, что видит отца Нектария в последний раз, что скоро этого родного ему человека не станет. Отец Нектарий внимательно посмотрел на склонённых над ним Фила и послушника и прошептал:
– Я очень многих обидел. Вольно или нет. Живущих и ушедших. Может, совсем немного меня оправдывает лишь то, что я вас всех очень люблю и буду молиться за вас до тех пор, пока Господь позволит мне делать это. Здесь и там. Я очень счастливый человек, потому что Господь берёг меня, недостойного, и не сталкивал меня с плохими людьми. Мне было очень легко жить с вами, и только собственное убожество и отвратительный характер мешали этому. Простите меня и не судите старого дурака строго!..
Он умолк, переводя хриплое дыхание… И тихо добавил:
– Слава Богу за всё!
Фил вдруг вспомнил, как ему рассказывали про монастырь Санто-Торбио де Льебана, где есть уникальная дверь, называемая Вратами прощения. Эта старая дверь в церковь, обитая по краям восьмиконечными звёздами с фигурками святых и крестом посередине. Перед входом, на двери, которая иначе зовётся «Вратами прощения», имеется надпись, которая гласит, что входящий в эту дверь оставляет свои грехи позади. С этого момента, прошедший через «Врата прощения» будет находить и открывать в жизни своей лишь святые «правильные» двери. Отец Нектарий не проходил через эту дверь, но всю жизнь он открывал правильные двери, и не только для себя…

---

Недалеко от могилки отца Нектария у Фила на этом перевалочном пункте вечности был ещё один друг. В обрамлении невысокой чёрной мраморной ограды, на зелёном холме одиноко стоял хрупкий белый ангел. Это было последнее прибежище маленькой девочки Сони, умершей несколько лет назад от рака и похороненной рядом со своею бабушкой. Фил познакомился с ней и её мамой в одном из монастырей. Соня была в эффектной розовой курточке и с таким же розовым бантом в жиденьких русых волосах, прореженных химиотерапией. В руке у неё была забавная кукла, которую она с гордостью пыталась продемонстрировать окружающим. Правда, никто из них особенно не рвался порадоваться за ребёнка. Одна из оказавшихся здесь бабок прочитала мамаше мораль о том, что церковь не место для игр, а коллективное бессознательное начало недовольно поглядывать на них, так что изгнание из церкви было вопросом времени, весьма небольшого.
– Тебе нравится моя кукла? – услышал Фил тонкий детский голосок. – Жорж очень одинок. Его никто, кроме меня, не любит, ведь он никому не нравится. Но он мой друг, а друзей любят не за красоту, правда?.. И ещё его любит Бог. Ведь Он всех любит, да?
Фил улыбнулся девочке. Как часто мы, как маленькие дети, хотим кому-то понравиться, подружиться, а в ответ расплющиваемся о стену отчуждения и непонимания… Или равнодушия… Вас не видят и не слышат. Вы никто, ничто. Вас нет в этом прекраснейшем из миров, заполненном счастливыми людьми… Фил был таким же ребёнком, и родственные души встретились. Иногда Бог подставляет своё плечо, чтобы не было так больно. Он присел рядом с малышкой на колени, иногда ведь важно посмотреть друг другу в глаза, и тогда кто-то должен стать ниже ростом. И девочка с мамой вдруг оказалась под защитой этого юродивого. Это был его Дом, и он мог здесь принимать своих гостей. Окружающие сразу сделали вид, что их нет. Их вычеркнули из жизни приличных людей, а они долго и весело о чём-то увлечённо говорили, перебивая друг друга. Сонины щёчки раскраснелись, Жорж заговорил голосом Фила, который взял из рук девочки эту несуразную игрушку, а где-то там в высоте анфилады на них умилённо смотрели ангелы, капая восковыми слезами возле мерцающих икон. Потом они долго бродили по медленно угасающей Москве, а солнце, словно войдя в положение, никак не могло решиться уйти на покой. На следующий день Соню положили на операцию: у неё был рак, и вот подошла очередь. Так они с мамой и оказались в церкви, зашли помолиться перед операцией. Фил в этот же день был в больнице – чудесным образом его пустили, несмотря на более чем обескураживающий вид. Соня обрадовалась его появлению, впрочем, как и мама, со значительным видом водила его по отделению и объясняла, где что находится. Потом они сидели в больничном дворе под удивлёнными взглядами прохожих, и Соня с воодушевлением рассказывала о том, что она видела по телевизору куклу с открывающимися глазами, которую одевают на руку, и, если ей такую достанут, всё будет обязательно хорошо.
– Ты принесёшь мне такую? – спросила она при расставании с Филом, и он не смог ей отказать.
Следующие сутки стали для Фила самыми непростыми в жизни. Оказалось, что сделать куклу в Москве – проблема почище добычи шкуры амурского тигра. Знакомый насельник Новоспасского монастыря дал ему адрес какого-то кукольного мастера, телефон за давностью лет оказался потерян, и через полтора часа Фил стоял перед обшарпанными дверьми с номером 18. Дермантин на них был рассечён побывавшим здесь, видимо, Зорро, а замок почему-то внушал уверенность, что дверь открывают в основном ногами. Через десять минут непрерывного насилия над звонком дверь натужно-хрюкнув приоткрылась, и из щели выглянуло небритое отёкшее лицо с красным носом.
– Чего надоть? – выдохнуло перегаром существо и замерло в ожидании ответа.
После затяжных прений выяснилось, что это тот самый мастер, который ему нужен, но даже у оптимистично настроенного Фила зародилось большое сомнение в дееспособности вышеупомянутого субъекта. Субъект желал немедленно опохмелиться «для трезвости мысли» и прозрачно намекал Филу, что без этого творческий дар бесславно погибнет, так и не проснувшись. Фил, однако, проявил не свойственную ему жёсткость, и уже через час они пили чай с сааган-дали из филиного рюкзака с антикварными сухарями с изюмом. Как ни странно, Саша оказался хорошим парнем, которого, как и тысячи ему подобных, сгубила водка. Поиск своего места в этой жизни чаще всего бесперспективен, если его проводить по пьяной лавочке, но понимание этого происходит поздно, слишком поздно, особенно если натура слабовольна, да ещё с гипертрофированным самомнением, а желающих помочь превратиться в свинью рядом предостаточно. Замечательный кукольник из театра Образцова сначала стал пить дома, потом на работе, а потом внезапно не стало работы, семьи – жена ушла к другому, и чуть было квартиры. Помог внезапно приключившийся гепатит с госпитализацией на пару месяцев в инфекцию и внезапная смерть Сашкиного маклера, случившаяся от прибавления восьми граммов свинца в голову на почве старых разборок. Квартира осталась у него, а маклеры исчезли, наверное, его вычеркнули из какой-то базы данных. С тех пор Сашок успешно ежемесячно пропивал пенсию, периодически реставрировал оклады икон и мелкую мебель барыгам и пил, пил, пил. Фил застал его в те небольшие промежутки просветления, которые случались всё реже и реже, которые Сашок страшно не любил и старался в них как можно реже попадать. Трезвость тяжела, когда жизнь пуста и бессмысленна…
Они сидели напротив друг друга и пили чай с сааган-дали и сухариками.
– Какой у тебя, однако, чай! – блаженно потягивая зеленоватый кипяток, говорил Сашок. – Давно так не было хорошо… Удивительно, но не трясёт, да и пить не хочется…
– Сааган-дали – хорошая штука, – ответствовал Фил. – Настоящий байкальский! Всё никак не кончится… Хорошие люди угостили, храни их Бог… – Фил перекрестился.
– Ну, так как насчёт моей просьбы, Сашок? Я для этого к тебе и пришёл…
– Да, давно я уже кукол не делал, – Сашок почесал затылок. – А какая нужна, ты не знаешь. Да и я уже давно, кроме стакана, ничего не вижу… – и он грустно вздохнул. – Да и из чего? Надо глянуть, что из материала осталось… Может, и делать-то не из чего…
– А ты, Саша, глянь! Оторви жопу и глянь! – Фил улыбнулся. – И сделай что-то особенное, что хотел когда-то сделать, а не смог…
Сашка плюнул, покрутил головою, достал стремянку и полез на антресоли… Говорят, мастер остаётся в своих творениях. Называйте это как хотите – частицей души, сгустком энергии или ещё как, но это так. Даже Бог устал при изготовлении своего творения, видимо выложился, и сказал: «Это хорошо»! Сашок впервые за много лет полностью погрузился в свою работу. Рассказ о больной девочке пронял его, и ему по-настоящему захотелось помочь, помочь ребёнку, который остро нуждается в его, Сашкиной, помощи. Странно, но он сейчас был кому-то очень нужен, ради этого у него сидел этот странный нескладный симпатичный бородатый человек, и он, Сашок, ни за что не подведёт.
Кучки разноцветных лоскутков, каких-то чурочек, проволочек и кусочков пластмассы завалили стол. Сашок сосредоточенно откладывал нужное в одну кучу, отбрасывая ненужное в другую. Появилась старая, запылённая швейная машинка. Запахло клеем. На глазах у Фила происходило чудо. Сашка преобразился. Его внимательный, острый взгляд уже видел в этой куче мусора будущую игрушку. В течение дня он кроил, шил, вырезал, строгал, пилил, паял. Фил удивлённо наблюдал, как постепенно в руках Сашки появлялась чудесная фигурка неизвестного создания.
– Вот это кармашки для пальцев рук, а здесь петля для среднего пальца. Когда потянешь за эту проволочку вниз, у куклы будут открываться глаза, – радостно вещал он. – Ресницы я специально сделал большими, будет ими хлопать, как бабочка крыльями. А вот это будет составной череп. Она сможет даже хмурить лоб и шевелить ушами…
Сашкин восторг передался и Филу. Через некоторое время кукла была готова. Её роскошное платье отсвечивало блёстками, а бархат с кусочками атласа превращал её просто в дорогое раритетное произведение кукольного искусства. Сашка довольно посматривал на Филю, это было молчаливое торжество мастера, когда то, что было задумано, получилось и даже лучше, чем рассчитывал. Он надел её на руку, и кукла ожила. Она, жеманно хлопая огромными глазами, сделала изящный реверанс и тоненьким голосом произнесла:
– Ну, и как я Вам? Правда хороша? Я могу петь, смеяться, танцевать! Когда меня одеваешь на руку, я становлюсь тобою, я оживаю, пока со мной ты. Не забывай надолго обо мне!
Фил развеселился, как ребёнок. Два взрослых, не таких уж и молодых мужика сидели напротив друг друга и смеялись, а между ними, довольная сама собою, сидела кукла.
– Надо сегодня же отвести её Соне, – сказал Фил. – То-то она обрадуется! На завтра назначена операция… Саша, ты должен поехать со мной. Ты подаришь ей свою куклу и покажешь, как обращаться… В общем, давай собирайся!..
Смущённый Сашка начал было отказываться, но Филя был непреклонен. Потом были поиски приличной одежды, мойка, бритьё, и через час перед Филей стоял немного потрёпанный, но симпатичный мужчина в глаженых серых брюках, белой рубашке и синей жилетке.
– Навещают-то с гостинцами, – пробормотал Сашка, – а у меня и денег на них нет…
– Во-первых, уже есть, – сказал Филя и протянул Сашке несколько купюр, – а во-вторых, ты же и так с подарком!
– Нет… Нет… – закрутил головою Сашка. – Никаких денег!.. И не уговаривай!.. Сам купи какую-нибудь кладезь витаминов. Мне, например, очень мандарины нравятся…
Они ещё попрепирались, но Сашка был непреклонен – никаких денег, и Филя сдался.
Через полчаса они уже ехали к Соне в больницу… Удивительно, но и сегодня их спокойно пропустили, словно Высшие силы взяли шефство над этой парочкой.
Соня грустно лежала на своей кроватке у окна, отвернувшись к стене, и что-то рисовала тоненьким пальчиком. Её худенькая фигурка неуместно невесомо покоилась на огромной кровати, совсем не проминая матрас. На тумбочке стояла чашка в горошек с недопитым соком и лежало надкусанное яблоко. В ногах стояла капельница, нависавшая подъёмным краном над её кроватью.
Фил осторожно постучал по открытой двери и тихо позвал:
– Соня!
Девочка обернулась, и на её лице появилась радостная улыбка.
– Филя! Ты пришёл!.. А я уже думала, что всё, сегодня никого больше не будет… Да и эту противную капельницу сейчас будут ставить… – Соня нахмурилась. – Мне от неё плохо. Тошнит и голова болит…
– Ну, тут уж никуда не денешься, – улыбнулся Филя. – Лекарство вкусным не бывает, а то понравится и будешь всё время болеть… Мне вот, например, ужасно уколы не нравятся. Лежишь кверху попой, словно подушечка для иголок…
Он погладил Соню по головке.
– А смотри, кого я тебе привёл!.. Ты когда-нибудь видела настоящего живого кукольного мастера, а? – и Филя вытолкнул из-за спины смущавшегося Санька. – Наверняка нет! Тогда вот знакомься! Это Саша, кукольный Бог, почти папа Карло. У него для тебя один маленький подарок…
Соня удивлённо распахнула глаза. У кого из нас при слове «подарок» не улучшается настроение, даже если он с оговоркой «маленький». Интрига в том, что это слово ассоциируется даже у нас, великовозрастных болванов, с верой в чудо, будто появится какой-то волшебник и выдаст нам под роспись то, о чём страстно мечтаем… Даже не так… О чём грезим или что-то такое, о чём и не догадываемся, но что обязательно нам очень, очень нужно. Из серии приятных неожиданностей и внезапного офигительного счастья. К сожалению, большинство подарков для взрослых – сплошное разочарование. Называется: изобрази оргазм счастья на лице и передари при случае другому. Видимо, это наказание свыше за утерю детской веры в чудо и отсутствие умения делать бескорыстные подарки другим.
Сашка, смущаясь и, видать по всему, волнуясь, начал доставать из пакета куклу. Его руки тряслись, а кукла запуталась в бумаге, в которую была завёрнута. Но вот гомункулус развёрнут, одет на руку…
– Здравствуй, Соня! Я твоя будущая лучшая подружка!.. Что-то ты какая-то кислая! А ты знаешь, что грусть – заразная вещь? Если один начинает грустить, то и другому становится очень грустно. Всё вокруг становится серым и угрюмым. Тускнеют солнце и звёзды, блёкнут краски и исчезают запахи, всё становится однообразно-скучным и противным… А знаешь, это очень легко лечится… Вот смотри! Надуй и выпяти вперёд нижнюю губку, нахмурь брови и опусти кончики глаз. Ба! Да тебе этого и делать не надо! Вот так и выглядит хмурый и скучный человек… А вот давай растянем губы в улыбке и не бойся показать зубы миру, пусть думает, что ты его не боишься. Широко раскрой глаза и поморгай ими! Чувствуешь, как грусть сама куда-то уходит… Улыбка – самое главное лекарство на свете!
Соня, широко раскрыв рот, заворожённо смотрела на эту клоунаду. Весь мир сузился для неё до размеров этой яркой, необычной игрушки, которая жила собственной жизнью на руке Сашки. Сегодня был самый счастливый день в её жизни. Кто-то услышал её неоформившуюся мечту и подарил ей настоящий подарок. Фил довольно посматривал на них обоих. На Сашку, светившегося от счастья и устроившего настоящий спектакль, на Соню, в радостном упоении смотревшую на куклу и периодически нежно трогавшую её, словно боясь, что она исчезнет. Через пару минут у входа в палату толпились другие дети. Худые, с лысыми головами от курсов химиотерапии, но радостные и счастливые, ведь счастье – разовая вещь, первый луч солнца, открытые после сна глаза, прикосновение любимого человека, оно неуловимо-быстротечно, высшая иллюзия чувств, когда ты понял, что счастлив, оно сразу исчезает, становится твоей историей, самым тёплым воспоминанием, единственно важным, тем, что с тобою было…
Они ещё долго сидели у Сони. Сашка объяснял, как одевать куклу на руку, за какие крючочки тянуть и всё такое. За всей этой суетой напряжённое ожидание завтрашней операции ослабло, и вскоре довольная Соня уснула на руках матери. Говорят, когда ребёнок спит, смолкают даже звуки канонады, чувствуя свою неуместность. Сашок и Филя потихоньку стали собираться. Договорились встретиться завтра. Самый тяжёлый день – день операции твоего ребёнка. Соня стала их общим ребёнком. Дорогим и любимым…
Филя плохо помнил сам день операции… Возле палаты Сони собралась небольшая группа поддержки. Был Сашка, дедушка с бабушкой, ещё несколько знакомых. Подошли несколько ребят из соседних палат. Филя помнил их глаза. Это взрослые глаза хроники о концлагерях времён войны. Голые черепа и серьёзные большие глаза. Вся грусть и невыплаканные слёзы этого мира. Даже когда они улыбались, их глаза оставались грустными. Это были дети, подведённые Богом к краю и моментально повзрослевшие и понимающие всё. Их проводы были немногословны, но они были переполнены искренностью. Эти молчаливые объятия бросали взрослых в дрожь. Если можно что-то сказать молча, то это был тот самый диалог… Медсестра категорически не разрешала Соне взять куклу с собой. Нельзя – и всё. Операционная. Филя понимал это, но душа противилась. Сонины слёзы лились ручьём. Она судорожно всхлипывала, и худенькие плечи ходили ходуном под рубашкой. Пришедший представительный анестезиолог быстро понял ситуацию и, улыбнувшись, сказал Соне, что они куклу обязательно возьмут с собой, но она полежит у него на подоконнике и Соня сможет смотреть на неё. Консенсус был достигнут, и все сразу успокоились. Двери в лифт закрылись, и все остались в неловком молчании, трепетании душ и сердец и том самом тоскливом ожидании, где надежда на лучшее борется с нетерпением застывшего времени, опасаясь услышать худшее и до конца не веря, что такое вообще возможно.
Ожидание – страшное наказание, томление духа и эквилибристические пассажи на натянутых нервах, пролог возможного счастья или наоборот несчастья, подброшенная судьбою вверх и застывшая монета, медленно падающая на застывшую в ожидании ладонь… А иногда причудливая судьба ставит монету на ребро, давая возможность проститься, этакий кредит времени, последняя возможность посмотреть друг другу в глаза, взявшись за руки, последнее «прости» и «до скорой встречи»…
Прошло три часа… Как порою мучительно больно может течь время, разрывая нервы текущими по каплям минутами. В эти мгновения невозможно думать ни о чём, щемящая пустота ожидания, балансирующая на грани надежды и веры в чудо, робкая уверенность, что всё обязательно будет хорошо и никак иначе… Двери лифта отворились, и в коридор вывалился вспотевший доктор. Его распахнутый халат, из-под которого виднелась стиранная зелёная униформа в разводах пота, и съехавший на бок примятый колпак говорили, что операционной бригаде досталось по полной программе. А его руки неестественно и нелепо сжимали куклу… Он растерянно и как-то непонимающе оглядел всех, словно проснувшийся рано утром человек, медленно приходящий в себя и с трудом впихивающий своё сознание в окружающую реальность. Все, дружно вскочившие при открытии дверей лифта, молчали, боясь услышать самое страшное. Иногда тишина страшнее всяких слов и причитаний, агония надежды и веры в чудо, страшный приговор, от которого пытается убежать израненное сознание… Но доктор вдруг как-то робко улыбнулся, прокашлялся и, оглядывая их всех, сказал:
– Всё обошлось!.. – и с гордостью, по-детски, выпалил: – Мы смогли, сделали!..
И снова засмущался, лепеча какие-то глупости и неловко отбиваясь от объятий Сониной мамы… Фил вдруг почувствовал, как ослабели его ноги, и он обессиленно сел на потёртый диван позади себя, а по щекам предательски текли слёзы… Слава Богу! Слава Богу за всё!.. А доктор, уже улыбаясь, объяснял, что Соня пока спит после наркоза и до операции она попросила его отнести куклу маме. Чтобы она положила её спать, ведь Соня не сможет с ней играть, потому что она будет занята на операции…
Соня прожила ещё три года. Все три года Фил был рядом, они виделись почти каждый месяц, словно Господь возвращал его к девочке из странствий. Он видел, как таял на глазах этот мотылёк, как в её глазах поселилась недетская мудрость и приятие своего креста, недоступное и для многих взрослых. В последний раз он навестил её в той же больнице, она обхватила своими тоненькими руками его большую ладонь и долго не отпускала. Его просто потрясло её молчаливое мужество. Серьёзно глядя на него, она прошептала:
– Маму жалко… А ещё, когда я умру, ты приходи ко мне на могилку, как сейчас, чтобы мне было не очень одиноко… А потом мы все обязательно встретимся… Ведь у Бога все живы…
Есть что-то неестественно жестокое в смерти детей. Это словно оборванный полёт, прервавшийся в самом начале, огонь, способный растопить самые ожесточённые сердца, вечная непрекращающаяся и незаглушаемая ничем боль, навсегда остающаяся с нами… Дети – это наше лучшее, наше всё, наша надежда и будущее, без них мы никто…
Фил часто приходил на Сонину могилку. Молчаливый мраморный белый ангел был всегда прекрасен: и среди золота и багрянца осени, и в изумруде травы лета, и на переливающемся искорками пушистом снегу. Лицо ангела было неуловимо похоже на Сонино, как будто он на минутку затих, чтобы послушать твои слова, мост между тобою и вечностью, отчаянием и надеждой, верой, что главная встреча ещё впереди…
Фил всегда странно чувствовал себя у этой могилки, словно он такой же маленький ребёнок, пришедший на встречу со своим другом… Как часто мы пытаемся везде успеть и в итоге теряем самое главное. В каждом из нас, взрослых, существует этот ребёнок, о котором мы в постоянной суете забываем, и он, потерянный и забытый нами, мечется, не понимая, что же ему делать… Мы не осознаём, что это и есть самое чистое и лучшее в нас, то светлое, что заложено в нас небесами, что оправдывает само наше существование на этой земле… Пожалуй, главное в жизни – попытаться не потеряться и найти контакт с этим внутренним ребёнком, так порою зависящим от нас самих…