Круг замкнулся

Круг замкнулся.

Дождь в Шропшире висел в воздухе мелкой, противной взвесью. Дворники арендованного «Воксхолла» лениво сгоняли воду, и я, крепко сжимая руль, проклинал левостороннее движение, узкие дороги и собственную идею отправиться в эту глушь.

— Ты таблетку выпила? — поинтересовался я, не отрывая взгляда от узкой ленты асфальта.

Слева — каменная стена, справа — живая изгородь такой плотности, что в ней танк застрянет.

— Выпила. Не помогает. Меня мутит не от дороги, Андрей. Просто… тревожно. Как перед экзаменом, который точно завалишь.

Наташа поерзала, пытаясь найти удобное положение. Кресло «Воксхолла» скрипнуло. Дешевый пластик, запах въевшегося чужого табака, замаскированный ароматизатором «Морской бриз».

— Это акклиматизация. Или тот пирог с почками на заправке. Я же говорил, возьми сэндвич.

— Да при чем тут пирог! — вдруг вспылила она, но тут же успокоилась. — Прости. Просто этот пейзаж… Он давит. Смотри, даже овцы здесь какие-то грязные, несчастные.

Я глянул на поле. Овцы как овцы, жевали мокрую траву, сбившись в кучу серыми комками шерсти.

— Нормальные овцы. Шерсть растет, шашлык бегает. А вообще, мы отдали за эту поездку кучу денег. Сами же захотели лететь сюда. Давай хотя бы попробуем получить удовольствие? Замок реально крутой. Там снимали какой-то сериал про Тюдоров.

— Я не люблю Тюдоров, — буркнула жена. — Они жестокие.

— А кто тогда был добрым? Ланкастеры? Йорки? Все резали друг друга за кусок железа на голове. История — это вообще мясорубка. Просто в учебниках кровь давно выцвела.

Она промолчала, теребя замок сумки. Звук «вжик-вжик» действовал на нервы, но я промолчал. Мы оба устали. Три дня гонки по достопримечательностям, чужая еда, чужая речь, жесткие подушки в отелях. Мы пытались изображать идеальных туристов, но внутри копилось раздражение.

— Андрюш, не гони, пожалуйста.

Я скосил глаза. Жена сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ее профиль, обычно энергичный, точеный, сейчас казался смазанным, словно акварель под дождем. Как я упоминал ранее, три дня мы колесили по Британии, оставив близнецов с тёщей в Ростове, и все три дня Наташа, мой вечный двигатель, фитнес-тренер с железной волей, выглядела так, будто из нее выкачали воздух.

— Я еду шестьдесят километров, Наташ. Куда уж тише? — буркнул я, притормаживая перед очередной живой изгородью. — Еще немного, и мы на месте. Грейстоун-Холл. В путеводителе написано: «Жемчужина валлийского пограничья».

— Грейстоун… — покатала она слово на языке, словно проверяя его на вкус. — Странное название. Чужое.

— Замок как замок. Двенадцатый век, перестроен в пятнадцатом. Тебе понравится. Развеемся.

— Откуда ты знаешь?

— Из буклета вычитал.

Я свернул на гравийную дорожку. Колеса захрустели, и перед нами из тумана выплыла громадина. Замок совсем не выглядел открыточным. Это был угрюмый зверь, вросший в скалу. Темный камень, покрытый лишайником, узкие бойницы, напоминающие прищуренные глаза, и одна полуразрушенная башня, торчащая, как гнилой зуб.

Мы вышли из машины. Воздух здесь пах мокрой овчиной и дымом, хотя никакой отары поблизости не наблюдалось.

— Холодно, — зябко потянула молнию своей куртки до самого подбородка супруга.

— Пойдем, экскурсия через десять минут.

На парковке, кроме нас, стоял только потрепанный «Ленд-Ровер» и туристический автобус, изрыгающий клубы сизого дыма. Группа уже топталась у входа. Пара пожилых американцев в одинаковых бежевых дождевиках, шумное китайское семейство, увешанное техникой, как спецназ, и парень в капюшоне, похожий на студента-прогульщика.

Нас встретил гид. Мистер Эванс напоминал сушеную треску. Высокий, плоский, в твидовом пиджаке, который явно знавал лучшие времена, возможно, еще при Черчилле.

— Прошу внимания, леди и джентльмены! Убедительная просьба не отставать. Замок Грейстоун — это не Диснейленд. Здесь крутые ступени, сквозняки и привидения, которые не любят, когда их беспокоят вспышками.

Он позволил себе скупую улыбку, думая, что произвёл на нас впечатление. Ошибся. Народ на такую дешёвку давно не клевал.

— Мы находимся на спорных землях. Валлийская марка. Веками здесь лилась кровь. Сначала валлийцы жгли английские деревни, потом англичане вешали валлийцев. Камни, на которые вы сейчас ступите, уложены в двенадцатом веке бароном де Браозом. Человеком, который пригласил валлийских вождей на пир, а потом приказал перерезать им глотки прямо за столом. Приятного аппетита, как говорится.

Китаец что-то быстро залопотал жене, та испуганно округлила глаза. Наташа передернула плечами.

— Идемте. И смотрите под ноги. История не прощает невнимательности.

— Умник, блин, — буркнул я себе под нос.

Мы прошли через барбакан. Стены нависали над нами, давя своей массой. Камень оказался не просто темным, он был черным от влаги и времени.

— В пятнадцатом веке, — продолжал Эванс, указывая тростью на бойницы, — замок принадлежал роду Герберт. Они поддерживали Йорков в Войне Роз. Плохой выбор, как показало время. Эти стены видели осады, чуму и предательство. Обратите внимание на кладку над аркой. Там видны следы пожара тысяча четырехсотых годов. Камень лопнул от жара.

Гид остановился только на пару секунд, давая нам время более внимательно разглядеть и сделать снимки китайцам и американцам.

— Добро пожаловать в Грейстоун-Холл, господа, — продолжил он скрипучим голосом, ведя нас через массивные дубовые ворота. — То, что вы видите сейчас, результат реконструкции тысяча шестьсот десятого года. Но фундамент помнит времена норманнов…

Мы вошли во внутренний двор. Брусчатка под ногами блестела от влаги. Я смотрел на кладку, профессионально отмечая, где камень меняли, а где он остался нетронутым. Халтурили строители в семнадцатом веке. Ой халтурили. Цемент крошился.

Вдруг Наташа споткнулась. Я подхватил ее под локоть. Рука жены сквозь плотную ткань куртки казалась ледяной и твердой, как дерево.

— Ты чего?

Она не ответила. Ее глаза, обычно серо-голубые, сейчас потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. Она смотрела не на гида, а куда-то в сторону, на глухую стену, увитую плющом.

— Здесь была конюшня, — тихо произнесла она.

Супруга не спрашивала, а утверждала.

— Что? — наклонился к ней я.

— Конюшня. И псарня. Вон там, где сейчас эта дурацкая клумба с розами. Томас всегда ругался, что запах доходит до окон спальни, когда ветер дует с востока.

Жена задумчиво потёрла переносицу, будто вспоминала. Она сейчас казалась чужой, похожей на человека, который находился в каком-то трансе. Одним словом, не от мира сего.

— Он приказал посыпать пол в спальне сушеной мятой и полынью, чтобы перебить вонь, — продолжила она, глядя в пустоту. — Но это не помогало. Особенно летом, когда конюхи ленились вывозить навоз. А еще мухи. Огромные, жирные мухи. Они жужжали и бились в слюдяные оконца. Томас сбивал их перчаткой.

Она потерла переносицу, словно отгоняя навязчивое видение.

— А вон там, у колодца, кузнец Бэзил подковывал лошадей. Он был горбуном, этот Бэзил. Дети его боялись, а он всегда дарил им вырезанные из дерева свистульки. У Эдварда имелась такая. В виде соловья. Он свистел в нее с утра до ночи, пока у меня не начинала раскалываться голова.

Я усмехнулся.

— Наташ, ты перечитала буклетов?

— Да нет же! Я тебе говорю, что именно там и было!

— Скорее всего, в интернете вычитала.

— В каком ещё интернете! Я об этом месте узнала только сегодня.

— Мистер Эванс, — громко спросил я на местном языке, решив разрядить обстановку, — а что находилось у восточной стены?

Гид удивленно повернул голову.

— Любопытно, что вы спросили. Раскопки восьмидесятых годов показали, что в пятнадцатом веке там располагались хозяйственные постройки, предположительно конюшни. Но их снесли при Тюдорах.

Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Наташа никогда не интересовалась историей Англии, ее чтение ограничивалось статьями по нутрициологии и современными любовными романами.

— Угадала, — шепнул я ей, пытаясь улыбнуться.

Но она в ответ не улыбнулась. Она высвободила руку и пошла вперед, обгоняя гида. Ее походка изменилась. Исчез пружинистый шаг спортсменки. Она ступала тяжело, но с каким-то величавым достоинством, неестественно выпрямив спину, словно на ней был не легкий пуховик, а тяжелое бархатное платье со шлейфом. Не знаю даже почему у меня возникла такая ассоциация.

Внутри Большого зала пахло музейной пылью и воском для натирания полов. Огромное пространство, где гуляло эхо. По стенам развешаны щиты, скрещенные мечи, какие-то алебарды. Все слишком чистое, слишком аккуратное.

— Перед вами сердце замка, — тем временем вещал Эванс. — Здесь проходили пиры, здесь вершился суд. Обратите внимание на стропила крыши. Дуб, мореный веками. Камин, который вы видите справа, установлен позже, уже в елизаветинскую эпоху.

Жена фыркнула. Громко, презрительно.

— Что за чушь, — сказала она по-русски, но интонация была понятна всем. — Зачем они убрали очаг из центра?

— Наташ, тише, — шикнул я.

Но супруга уже вышла вперед. Она двигалась странно, обходя пустые места так, словно там находилась мебель.

— Здесь стоял длинный стол для челяди, — указала она рукой на пустое место у стены. — А там, на возвышении наш стол. Почему здесь так тихо? Где собаки? У Томаса было три грейхаунда. Они вечно дрались за кости под столом, хруст стоял на весь зал.

Она подошла к викторианскому доспеху и брезгливо коснулась металла.

— Жестянка. В таком даже на парад не выйдешь, не то что в бой. Где настоящая сталь? Где запах? Здесь должно пахнуть дымом, жареным мясом и сырой шерстью. А пахнет… мертвечиной.

Мистер Эванс прервал лекцию. Его «клюв» хищно нацелился на мою жену.

— Мадам, если у вас есть вопросы, я готов ответить в конце тура. А пока попрошу не перебивать и не трогать экспонаты. Это строго запрещено правилами.

Наташа медленно повернула голову. Взгляд, как удар хлыстом.

— Экспонаты? — тихо переспросила она на английском. — Ты называешь чашу моего мужа экспонатом? А гобелен, который я вышивала два года, пока глаза не начали слезиться от дыма лучины? Где он? Синий бархат, золотая нить… Я исколола все пальцы.

Китайцы зашептались, наводя на нее объективы. Американцы просто недоумённо смотрели. Мистер Эванс нахмурился.

— Мадам, возможно, вы читали о реставрации…

— Я не читала!

Она вновь резко повернулась к нему. Взгляд был тяжелым, властным.

— Я здесь жила.

Мне стало не по себе. Я схватил ее за плечи, разворачивая к себе.

— Наташа, хватит. Ты меня пугаешь. У тебя жар? Давай уйдем.

Она посмотрела на меня, и я отшатнулся. Это были глаза моей жены, но в них не было узнавания. Вернее, оно было, но каким-то искаженным. Она смотрела на меня как на слугу, или как на странного чужеземца.

— Оставь меня, — бросила она. — Мне нужно найти лестницу. Ту, что ведет в солярий. Мне нужно проверить, закончила ли Агнес вышивку.

Она двинулась в темный угол зала, где висел бархатный шнур с табличкой «Проход закрыт. Опасно».

— Сюда нельзя! — воскликнул гид.

Но Наташа уже перешагнула через ограждение. Я, чертыхаясь, ринулся за ней. Мы оказались в узком каменном коридоре, пахнущем сыростью. Звуки экскурсии мгновенно стихли, отрезанные толстыми стенами.

— Наташа, стой! — отлетел мой голос эхом от сводов.

Она остановилась у винтовой лестницы, ступени которой были стерты до опасной гладкости. Здесь не было электрического освещения, только серый свет, сочившийся из узкой бойницы.

Она прижалась щекой к шершавому камню стены и закрыла глаза. Я подошел осторожно, как подходят к лунатику.

— Наташ… поехали в отель. Выпьем чаю, позвоним детям.

При упоминании детей ее плечи дрогнули. Она медленно сползла по стене, сев прямо на грязный пол. Я опустился рядом.

— Дети… — прошептала она. — Мой маленький Эдвард. И Элинор. Они были такими тихими в то утро. Слишком тихими.

Я замер. У нас сыновья, Мишка и Пашка. Никаких Эдвардов.

— О ком ты говоришь?

Она подняла на меня глаза, полные слез. И начала говорить. Не как сумасшедшая, сбивчиво и истерично, а спокойно, с пугающей ясностью. Наверное, она и не видела меня, потому что взгляд уходил куда-то вдаль.

— Меня звали леди Сесилия. Сесилия из рода Мортимеров. Этот дом… это не музей. Это моя тюрьма и моя крепость. Был год… от Рождества Христова тысяча четыреста шестьдесят первый. Зима оказалась лютой. Снег лежал выше человеческого роста.

Я слушал, боясь перебить. Мозг разумного современного человека искал рациональное объяснение. Гипноз, внезапная шизофрения, розыгрыш. Но я знал свою жену больше двадцати лет. Она не умела так играть, всегда являясь плохой актрисой. И она никогда не говорила таким языком, чуть старомодным, витиеватым, полным деталей, которые невозможно выдумать на ходу.

— Ты не представляешь, что такое зима в шестьдесят первом. Эль в бочках замерзал в подвале. Мы кололи его топором, чтобы дать слугам напиться. Хлеб был черствым и горьким, мука с примесью желудей и опилок, потому что запасы зерна съели еще осенью.

Она говорила, глядя на свои руки, но видела явно не их.

— Я целыми днями сидела у огня, но спина все равно леденела. Мы носили по три платья сразу, шерстяные чулки, подбитые мехом башмаки. Тяжесть невероятная. Ты ходишь, как стреноженная лошадь. И грязь. Везде грязь. Солома на полу гнила, мы меняли её раз в неделю, но запах сырости пропитывал кожу, волосы. Я мыла голову зольным щелоком. От него щипало руки до крови, но волосы все равно пахли дымом и салом.

Она судорожно вздохнула.

— Томас ушел с графом Марчем. Он надел свой лучший доспех, миланский, полированный. Я сама затягивала ремешки. Пальцы дрожали, пряжка никак не входила в паз. Он смеялся, называл меня «своей птичкой». А я смотрела на металл и видела в отражении свое лицо, бледное, с синяками под глазами. Я знала. Я чувствовала, что этот металл станет его гробом.

Наташа прислонилась затылком к стене, закрыв глаза.

— Вечерами мы с женщинами пряли. Монотонное жужжание веретена… Ж-ж-ж… Это звук безумия. Мы молчали. Говорить было страшно. Каждая новость, которую приносили путники, оказывалась хуже предыдущей. Маргарита Анжуйская вела своих северян. Они грабили церкви, насиловали монахинь. Они шли сюда. И мы ждали. Просто ждали, пока нас придут убивать.

Она погладила камень стены так нежно, словно это была щека любимого.

— Холод был страшный. Камины не спасали. Мы спали в одежде, накрывшись всем меховым, что было в доме. Но холод шел не от камней, он шел изнутри. От страха. Слуги шептались, что Ланкастеры близко. Что они жгут деревни в долине.

Я смотрел на ее руки. Маникюр, который она сделала перед отъездом, спортивный пуховик, казался чужеродным на фоне этих древних стен. Но движения пальцев, теребящих замок куртки, были нервными, изломанными.

— Агнес, моя кормилица, говорила, что нужно бежать. Но куда? Дороги занесло. И я верила, что Томас вернется. Он поклялся на своем мече.

Она вдруг повернулась ко мне, но по-прежнему не видя меня. Глаза смотрели в бесконечность.

— Ты знаешь, как пахнет кровь, смешанная с ржавчиной?

— Нет, Наташ. Не знаю.

— Вот и хорошо. А я знаю. Когда они пришли… это было на рассвете. Не армия, нет. Отряд мародеров, отбившийся от основных сил. Сброд. Я слышала, как они ломали ворота. Те самые, дубовые. Тогда они были новыми…

Она замолчала. Дыхание перехватило. Я взял ее ладони в свои. Они были ледяными.

— Мы спрятались в часовне. Я, дети и Агнес. Эдварду было всего пять лет, Элинор три. Я сказала им, что мы играем в прятки. Эдвард был храбрым мальчиком, он держал сестру за руку и не плакал, даже когда мы услышали крики слуг во дворе. Крики были… короткими.

Наташа зажмурилась, по ее щеке скатилась слеза.

— Они нашли нас. Дверь часовни была крепкой, но они принесли топор. Я помню каждый удар. Глухой, страшный звук. Щепки летели внутрь. Я прижимала детей к себе, закрывала им уши, пела какую-то глупую колыбельную, про серенького волчка… Нет, не про волчка. Про рыцаря и дракона.

Меня пробрала дрожь. В полумраке коридора мне почудилось, что я слышу эти удары. Бум. Бум. Бум.

— Томас не успел, — стал совсем тихим голос жены, ломким. — Он приехал через два дня. Нашел нас на ступенях алтаря. Говорят, он поседел за одну ночь. Но я этого уже не видела. Я только помню боль. Острую, жгучую боль в груди, а потом… потом стало очень легко. И тепло. Я видела его лицо, склоненное надо мной. Он кричал, но я не слышала звука. Только видела, как шевелятся его губы: «Сесилия, любимая, прости…»

Она замолчала. В коридоре повисла звенящая тишина. Слышно было только, как где-то далеко капает вода.

И тут я почувствовал это. Сначала подумал, что это сквозняк. Но воздух не двигался. Он густел. Становился вязким, ледяным. Дыхание вырывалось изо рта белым паром, хотя минуту назад здесь было просто прохладно.

— Наташа…

Она не ответила. Её глаза были открыты, но зрачки расширились так, что радужка почти исчезла. Она смотрела куда-то сквозь меня, сквозь стену, сквозь века.

— Они идут, — прошептала жена. — Слышишь? Топоры. Они рубят дверь.

Я не слышал никаких топоров. Но я услышал другое. Откуда-то из глубины коридора, из той темноты, куда не доставал серый свет бойницы, донёсся звук. Низкий, утробный гул, похожий на далёкий колокол.

— Наташа, вставай. Мы уходим. Сейчас.

Я попытался поднять её, но она вдруг стала тяжёлой. Невозможно тяжёлой, словно к её телу привязали якорь. Я тянул, а она оставалась на месте, прижатая к полу невидимой силой.

— Поздно, — пробормотала она чужим голосом. — Дверь уже трещит. Агнес, держи детей. Держи их крепче.

Температура продолжала падать. Я видел, как на камнях проступает изморозь, тонкие белые узоры, похожие на кружево. И в этот момент я услышал их. Не ушами, а чем-то более глубоким. Детский плач. Тонкий, захлёбывающийся. И женский голос, поющий колыбельную срывающимся шёпотом.

— Господи… — выдохнул я.

А потом я увидел. В конце коридора, там, где была только тьма, появилось движение. Тени, которые двигались неправильно, против логики, против света. Они приближались, и от них несло чем-то, от чего у меня свело желудок. Не запах, а ощущение. Ярость. Голод. Жажда крови. Не утолённая за пять веков.

Наташа начала подниматься. Не сама, нет. Её что-то тянуло. К тем теням. Она встала на ноги, пошатываясь, и сделала шаг. Потом ещё один.

— Дети, — бормотала она. — Мои дети там. Я должна…

Я схватил её за руку. Кожа была ледяной.

— Наташа! Твои дети в Ростове! Мишка и Пашка! Им по семь лет, они близнецы, и они ждут тебя дома!

Она дёрнулась, как от удара током. На секунду в её глазах мелькнуло узнавание, но тут же погасло.

— Томас… Томас, ты пришёл? Ты успел?

— Я не Томас! Я Андрей! Твой муж!

Но она уже не слышала. Она шла к теням, и я чувствовал, как её пальцы выскальзывают из моей хватки. Ещё секунда, и я её потеряю. Не физически. Хуже. Она останется разумом здесь навсегда, заперта в этой петле боли и ужаса.

Клянусь, я не знаю, откуда взялись эти слова. Они пришли сами, словно кто-то вложил их мне в голову и уста.

— Сесилия!

Она замерла.

— Сесилия, слушай меня. Я здесь. Я пришёл за тобой. Не за твоим телом, а за тобой. За всем, что ты есть. И я не уйду без тебя.

Тени в конце коридора заклубились, словно разозлённые. Холод усилился. Я чувствовал, как немеют пальцы. Но я не отпускал руку супруги.

— Ты ждала. Ждала, что кто-то придёт и скажет, что ты не виновата. Что ты сделала всё, что могла. Что любовь не измеряется тем, успел ты или нет.

Я шагнул к ней, развернул к себе. Её лицо было белым, как мел, губы синими. Но я смотрел ей в глаза, в эти чужие, тёмные глаза, и говорил:

— Я прощаю тебя. От имени Томаса, от имени всех, кто тебя любил. Ты свободна. Отпусти это. Пожалуйста.

Секунда тишины. Две. Три.

А потом она вздрогнула всем телом, как человек, которого выдернули из глубокого сна. Её глаза закрылись, и когда открылись снова, они были серо-голубыми. Наташиными.

— Андрей? — прохрипела она. — Где мы? Почему так холодно?

Тени в конце коридора дрогнули и растаяли. Изморозь на камнях начала исчезать. Где-то далеко, за толщей стен, возобновилось бормотание экскурсии.

Я подхватил её, прижал крепко к себе.

— Всё. Всё закончилось. Мы уходим.

Она была лёгкой, слишком лёгкой, словно часть её действительно осталась там, в прошлом. Но она была живой. Тёплой. Моей.

— Я искала его, — вдруг проговорила супруга, возвращаясь в реальность. — Столетья искала. Я должна была сказать ему, что не виню его. Что мы ждали до конца.

Она повернула голову и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде смешались любовь и бесконечная тоска.

— У тебя его глаза, Андрей. Точно такие же. Карие, с золотыми искорками, когда ты злишься или смеешься. И шрам на подбородке… У Томаса был такой же, он получил его на турнире.

Я инстинктивно коснулся своего шрама. Память о неудачном падении с мопеда в юношестве.

— Наташа, это я. Андрей. Мы из России. Двадцать первый век на дворе.

— Я знаю, Андрюша, — грустно улыбнулась она, и эта улыбка состарила ее лет на десять. — Разумом я понимаю. Я, Наталья Терехова, тренер по пилатесу. Но мое сердце… оно помнит, как останавливается, когда в него входит кинжал. И оно помнит любовь к тому, кто не успел меня спасти.

Она попыталась сделать шаг, но ноги ее не держали. Я поднял ее на руки. Она была легкой, словно и правда состояла из воспоминаний и тумана.

— Нам нужно уходить отсюда, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Немедленно. Иначе будут проблемы.

Я помог ей идти. Ноги жены подкашивались, так как она висела на мне, как тряпичная кукла. Мы неспешно двинулись к выходу, но далеко уйти не удалось.

В конце коридора, преграждая путь к боковой двери, стоял мистер Эванс. Рядом с ним возвышался охранник, крепкий смуглый парень в черной униформе с рацией на груди. Вид у обоих был недовольный.

— Сэр, мадам, стоять! — рявкнул охранник, шагнув навстречу.

Рука легла на пояс, где висела дубинка и электрошокер.

— Вы нарушили правила посещения. Вы зашли в аварийную зону.

— Мы уходим, — бросил я, пытаясь протиснуться мимо. — Жене плохо.

— Я вижу, что ей «плохо», — едко заметил Эванс. — Она вела себя неадекватно в Большом зале. А теперь вы пытаетесь скрыться через служебный выход. Я обязан вызвать полицию. Может, вы вандалы. Или наркоманы.

— Какие ещё наркоманы! Вы с ума сошли?

Наташа вдруг подняла голову. Её глаза, только что полные слез, сузились.

— Пусти меня, виллан, — прошипела она.

Голос оказался слабым, но в нем звенела такая сталь, что охранник невольно отступил на шаг.

— Как смеешь ты преграждать путь леди Герберт? Я прикажу высечь тебя на конюшне.

Охранник недоумённо переглянулся с гидом.

— Ого, приятель. Она под чем-то тяжелым. Точно полицию.

Он потянулся к рации. Ситуация выходила из-под контроля. Полиция, протокол, больница, психиатрическое освидетельствование… Не дай бог нам перекроют визу, запрут Наташу в клинике.

Я шагнул вперед, закрывая жену собой. Пришлось включить всё свое обаяние и наглость.

— Послушайте! — гаркнул я так, что эхо метнулось под своды. — Никакой полиции. У нее диабет. Гипогликемическая кома начинается. Бред, дезориентация. Это симптомы. Нам срочно нужен сахар и в машину, там инсулин. Если вы нас задержите и она впадет в кому, я засужу вас, вашу контору и этот чертов замок. Я пущу вас по миру. Вы будете платить мне до конца своих дней!

Я блефовал отчаянно, глядя прямо в глаза охраннику. Тот замялся. Слово «суд» на британцев действует магически.

— Диабет? — переспросил он, убирая руку с рации.

— Сахар падает! Ей нужно съесть что-то сладкое, немедленно! Вы хотите труп в музее?

Супруга в моих руках тихо застонала, очень натурально закатив глаза. Не знаю, играла она или ей действительно было так плохо, но это сработало.

— Ладно, — буркнул охранник. — Выводите её. Но я провожу до машины. Если увижу, что вы что-то украли…

— Да подавись ты, — рыкнул я, подхватывая благоверную поудобнее. — Эванс, чёрт возьми, откройте дверь! Не стойте столбом!

Гид, поджав губы, звякнул ключами. Тяжелая дверь со скрипом отворилась, впустив в душный коридор запах дождя и свободы.

Охранник шел за нами до самого «Воксхолла», наблюдая, как я усаживаю жену, как пристегиваю ремень.

— Счастливого пути, — процедил он, когда я захлопнул дверцу. — И больше сюда не приезжайте.

— Уж поверьте, — огрызнулся я.

Только когда мы выехали за ворота и замок скрылся за поворотом, я выдохнул. Руки на руле дрожали мелкой противной дрожью. Наташа сидела рядом, откинув голову, и молчала.

Впрочем, супругу начала бить крупная дрожь. Я включил печку на полную мощность, достал с заднего сиденья термос с чаем, который мы заварили утром.

— Пей, — приказал я, поднося крышку-чашку к ее губам, налив на ходу.

Она сделала глоток, поперхнулась, закашлялась. И вдруг, словно плотину прорвало, разрыдалась. Это были обычные, человеческие рыдания, истеричные, громкие, с всхлипами.

— Господи, Андрюша, мне так страшно! — бормотала она сквозь слезы. — Я всё это видела! Я чувствовала! Я знала, где лежит гребень, который я потеряла! Он там, в щели между плитами в солярии, костяной, с узором из лилий!

Остановив автомобиль на обочине, я прижал ее к себе, гладил по мокрым волосам, шептал какие-то бессмысленные успокаивающие слова.

— Всё, всё, прошло. Мы уезжаем.

Мы отъехали от Грейстоун-Холла километров на десять, прежде чем остановиться у небольшого паба. Мне нужно было выпить чего-то покрепче чая, а Наташе следовало просто вернуться к людям, к электрическому свету и запаху жареной картошки.

В пабе оказалось людно и шумно. Мы сели в углу. Супруга все еще выглядела бледной, но взгляд ее стал проясняться. Она мяла в руке салфетку.

— Ты мне веришь? — спросила она тихо.

— Я верю, что ты что-то пережила, — осторожно ответил я. — Что-то, что невозможно объяснить логикой.

«Верю ли я? — уже мысленно переспросил я себя, вспоминая недавние события. — Верю, конечно. Особенно после того, как я увидел изморозь и тени».

Я поглядел на выпивку, раздумывая, принять ещё или хватит? Не хотелось проблем с полицией, если они вдруг нас остановят.

А вообще, ты как? — все-таки спросил я, разламывая вилкой огромный кусок трески в кляре.

Пахло жиром, уксусом и уютом.

— Ну…

Наташа сделала большой глоток темного эля. Пенная шапка осталась на губе. Она слизнула её, вполне по-человечески, без всякого аристократизма.

— Меня отпускает. Но… Андрей, это не было галлюцинацией. Я знала такие вещи, которых знать не могла. Я знала, что за гобеленом в солярии есть ниша, где мы прятали деньги. Я знала, что у священника, отца Питера, гнилые зубы и он шепелявит. Я помнила вкус каши, которую мы ели по утрам. Овсянка на воде, соленая, без масла.

Она посмотрела на меня испуганно.

— Я схожу с ума? Шизофрения? Раздвоение личности?

— Если и сходишь, то очень убедительно, — достал я телефон. — Давай проверим. Как звали мужа? Томас Герберт?

— Да. Сэр Томас.

Я вбил имя в поиск. Сеть здесь едва ловила, но страница загрузилась.

— Так… «Томас Герберт, рыцарь. Владелец Грейстоун-Холла. Погиб в битве при Таутоне, 29 марта 1461 года».

Я поднял на нее глаза.

— Таутон называют самой кровавой битвой на английской земле. В метель.

Жена утвердительно кивнула.

— Снег. Я же говорила про снег. Он был красным.

— Дальше. «Семья: жена Сесилия, урожденная Мортимер. Дети: Эдвард и Элинор».

Я почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

— «Согласно хроникам, замок был разграблен мародерами после поражения йоркистов. Судьба семьи неизвестна, предположительно погибли».

Я положил телефон на стол экраном вниз. Стало жутко. Одно дело слушать бред жены, совсем другое, читать подтверждение в Википедии.

— Судьба неизвестна… — горько усмехнулась она. — Известна. Еще как известна. Нас зарубили у алтаря. Агнес пыталась закрыть меня собой. Ей разрубили плечо. А потом они добрались и до нас. Не знаю… Я видела всё это со стороны, будто летая над всем этим кошмаром. И потом, когда нас уже… Я по-прежнему оставалась, хотя физически не существовала.

Она сжала стакан так, что побелели костяшки.

— Знаешь, что самое страшное? Не смерть. А тот момент, когда ты понимаешь: всё. Помощи не будет. Дверь трещит, и ты просто считаешь секунды. Раз, два, три… И молишься, чтобы детям было не больно. Чтобы быстро.

— Дорогая, прекрати, — накрыл я её руку своей. — Ты здесь. Ты Наталья, моя жена. Мы едим рыбу, пьем пиво, завтра поедем в Лондон. Дети в Ростове, с бабушкой. Они живы.

— Я знаю, — выдохнула она, и её плечи опустились. — Просто… мне его жаль. Томаса. Он любил меня. По-настоящему, не как в книжках. Грубовато, может быть, он же воин, не поэт. Но я была его якорем. А он не успел.

Она накрыла мою руку своей. Теперь ее ладонь была теплой.

— Знаешь, почему мне стало легче? — спросила она.

— Почему?

— Потому что ты меня вытащил. Там, в коридоре… я уже почти ушла. Я видела их, Андрюша. Детей. Они звали меня. И я хотела пойти к ним. Но ты сказал… ты сказал то, что Томас не успел сказать. То, что я ждала пятьсот лет.

Она сжала мою руку.

— Томас не успел спасти моё тело. А ты спас мою душу. Круг замкнулся.

Я посмотрел на нее. В тусклом свете паба, уставшая, с размазанной тушью, она была самой красивой женщиной на свете. И самой родной.

— Я всегда за тобой приду, — кивнул я, и голос мой дрогнул. — В любом веке.

— Я знаю, — улыбнулась она, и в этой улыбке уже была только Наташа. — А теперь закажи мне, пожалуйста, фиш-энд-чипс. И ещё пива. Я умираю с голоду, словно не ела пятьсот лет.

Мы ели молча, касаясь друг друга коленями под столом. Страх уходил, растворялся в шуме паба, в звоне бокалов. Но я знал, что никогда не забуду тот холодный коридор и чужой, полный вековой боли голос моей жены.

Когда мы вышли на улицу, дождь прекратился. Небо расчистилось, и над черным силуэтом далеких холмов висела огромная, яркая луна. Такая же, наверное, как и в 1461 году.

— Поехали домой, — попросила Наташа, садясь в машину. — В Россию. К детям.

— Поехали, — согласился я, заводя мотор.

Я вел машину осторожно, вглядываясь в темноту дороги. И мне казалось, что кто-то невидимый стоит на обочине и провожает нас взглядом. Но в этом взгляде больше не было горя. Только покой.

Мы оставили Грейстоун-Холл позади, но часть его теперь навсегда была с нами. И, странное дело, я действительно чувствовал себя тем, кто наконец-то успел. Тем, кто вернул долг, о котором даже не подозревал.