1917 Голоса. Апрель - Август

1917. Голоса.


Акт II. Апрель - Август.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА АКТА II


МИЛЮКОВ — лидер кадетов, министр иностранных дел. Профессор, который читал лекцию в аудитории, где уже начался пожар.

КЕРЕНСКИЙ — министр юстиции, затем военный министр, затем премьер. Трибун, который думал, что он — мост. Мост рухнул.

ЛЬВОВ — первый премьер Временного правительства. Верил, что свобода порождает ответственность. Ушёл, когда понял, что ошибся.

БРУСИЛОВ — генерал, командующий Юго-Западным фронтом. Герой 1916 года. Пытался спасти армию уговорами. Ошибся.

КОРНИЛОВ — генерал, командующий 8-й армией, затем Верховный. Требовал железной руки, диктатуры. Пошёл на Петроград. Проиграл.



СЦЕНА 6. «Апрельский кризис. Нота Милюкова»

Мариинский дворец. Апрель 1917 года. День.

Кабинет Милюкова. Обстановка строгая, дипломатическая. На столе — папки с грифом «Секретно», карта Европы, телефонный аппарат. На стене — портрет Петра I (символ «окна в Европу»).

МИЛЮКОВ сидит за столом, перечитывает текст ноты. Рядом — английский и французский тексты, лежат открытые. Он делает пометки карандашом, иногда подчёркивает, иногда зачёркивает. Видно, что текст отредактирован много раз.

Входит КЕРЕНСКИЙ. Он в френче, без фуражки, взволнован. Останавливается на пороге, смотрит на Милюкова.



КЕРЕНСКИЙ.
Павел Николаевич. Вы её отправили?

МИЛЮКОВ. (не поднимая головы)
Не отправил. Ещё раз перечитываю.

КЕРЕНСКИЙ.
Совет уже знает. Чхеидзе мне звонил. Они готовят заявление. Ваша нота, Павел Николаевич, — это вызов. Они не пропустят её.

МИЛЮКОВ.
Они не пропустят? (поднимает голову) С каких пор Совет решает, какие ноты отправлять российским союзникам?

КЕРЕНСКИЙ.
С тех пор, как у них в руках реальная власть. Вы это знаете не хуже меня.

Милюков откладывает бумагу. Снимает очки, трёт переносицу.

МИЛЮКОВ.
Александр Фёдорович. Я вас слушаю уже полгода. Сначала в Думе, потом в правительстве. Вы говорите о «революционном оборончестве», о «мире без аннексий», о том, что нужно объяснять солдатам, за что они воюют. Я вас слушал. Я соглашался на компромиссы. Я пошёл на коалицию с Советом. Но в этом вопросе — увольте.

КЕРЕНСКИЙ.
О каком вопросе?

МИЛЮКОВ.
О верности союзникам. О войне до победного конца. О том, что Россия не выйдет из войны, не выполнив своих обязательств.

КЕРЕНСКИЙ. (садится напротив)
Павел Николаевич. Вы читали воззвание Петросовета от 14 марта? «Отказ от захватных целей», «мир без аннексий и контрибуций». Это не мои слова. Это то, что говорит улица. И если мы не дадим им ответа — они найдут того, кто даст.

МИЛЮКОВ.
Вы предлагаете мне ответить Совету? Переписать ноту так, чтобы она звучала как извинение перед союзниками? «Простите, мы передумали, мы не хотим проливов, мы не хотим Константинополя, мы просто хотим мира, а вы там как хотите»?

КЕРЕНСКИЙ.
Я предлагаю вам найти формулу. Которая устроит и союзников, и Советы.

МИЛЮКОВ. (усмехается)
Формулу. Вы, Александр Фёдорович, всегда ищете формулу. Слово, которое устроит всех. Но есть вещи, которые не улаживаются словами. Есть обязательства, под которыми стоят подписи. Есть честь страны, наконец.

КЕРЕНСКИЙ.
А честь страны в том, чтобы гнать солдат в атаку за проливы, которые им не нужны?

МИЛЮКОВ. (резко)
Проливы — это не каприз. Это выход в Средиземное море. Это безопасность южных границ. Это возможность России быть великой державой. Вы думаете, если мы откажемся от проливов, нас будут уважать? Нас будут презирать. И союзники, и враги.

КЕРЕНСКИЙ.
Нас уже презирают. Посмотрите, что пишут английские газеты. «Русская армия разлагается», «Россия на грани выхода из войны». Если мы сейчас подтвердим верность союзникам, но при этом не дадим солдатам мира — мы потеряем всё.

МИЛЮКОВ.
А если мы сейчас откажемся от союзнических обязательств — мы потеряем всё ещё быстрее. Союзники бросят нас. Поставки прекратятся. Кредиты замёрзнут. Мы останемся одни перед Германией. И тогда никакой «мир без аннексий» не спасёт нас от немецкого сапога.

Пауза. Керенский встаёт, подходит к карте.

КЕРЕНСКИЙ.
Вы верите, что союзники нас не бросят, если мы скажем: «Мы воюем за демократию, а не за проливы»?

МИЛЮКОВ.
Я знаю, что союзники нас бросят, если мы скажем: «Мы больше не воюем за ваши интересы, воюйте сами».

Керенский поворачивается к Милюкову.

КЕРЕНСКИЙ.
Вы знаете, что произойдёт, когда ваша нота станет известна? Совет потребует вашей отставки. Улица выйдет. Солдаты, которые ждут мира, — они не поймут, почему мы воюем дальше. Они скажут: «Вы обещали нам мир, а вы воюете за проливы».

МИЛЮКОВ.
Я не обещал им мира. Я обещал им Россию. Великую, свободную, единую. И я не отдам эту Россию ни Совету, ни немецкому генеральному штабу, ни тем, кто кричит «долой войну» на улице.

КЕРЕНСКИЙ. (тихо)
Павел Николаевич. Вы умный человек. Вы историк. Вы знаете, что случилось во Франции в 1793 году, когда жирондисты попытались вести войну, не считаясь с народом. Их смели. И пришли те, кто обещал мир и хлеб. И Франция стала империей.

МИЛЮКОВ.
Вы сравниваете меня с жирондистами?

КЕРЕНСКИЙ.
Я сравниваю ситуацию. Когда власть не слышит народа — её сметают. А сметут не нас с вами. Сметут Россию.

МИЛЮКОВ. (встаёт, подходит к окну)
Я не могу пойти против своей совести, Александр Фёдорович. Я не могу сказать союзникам: «Простите, мы не можем выполнить обещания, потому что у нас революция». Это означало бы признать, что революция — это слабость. А я верю, что революция — это сила.

КЕРЕНСКИЙ.
Вы верите. А народ не верит. Солдаты не верят. Они хотят мира. Они хотят земли. Им всё равно на проливы. Им всё равно на союзников. Они хотят жить.

МИЛЮКОВ. (оборачивается)
Тогда пусть они выиграют войну. Пусть они докажут, что свободная Россия может воевать не хуже, чем Россия рабов. А если они не хотят — значит, они не готовы к свободе. И тогда мы, те, кто знает, что такое честь и долг, должны взять власть в свои руки.

Керенский смотрит на Милюкова долго, тяжело.

КЕРЕНСКИЙ.
Вы готовы к гражданской войне?

МИЛЮКОВ.
Я готов к тому, чтобы Россия осталась Россией.

КЕРЕНСКИЙ.
А если народ не пойдёт за вами? Если солдаты скажут: «Мы не хотим вашей войны, мы хотим мира»?

МИЛЮКОВ.
Тогда, Александр Фёдорович, мы проиграем. Но проиграем с честью. А не с позором.

Пауза. Керенский подходит к столу, смотрит на текст ноты.

КЕРЕНСКИЙ.
Вы её всё-таки отправите.

МИЛЮКОВ.
Я должен.

КЕРЕНСКИЙ.
Вы знаете, что будет после? Мне придётся выбирать. Между вами и Советом. Между честью державы и жизнью страны.

МИЛЮКОВ.
И что вы выберете?

Керенский не отвечает. Молча смотрит на ноту.

МИЛЮКОВ. (тихо)
Я знаю, что вы выберете. Вы выберете Совет. Потому что вы — трибун. Вам нужно, чтобы вас слушали. А Совет — это толпа. Толпа всегда слушает тех, кто говорит громче.

КЕРЕНСКИЙ. (резко)
Я выбираю Россию. Не проливы. Не союзников. Не Совет. Россию.

МИЛЮКОВ.
А Россия — это толпа? Или это государство? Это культура? Это армия? Это то, что мы строили триста лет?

КЕРЕНСКИЙ.
Россия — это народ. Который устал. Который ждёт. Который не хочет больше умирать за чужие интересы.

МИЛЮКОВ.
Тогда мы с вами по разные стороны баррикад, Александр Фёдорович.

КЕРЕНСКИЙ.
Может быть. Но я надеюсь, что мы ещё успеем договориться.

МИЛЮКОВ.
Не успеем. Поезд ушёл, Александр Фёдорович. Вы сами это сказали.

Садится за стол. Берёт перо. Смотрит на ноту.

МИЛЮКОВ.
Я отправлю её сегодня вечером. Если вы хотите подать в отставку — подавайте. Если хотите остаться — оставайтесь. Но я не изменю ни слова.

КЕРЕНСКИЙ.
Вы уверены, что это правильно?

МИЛЮКОВ.
Я уверен, что это честно. А правильно ли это — пусть рассудят потомки.

Керенский смотрит на него несколько секунд. Потом поворачивается и уходит.

Милюков остаётся один. Смотрит на ноту. Подписывает. Кладёт перо.

МИЛЮКОВ. (тихо, сам себе)
Я не могу иначе. Я не могу сказать союзникам: «Мы больше не воюем за проливы». Это означало бы признать, что мы проиграли. А я не верю, что мы проиграли. Я не хочу верить.

Смотрит в окно.

МИЛЮКОВ.
Может быть, я ошибаюсь. Может быть, Керенский прав. Может быть, нужно было искать формулу. Компромисс. Слово, которое устроит всех. Но я не умею искать такие слова. Я умею только говорить правду. А правда в том, что без союзников мы не выиграем. А без нас союзники не выиграют. И если мы разорвём эту связь — мы погибнем.

Берёт папку, кладёт ноту внутрь.

МИЛЮКОВ.
Или не погибнем? Может быть, Россия может жить без проливов? Может быть, Россия может жить без славы? Может быть, Россия может быть маленькой, бедной, нищей, но свободной? Я не знаю. Я не умею думать о такой России. Я умею думать о России великой. А великая Россия не может быть слабой. И я не могу быть слабым.



СЦЕНА 7. «Два генерала»


Сцена разделена на две половины. Слева — кабинет БРУСИЛОВА, командующего Юго-Западным фронтом. Справа — кабинет КОРНИЛОВА, командующего 8-й армией. Между ними — невидимая стена, но они слышат друг друга.

Брусилов сидит за столом, заваленным сводками. На нём китель без погон — он снял их после Февраля. Смотрит в бумаги, но не читает. Рядом — папка с проектом «Декларации прав военнослужащего».

Корнилов стоит у карты. На нём полевая форма, пыльные сапоги. Он только что с передовой. Проводит рукой по линии фронта, останавливается на отметке «Рига».



КОРНИЛОВ. (не оборачиваясь от карты)
Вы читали сводку, Алексей Алексеевич? Дезертирство за месяц — тридцать тысяч. Только по вашему фронту. Тридцать тысяч солдат, которые просто взяли и ушли. С оружием. С патронами. В деревни — делить землю.

БРУСИЛОВ. (не поднимая головы)
Читал. Тридцать тысяч. А по вашему, Лавр Георгиевич, сколько? Двадцать? Двадцать пять?

КОРНИЛОВ.
Двадцать две. За тот же месяц. И это те, кого успели зарегистрировать. А сколько ушло незамеченными?

БРУСИЛОВ.
Вы предлагаете считать?

КОРНИЛОВ. (резко оборачивается)
Я предлагаю остановить это. Пока не поздно.

Брусилов поднимает голову, смотрит в сторону Корнилова — но не видит его, только слышит.

БРУСИЛОВ.
И как вы предлагаете их остановить? Уговорами? Приказами?

КОРНИЛОВ.
Расстрелами. За дезертирство — расстрел. За неповиновение — расстрел. За агитацию против офицеров — расстрел.

БРУСИЛОВ. (тихо)
Лавр Георгиевич. Вы предлагаете расстреливать солдат за то, что они хотят вернуться домой?

КОРНИЛОВ.
Я предлагаю остановить развал армии. Пока это ещё возможно.

БРУСИЛОВ. (встаёт, подходит к своей карте)
А вы верите, что это возможно? Расстрелами?

КОРНИЛОВ.
Я верю, что армия без дисциплины — не армия. Это толпа. Толпа с оружием. И если мы не вернём дисциплину, эта толпа перебьёт офицеров, разбежится по домам, а фронт рухнет. И тогда немцы придут в Петроград. Вы этого хотите?

БРУСИЛОВ. (холодно)
Не я, Лавр Георгиевич. Не я.

КОРНИЛОВ.
А кто? Керенский со своими речами? Чхеидзе с его Приказом № 1? Или вы, Алексей Алексеевич, с вашими комитетами и «революционной дисциплиной»?

БРУСИЛОВ. (поворачивается к карте, проводит рукой по линии фронта)
Я принял фронт в мае. Что я увидел? Армия, которая не хочет воевать. Солдаты, которые слушают только тех, кто обещает им мир и землю. Офицеры, которых боятся и ненавидят. Я мог бы начать с приказов. С угроз. С расстрелов. Но что бы это дало?

КОРНИЛОВ.
Это дало бы понять, что власть есть.

БРУСИЛОВ.
А если бы они не испугались? Если бы они сказали: «Расстреливайте, мы всё равно уйдём»? Что тогда? Расстреливать всех?

КОРНИЛОВ. (жёстко)
Если придётся — да.

Пауза. Брусилов смотрит в сторону Корнилова.

БРУСИЛОВ.
Вы это серьёзно?

КОРНИЛОВ.
Я никогда не был серьёзнее.

БРУСИЛОВ.
Лавр Георгиевич. Я старше вас. Я прошёл четыре войны. Я видел, как умирают армии. Не от пуль — от разложения. И я знаю: когда армия перестаёт верить в то, за что она воюет, — её не спасти ни расстрелами, ни комитетами, ни речами.

КОРНИЛОВ.
А что тогда? Сдать фронт? Распустить армию? Отдать Россию немцам?

БРУСИЛОВ.
Я не знаю. Я не знаю ответа. Но я знаю, что ваши расстрелы не вернут солдата в окопы. Он уже ничего не боится. Он видел смерть. Он видел, как гибнут его товарищи. Он получил от новой власти свободу, а не землю. И он хочет домой. Вы думаете, он испугается пули?

КОРНИЛОВ.
А что вы предлагаете? Уговаривать? Объяснять? «Товарищи солдаты, вы должны умирать за свободу, которую вы только что получили»?

БРУСИЛОВ.
Да. Я предлагаю объяснять. Я предлагаю дать солдатам комитеты. Сказать: выбирайте тех, кому доверяете. Пусть они говорят с вами от имени армии. Я предлагаю сказать офицерам: учитесь разговаривать с солдатами. Не приказывать — объяснять. Не требовать — убеждать.

КОРНИЛОВ. (усмехается)
Армия — не митинг, Алексей Алексеевич. Солдат не должен рассуждать. Он должен выполнять приказ.

БРУСИЛОВ.
А если он не выполняет? Если он смотрит на офицера и говорит: «Ты мне не хозяин»? Что вы сделаете? Расстреляете? Одного. Десять. Сто. А когда кончатся патроны?

КОРНИЛОВ.
Не кончатся.

БРУСИЛОВ.
Вы так уверены?

КОРНИЛОВ.
Я уверен, что ваша мягкость не спасёт армию.

Пауза. Брусилов возвращается к столу, садится. Берёт папку с «Декларацией прав военнослужащего», смотрит на неё, откладывает.

БРУСИЛОВ.
Я помню 1916 год. Моё наступление. Оно удалось, потому что за спиной была власть. Пусть гнилая, пусть неэффективная, но — единая. Солдат знал: если он не пойдёт в атаку, его накажут. И он шёл. А теперь? Теперь за спиной — пустота. Временное правительство спорит с Советом. Керенский разъезжает по фронтам с речами. Солдат слушает и думает: «А зачем мне воевать? Мне обещали землю. Где она? Мне обещали мир. Почему я всё ещё в окопах?»

КОРНИЛОВ. (подходит к своей карте, смотрит на неё)
Поэтому нужна твёрдая власть. Железная. Которая скажет: «Война до конца. Дезертирство — расстрел. Земля — после победы». И не будет спрашивать разрешения у Советов.

БРУСИЛОВ.
Вы верите, что после этого солдат пойдёт в атаку?

КОРНИЛОВ.
Он пойдёт, потому что у него не будет выбора.

БРУСИЛОВ.
А вы готовы взять на себя ответственность за эти расстрелы? За тысячи, за десятки тысяч? Вы готовы смотреть в глаза матерям, которые спросят: «За что вы убили моего сына? Он просто хотел вернуться домой»?

КОРНИЛОВ. (поворачивается к невидимому собеседнику, голос становится тише)
Я готов. Потому что если мы не остановим развал сейчас, погибнет не тысяча, а миллион. Россия погибнет. И тогда матери будут спрашивать не меня. Они будут спрашивать у Бога: «За что ты оставил нас?».

Молчание. Брусилов медленно встаёт, подходит к своей карте, проводит рукой по линии фронта.

БРУСИЛОВ.
Вы знаете, что я видел на фронте, Лавр Георгиевич? Не только дезертиров. Я видел офицеров. Тех, кто ещё остался. Они приходят ко мне и спрашивают: «Ваше превосходительство, что нам делать? Солдаты не слушаются. Мы не можем командовать. Нас выгоняют из окопов. Мы не знаем, за что воюем».

КОРНИЛОВ.
Я знаю. Они приходили и ко мне.

БРУСИЛОВ.
И что вы им говорили?

КОРНИЛОВ. (пауза)
Я говорил: «Ждите. Власть переменится. Скоро».

БРУСИЛОВ.
Они ждали. А власть не менялась.

КОРНИЛОВ.
Не менялась. Керенский говорил о свободе. Ленин — о мире. А офицеры гибли. Их убивали свои же солдаты. Или они кончали с собой. Потому что не могли смотреть, как рушится то, чему они служили.

БРУСИЛОВ.
Я знаю. Я знаю имена. Я знаю лица. Я знаю, как они смотрели на меня, когда я не мог им помочь.

КОРНИЛОВ.
Я не могу этого больше видеть. Я не могу смотреть, как армия, которая ещё может воевать, разлагается от безволия. Если нужно будет расстрелять тысячу, чтобы спасти миллион — я расстреляю. Если нужно будет разогнать Советы — я разгоню. Если нужно будет взять власть в свои руки — я возьму.

БРУСИЛОВ.
Даже если это будет стоить вам жизни?

КОРНИЛОВ.
Тем более.

Долгая пауза. Брусилов садится, смотрит на свои руки.

БРУСИЛОВ.
Лавр Георгиевич. Я не спорю с вами. Я знаю, что вы говорите от боли. От той же боли, что и я. Но я не могу быть палачом. Не могу. Я видел слишком много смерти, чтобы приказывать убивать своих. Я видел, как умирают солдаты. Не на плацу — в грязи, в крови, с криком «мама». И я не могу сказать: «Убейте ещё тысячу, чтобы спасти миллион». Потому что эта тысяча — они такие же, как тот миллион. Они тоже хотят жить.

КОРНИЛОВ.
А если они не хотят воевать? Если они выбирают жизнь, а не Россию? Что тогда?

БРУСИЛОВ.
Тогда, может быть, Россия не заслуживает того, чтобы за неё умирали.

КОРНИЛОВ. (тихо)
Вы это серьёзно?

БРУСИЛОВ.
Я не знаю. Я не знаю, что такое Россия сейчас. Империя, которая рухнула за три дня. Страна, где солдаты бросают фронт, чтобы делить землю. Народ, который не хочет ни воевать, ни ждать, ни слушать. Может быть, эта Россия должна умереть. Чтобы родилась новая. Я не знаю.

КОРНИЛОВ.
А если новая не родится? Если вместо неё будет анархия? Гражданская война? Красный террор?

БРУСИЛОВ.
Тогда мы проиграли.

Молчание. Корнилов отходит от карты, садится за свой стол. Берёт какую-то бумагу, смотрит на неё, комкает.

КОРНИЛОВ.
Знаете, Алексей Алексеевич, что я понял за эти месяцы? Мы, генералы, не умеем ничего. Мы умеем воевать, когда армия нас слушается. А когда она перестаёт слушаться — мы беспомощны. Мы можем только просить: «Пожалуйста, вернитесь в окопы. Пожалуйста, повинуйтесь приказам. Пожалуйста, умирайте за Россию».

БРУСИЛОВ.
И что вы предлагаете?

КОРНИЛОВ.
Я предлагаю перестать просить. Начать приказывать. И если не слушаются — наказывать. Жестоко. Беспощадно. Так, чтобы страх был сильнее, чем желание жить.

БРУСИЛОВ.
А если страх не поможет? Если они скажут: «Убей нас, мы всё равно не пойдём»?

КОРНИЛОВ.
Тогда, Алексей Алексеевич, я не знаю. Тогда, наверное, мы действительно проиграли. Но я хочу попытаться. До конца. Всеми средствами. А вы?

БРУСИЛОВ.
Я тоже хочу попытаться. Но своими средствами.

Корнилов усмехается.

КОРНИЛОВ.
Вашими средствами, Алексей Алексеевич? Комитетами? Выборными командирами? «Декларацией прав военнослужащего»? Вы верите, что это сработает?

БРУСИЛОВ.
Я верю, что это единственный способ сохранить то, что ещё можно сохранить. Если мы начнём расстреливать — мы потеряем армию окончательно. Солдаты не простят. Они уйдут. Или перебьют офицеров. А если мы дадим им права, если мы покажем, что они не рабы, а граждане, — может быть, они поверят. Может быть, они поймут, что Россия — это они сами. И что её нужно защищать.

КОРНИЛОВ.
Вы наивны, Алексей Алексеевич.

БРУСИЛОВ.
Может быть. Но я видел, как солдаты сражались в 1916 году. Не за царя — за землю, за Россию, за товарищей. Я видел, как они шли в атаку, зная, что умрут. И они шли. Потому что верили. Верили, что их семьи не бросят. Верили, что страна не предаст. А теперь страна предала. И мы пытаемся вернуть эту веру. Не пулями — правдой.

КОРНИЛОВ.
А если правда не поможет? Если они не поверят?

БРУСИЛОВ.
Тогда мы проиграем оба. И вы, и я. И Россия проиграет.

Пауза. Корнилов встаёт, подходит к своей карте. Смотрит на неё долго.

КОРНИЛОВ.
Я пойду в наступление в июне. Если прикажут.

БРУСИЛОВ.
Прикажут. Керенский хочет наступления. Он верит, что победа укрепит его власть.

КОРНИЛОВ.
А вы? Вы пойдёте?

БРУСИЛОВ.
Я пойду. Потому что я солдат. И потому что я ещё надеюсь, что они поверят. Не в Керенского — в себя. В то, что они воюют за свою землю, за свою свободу.

КОРНИЛОВ.
Вы верите, что это наступление что-то даст?

БРУСИЛОВ.
Я не знаю. Но я должен попытаться.

КОРНИЛОВ. (пауза)
Оно провалится, Алексей Алексеевич. Потому что солдаты не хотят воевать за свободу. Они хотят жить.

БРУСИЛОВ.
Может быть. Но я попытаюсь.

КОРНИЛОВ.
А я буду ждать. Когда ваше наступление провалится — а оно провалится, — может быть, тогда власть поймёт, что нужны не речи, а пули. И тогда меня позовут.

БРУСИЛОВ.
И вы пойдёте?

КОРНИЛОВ.
Пойду. И буду делать то, что нужно.

БРУСИЛОВ.
Даже если это будет стоить вам жизни?

КОРНИЛОВ.
Я уже сказал. Тем более.

Молчание. Брусилов медленно встаёт, подходит к окну.

БРУСИЛОВ.
Вы знаете, Лавр Георгиевич, что меня пугает? Не то, что мы проиграем войну. А то, что после нас останется только пустота. Мы, генералы, будем сидеть в эмиграции и вспоминать, как мы пытались спасти Россию. А Россия будет жить без нас. И, может быть, она будет жить лучше. Или хуже. Но без нас.

КОРНИЛОВ.
Вы верите, что Россия может жить без нас?

БРУСИЛОВ.
Я не знаю. Я только знаю, что мы не умеем жить без России. А она, может быть, научится жить без нас.

Пауза.

КОРНИЛОВ.
Вы устали, Алексей Алексеевич.

БРУСИЛОВ.
Я стар. И я устал. Но я ещё попытаюсь. До конца.

КОРНИЛОВ.
И я попытаюсь. По-своему.

Долгая пауза. Брусилов возвращается к столу, садится. Берёт папку с «Декларацией прав военнослужащего», открывает.

БРУСИЛОВ.
Лавр Георгиевич. Мы, наверное, больше не увидимся. Я знаю, что вы думаете обо мне. Что я слаб. Что я наивен. Что я гублю армию своими комитетами. Может быть, вы правы. Но я не могу иначе. Я видел слишком много смерти, чтобы приказывать убивать своих.

КОРНИЛОВ.
А я видел слишком много смерти, чтобы бояться приказывать. Если это спасёт Россию — я прикажу. И буду отвечать перед Богом.

БРУСИЛОВ.
Дай вам Бог не ошибиться.

КОРНИЛОВ.
И вам.

Свет начинает медленно гаснуть. Сначала на Корнилове, потом на Брусилове.

БРУСИЛОВ. (последние слова, в темноте)
Мы пытаемся лечить гангрену диетами. Корнилов предлагает ампутацию. Может быть, он прав. Может быть, нужно резать, не спрашивая, больно ли. Но я не могу. Не могу.

Тьма.

КОРНИЛОВ. (голос из темноты)
А я могу. И буду. Потому что если я не сделаю этого, Россию расстреляют другие. И они не будут спрашивать, виноват солдат или нет. Они будут расстреливать всех.

Пауза. Тишина.



СЦЕНА 8. «Июль — август.»

Сцена разделена на две половины. Слева — кабинет Керенского в Зимнем дворце. Справа — кабинет Корнилова в Ставке Верховного главнокомандующего. Между ними — невидимая стена, но они слышат друг друга.

Свет на левой половине. КЕРЕНСКИЙ сидит за огромным столом. Перед ним — горы бумаг. На нём френч, расстёгнутый, галстук ослаблен. Он смотрит в одну точку. Рядом — телефонный аппарат. За окном — июльский Петроград, но света почти нет.


КЕРЕНСКИЙ. (тихо, сам себе)
Я стал министром-председателем. Тот, кто полгода назад был адвокатом, защищавшим революционеров от смертной казни. Я стал главой правительства. Я подписал приказ о восстановлении смертной казни на фронте. Я отдал приказ об аресте Ленина. Я закрыл «Правду». Я…

Он замолкает. Смотрит на свои руки.

КЕРЕНСКИЙ.
Я стал тем, против кого я когда-то боролся. Я подписываю смертные приговоры. Я сажаю в тюрьмы тех, кто ещё вчера был моими товарищами по борьбе. Я говорю: «Революция в опасности, и мы должны защищать её любой ценой». А что такое «любой ценой»? Это расстрелы. Это тюрьмы. Это цензура. Это та же самая рука, только в другой перчатке.

Пауза. Он встаёт, подходит к окну.

КЕРЕНСКИЙ.
Но я не могу иначе. Если я не остановлю большевиков сейчас, они уничтожат всё. Они уже подняли восстание в июле. Они кричали: «Вся власть Советам!». А что это значит? Это значит — власть Ленину. Власть тем, кто готов отдать Россию немцам, лишь бы не воевать. Я не могу этого допустить. Я не могу.

Возвращается к столу, садится. Смотрит на телефон.

КЕРЕНСКИЙ.
Мне нужен человек, который спасёт армию. Который наведёт порядок. Который не будет спрашивать разрешения у Советов. Мне нужен…

Он берёт трубку, набирает номер. Ждёт.

КЕРЕНСКИЙ.
Соедините меня со Ставкой. С генералом Корниловым.

Пауза. Свет на правой половине загорается. КОРНИЛОВ стоит у карты. На нём полевая форма, пыльные сапоги. Он смотрит на телефон.

Телефон звонит. Корнилов снимает трубку.


КОРНИЛОВ.
Слушаю.

КЕРЕНСКИЙ. (в трубку)
Лавр Георгиевич. Это Керенский.

КОРНИЛОВ.
Я узнал.

КЕРЕНСКИЙ.
Я хочу предложить вам пост Верховного главнокомандующего.

Пауза. Корнилов молчит.

КЕРЕНСКИЙ.
Лавр Георгиевич? Вы меня слышите?

КОРНИЛОВ. (медленно)
Слышу.

КЕРЕНСКИЙ.
Армия разваливается. Наступление провалилось. Брусилов подал в отставку. Мне нужен человек, который сможет навести порядок. Которого уважают солдаты. Который…

КОРНИЛОВ. (перебивает)
Вы предлагаете мне пост, Александр Фёдорович? Или вы предлагаете мне власть?

КЕРЕНСКИЙ. (пауза)
Я предлагаю вам командование. Армией. Всем фронтом.

КОРНИЛОВ.
А что будет с тылом? С Советами? С комитетами, которые разлагают армию? С Приказом № 1, который до сих пор действует?

КЕРЕНСКИЙ.
Это моя забота.

КОРНИЛОВ. (жёстко)
Нет. Это не ваша забота. Потому что вы не можете с ними справиться. Вы не можете даже закрыть «Правду» без того, чтобы Советы не подняли шум. Вы не можете ввести смертную казнь без того, чтобы Чхеидзе не обвинил вас в контрреволюции. Вы не можете ничего, Александр Фёдорович. Вы только говорите. А я хочу делать.

Керенский сжимает трубку.

КЕРЕНСКИЙ.
Я дал вам пост. Я доверил вам армию. Я…

КОРНИЛОВ.
Вы дали мне пост, потому что у вас не было выбора. Наступление провалилось. Брусилов ушёл. Армия бежит. Вы искали того, кто сможет остановить развал. И вы нашли меня. Но я не буду пешкой в вашей игре.

КЕРЕНСКИЙ. (сдерживаясь)
Я не играю в игры, Лавр Георгиевич. Я спасаю Россию.

КОРНИЛОВ.
Тогда дайте мне то, что нужно для спасения. Восстановите смертную казнь в тылу. Милитаризируйте железные дороги. Запретите митинги на передовой. Разгоните Советы.

КЕРЕНСКИЙ.
Я не могу разогнать Советы. Это вызовет гражданскую войну.

КОРНИЛОВ.
Гражданская война уже идёт, Александр Фёдорович. Вы просто не хотите этого замечать. Крестьяне жгут усадьбы. Солдаты убивают офицеров. Большевики открыто призывают к свержению власти. А вы говорите о «гражданской войне». Она уже здесь. Она вокруг нас. И если мы не остановим её сейчас — она уничтожит всё.

Пауза. Керенский медленно опускается в кресло.

КЕРЕНСКИЙ.
Я дам вам всё, что смогу. Смертную казнь на фронте — я уже подписал. Милитаризацию железных дорог — я попрошу министра путей сообщения подготовить проект. Но Советы…

КОРНИЛОВ.
Если вы не разгоните Советы, я сделаю это сам.

КЕРЕНСКИЙ. (тихо)
Вы не имеете права.

КОРНИЛОВ.
Я имею право спасать Россию. Если гражданская власть не может этого сделать — это сделает военная. Я не хочу власти. Я хочу порядка. И если для этого нужно будет взять власть — я возьму.

КЕРЕНСКИЙ.
Вы говорите о мятеже.

КОРНИЛОВ.
Я говорю о спасении.

Долгая пауза. Керенский кладёт трубку на стол. Смотрит на неё.

КЕРЕНСКИЙ. (сам себе)
Что я наделал? Я призвал зверя, которого не смогу удержать.

Свет на правой половине становится ярче. Корнилов кладёт трубку, поворачивается к карте.

КОРНИЛОВ.
Я не хочу власти. Я хочу порядка. Но если он не даст мне власти — я возьму её сам. Потому что времени нет. Армия гибнет. Россия гибнет. И если мы будем ждать, пока Керенский решится — будет поздно.

Свет на левой половине тускнеет. Керенский сидит в полутьме.

КЕРЕНСКИЙ.
Я думал, что смогу удержать равновесие. Между правыми и левыми. Между Корниловым и Лениным. Между теми, кто хочет войны до конца, и теми, кто хочет мира любой ценой. Я думал, что если я буду мостом — Россия пройдёт по нему. Но мост не выдержит. Потому что по нему идут с двух сторон. И они хотят не пройти — они хотят столкнуться.

Свет на правой половине ярко горит. Корнилов стоит у карты, проводит рукой по линии фронта.

КОРНИЛОВ.
Я знаю, что он испугается. Он всегда пугается в последний момент. Он даст мне полномочия, а потом отзовёт. Он скажет: «Да, Лавр Георгиевич, вы правы», а потом пойдёт на поклон к Советам. Я знаю его. Он — трибун. А трибуны не умеют править. Они умеют только говорить.

КЕРЕНСКИЙ. (в темноте)
Я не хочу быть диктатором. Я не хочу быть палачом. Я хочу быть тем, кто спасёт Россию. Но Россия не хочет, чтобы её спасали. Она хочет, чтобы её оставили в покое. Чтобы ей дали землю. Чтобы ей дали мир. И она готова отдать власть любому, кто это обещает. Даже если это обещание — ложь.

Свет на левой половине загорается. Керенский поднимает трубку.

КЕРЕНСКИЙ.
Соедините меня с генералом Корниловым.

Свет на правой половине. Телефон звонит. Корнилов снимает трубку.

КОРНИЛОВ.
Слушаю.

КЕРЕНСКИЙ.
Лавр Георгиевич. Я согласен на ваши условия. Восстановление смертной казни в тылу. Милитаризация железных дорог. Запрет митингов на передовой. Всё, что вы просили. Но Советы…

КОРНИЛОВ.
Что Советы?

КЕРЕНСКИЙ.
Я не могу их разогнать. Это будет означать гражданскую войну.

КОРНИЛОВ. (жёстко)
Александр Фёдорович. Я сказал вам: гражданская война уже идёт. Вы просто не хотите этого видеть. Если мы не разгоним Советы сейчас, они разгонят нас. И тогда будет не гражданская война. Будет красный террор.

КЕРЕНСКИЙ.
Я не могу. Поймите, я не могу.

КОРНИЛОВ.
Тогда, Александр Фёдорович, мы проиграли.

Корнилов кладёт трубку. Свет на правой половине гаснет.

Керенский остаётся один. Смотрит на телефон.

КЕРЕНСКИЙ. (тихо)
Я не могу. Я не могу стать диктатором. Я не могу стрелять в тех, кто ещё вчера был моими союзниками. Я не могу…

Пауза. Он медленно встаёт, подходит к окну.

КЕРЕНСКИЙ.
Но если я не сделаю этого, Корнилов сделает. И тогда… Тогда меня не будет. А будет диктатура. Железная. Беспощадная. Может быть, она спасёт Россию. А может быть, она уничтожит её окончательно.

Свет начинает медленно гаснуть.

КЕРЕНСКИЙ. (последние слова)
Я призвал его. Я дал ему власть. Я думал, что смогу его контролировать. А он… он не хочет, чтобы его контролировали. Он хочет сам. И я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать.

Тьма.


Конец Второго Акта.