1917 Голоса. Октябрь - Декабрь

1917. Голоса.

АКТ III. Октябрь – Декабрь

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА АКТА III


ЛЕНИН — вождь большевиков. Не спрашивал разрешения у истории. Он её делал.

ТРОЦКИЙ — организатор Октябрьского восстания, создатель Красной армии. Верил не в чудеса, а в расчёт.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ — крестьянский ходок из Тамбовской губернии. Пришёл узнать, будет ли земля. Ушёл с правдой.


КОРНИЛОВ — генерал, бывший Верховный главнокомандующий. В тюрьме, потом — в бегах. Ледяной поход. Смерть под Екатеринодаром.

АЛЕКСЕЕВ — генерал, создатель Добровольческой армии. Умер в 1918-м, не дожив до исхода Белого движения.



Сцена 9. «Смольный. Накануне»

Смольный. Кабинет Ленина. Октябрь 1917 года, ночь.

Комната — бывшая классная комната института благородных девиц. Высокие окна, зашторенные, чтобы не было видно света снаружи. На столе — карта Петрограда, несколько номеров «Правды», револьвер, стакан с остывшим чаем. На стуле висит пальто, на полу — калоши.

ЛЕНИН сидит за столом. Он в простом костюме, галстук ослаблен. Перед ним — лист бумаги, который он перечитывает уже в который раз. На бумаге — текст: «Письмо к товарищам». Он что-то правит карандашом, иногда откладывает, снова берёт.

Тишина. Только слышно, как скрипит перо и где-то далеко — редкие выстрелы.

Входит ТРОЦКИЙ. Он в кожаном пальто, с фуражкой в руках. Останавливается у порога, смотрит на Ленина. Тот не поднимает головы.



ТРОЦКИЙ.
Владимир Ильич. Вы не спите?

ЛЕНИН. (не поднимая головы)
Сплю. Вижу сон, что мы берём власть, а Зиновьев и Каменев пишут в «Новой жизни», что мы авантюристы.

Троцкий усмехается, садится напротив.

ТРОЦКИЙ.
Это не сон. Это уже напечатано. Я принёс свежий номер.

Кладёт на стол газету. Ленин откладывает бумагу, берёт газету. Читает. Лицо его не меняется, только глаза становятся жёстче.

ЛЕНИН.
«Всякая попытка захватить власть до Учредительного собрания будет гибельной для революции». Зиновьев. Каменев. (бросает газету на стол) Предатели. Они печатают это, когда мы должны действовать. Когда каждая минута на счету.

ТРОЦКИЙ.
Их можно понять. Они боятся.

ЛЕНИН. (резко)
Боятся? Чего? Поражения? А я боюсь опоздать. Мы опоздали уже на две недели. В июле надо было брать. В августе надо было брать. Теперь — октябрь. Если мы не возьмём сейчас — не возьмём никогда.

ТРОЦКИЙ.
Съезд Советов через три дня. Мы можем взять власть легально. Через съезд.

ЛЕНИН.
Через съезд? Лев Давыдович. Вы умный человек. Вы знаете, что съезд — это не власть. Власть — это когда у тебя в руках телеграф, вокзалы, мосты, Зимний дворец. Съезд — это бумажка. А бумажки не кормят, не воюют, не правят.

ТРОЦКИЙ.
Вы предлагаете начать раньше съезда?

ЛЕНИН.
Я предлагаю начать сегодня. Или завтра. Не позже.

ТРОЦКИЙ. (пауза)
Военно-революционный комитет готов. Красная гвардия — двадцать тысяч штыков. Матросы Кронштадта с нами. Гарнизон Петрограда — большинство за нас.

ЛЕНИН.
А правительство? Керенский?

ТРОЦКИЙ.
Керенский мечется. Он ищет войска, чтобы двинуть на Петроград. Но войск нет. Казаки не хотят. Юнкера — горстка. Женский батальон — смешно.

ЛЕНИН.
Значит, надо брать. Сейчас. Не ждать.

ТРОЦКИЙ.
А съезд? Мы рискуем потерять легитимность. Если мы возьмём власть до съезда, меньшевики и эсеры скажут, что это узурпация.

ЛЕНИН. (усмехается)
Легитимность. Вы верите в легитимность, Лев Давыдович? Кто дал легитимность Корнилову? Кто дал легитимность Керенскому? Власть не дают. Власть берут. И удерживают силой. А съезд — он потом подтвердит. Или не подтвердит. Тогда разгоним.

Троцкий смотрит на Ленина долго, пристально.

ТРОЦКИЙ.
Вы уверены, что мы удержим?

ЛЕНИН.
Я уверен, что если мы не возьмём сейчас — нас раздавят. Корнилов уже был у ворот. Керенский мечется. Союзники готовят интервенцию. Если мы не возьмём власть сейчас — через месяц нас не будет. А будет военная диктатура. Или немецкий сапог. Или то и другое вместе.

ТРОЦКИЙ.
Вы говорите как пророк. А я хочу слышать расчёт.

ЛЕНИН.
Расчёт простой. У нас есть армия? Есть. Красная гвардия. Матросы. Гарнизон. У правительства есть армия? Нет. У них есть юнкера и надежда, что кто-то их спасёт. Никто их не спасёт. Потому что народ устал. Народ хочет мира. Хочет земли. Хочет хлеба. А мы это дадим. Керенский — нет.

ТРОЦКИЙ.
А если не дадим? Если мира не получится? Если земля не накормит?

ЛЕНИН. (жёстко)
Тогда будем биться. Год, два, десять. Но власть должна быть наша. Рабочих и крестьян. Не буржуев, не помещиков, не генералов.

Встаёт, подходит к окну. Отодвигает штору. Смотрит в темноту.

ЛЕНИН.
Там, за окном, — Россия. Которая ждёт. Ждёт, когда кто-то скажет: «Всё. Хватит. Хватит войны. Хватит голода. Хватит того, что богатые грабят бедных. Мы возьмём власть. И построим новую жизнь».

ТРОЦКИЙ.
А если они не пойдут за нами? Если скажут: «Мы устали. Мы не хотим строить. Мы хотим просто жить»?

ЛЕНИН. (оборачивается)
Пойдут. Потому что у них нет другого выхода. Керенский им ничего не дал. Корнилов обещал виселицы. А мы дадим землю. Мы дадим мир. Мы дадим надежду.

ТРОЦКИЙ.
Надежду. Это опасно.

ЛЕНИН.
Это единственное, что у нас есть.

Возвращается к столу, садится. Берёт лист бумаги, на котором писал.

ЛЕНИН.
Я написал письмо в ЦК. Настаиваю на немедленном восстании. Сегодня. Завтра. Не позже. Если мы промедлим — история нас не простит.

ТРОЦКИЙ.
Вы уверены, что ЦК поддержит?

ЛЕНИН.
Мне всё равно, поддержит или нет. Я пойду без ЦК. Пойду с народом. С рабочими. С матросами. С теми, кто готов умереть за власть Советов.

ТРОЦКИЙ. (пауза)
Вы готовы к гражданской войне?

ЛЕНИН.
Я готов к тому, что мы возьмём власть. А гражданская война… Она уже идёт, Лев Давыдович. Керенский начал её, когда арестовал нас в июле. Корнилов начал её, когда пошёл на Петроград. Союзники начали её, когда готовили интервенцию. Мы только заканчиваем. Побеждаем.

ТРОЦКИЙ.
Вы верите в победу?

ЛЕНИН.
Я знаю, что мы победим. Потому что мы правы. Не в смысле морали — в смысле истории. Старый мир должен умереть. Мы — те, кто его похоронит. А новый мир — мы построим. Кровью. Голодом. Железом. Но построим.

Троцкий молчит. Ленин снова смотрит на бумагу.

ЛЕНИН.
Вы со мной, Лев Давыдович?

ТРОЦКИЙ. (медленно)
Я с вами. С 1917 года. С того дня, как приехал в Петроград и увидел, что вы — единственный, кто знает, что делать.

ЛЕНИН.
Не единственный. Мы. Вместе.

ТРОЦКИЙ.
Вместе.

Пауза. Троцкий встаёт, подходит к карте Петрограда.

ТРОЦКИЙ.
План такой. Военно-революционный комитет берёт под контроль мосты, вокзалы, телеграф, электростанцию. Смольный — наш штаб. Кронштадт присылает матросов. Красная гвардия — на улицы. Зимний — блокировать. Керенского — арестовать.

ЛЕНИН.
Когда?

ТРОЦКИЙ.
Завтра. Или послезавтра. Я скажу точно.

ЛЕНИН.
Скажите завтра. Не позже.

ТРОЦКИЙ.
Хорошо. Завтра.

Ленин кивает. Снова берёт бумагу, что-то дописывает.

ЛЕНИН.
Знаете, что мне сказал один рабочий на заводе? «Владимир Ильич, мы ждали. Ждали, когда царь даст землю. Не дал. Ждали, когда Керенский даст мир. Не дал. Теперь ждём вас. Не обманите».

ТРОЦКИЙ.
И что вы ему ответили?

ЛЕНИН. (поднимает голову)
Я сказал: «Не обману». (пауза) Мы не можем их обмануть, Лев Давыдович. Если мы обманем — они нас сметут. Как смели царя. Как сметут Керенского. И будут правы.

ТРОЦКИЙ.
Вы боитесь?

ЛЕНИН.
Я боюсь опоздать. Боюсь, что мы не успеем. Боюсь, что Зиновьев и Каменев своей болтовнёй сорвут всё. Боюсь, что Керенский найдёт войска. Боюсь, что союзники высадятся. Боюсь, что…

Останавливается. Смотрит на Троцкого.

ЛЕНИН.
Вы знаете, чего я не боюсь? Я не боюсь, что мы возьмём власть. Я не боюсь, что нас назовут узурпаторами. Я не боюсь, что мы будем стрелять. Я не боюсь, что мы проиграем. Потому что мы не проиграем.

ТРОЦКИЙ.
Откуда такая уверенность?

ЛЕНИН.
Потому что за нами — история. Не та, которую пишут профессора. А та, которую делают рабочие, крестьяне, солдаты. Они хотят перемен. Они хотят справедливости. Они хотят, чтобы их дети жили не так, как они. И мы дадим им эту справедливость. Кровью. Железом. Но дадим.

Троцкий смотрит на Ленина долго.

ТРОЦКИЙ.
Вы знаете, что я думаю, Владимир Ильич? Я думаю, что вы — единственный человек в России, который не боится будущего. Все остальные — боятся. Керенский боится потерять власть. Корнилов боится анархии. Милюков боится союзников. А вы — не боитесь. Потому что вы знаете, что делаете.

ЛЕНИН.
Я не знаю, что я делаю. Я знаю, что нужно делать. А как — разберёмся по ходу.

ТРОЦКИЙ.
Это и есть знание.

Ленин усмехается. Кладёт перо. Смотрит на часы.

ЛЕНИН.
Сколько времени?

ТРОЦКИЙ.
Третий час.

ЛЕНИН.
Через шесть часов начнётся заседание ЦК. Мы должны быть готовы. Вы готовы?

ТРОЦКИЙ.
Готов.

ЛЕНИН.
Тогда идите. Отдыхайте. Завтра — день, которого ждали.

Троцкий встаёт. Надевает фуражку. Останавливается у двери.

ТРОЦКИЙ.
Владимир Ильич. А если не получится? Если мы проиграем?

ЛЕНИН. (смотрит на него)
Тогда, Лев Давыдович, нас убьют. Или посадят. Или сошлют. Но мы будем знать: мы пытались. А те, кто не пытался, будут жить и знать, что они трусы. Я предпочитаю умереть, пытаясь.

Троцкий кивает. Выходит.

Ленин остаётся один. Смотрит на бумагу. Берёт её, перечитывает.

ЛЕНИН. (тихо, сам себе)
Промедление смерти подобно. Надо брать. Надо брать сейчас. Иначе нас сметут. Как смели всех. И будет не Россия, будет…

Не заканчивает. Кладёт бумагу. Смотрит на револьвер. Берёт его, проверяет обойму. Кладёт обратно.

ЛЕНИН.
Не будет. Потому что мы возьмём. Мы должны взять.

Свет медленно гаснет. Слышны выстрелы — далёкие, но уже ближе, чем в начале сцены.

Тьма.


Сцена 10. «Декрет о земле. Крестьянский ходок»

Смольный. Кабинет Ленина. 26 октября 1917 года, ночь после взятия Зимнего.

Та же комната, что и в предыдущей сцене, но всё изменилось. На столе — не бумаги, а несколько номеров газет, револьвер, стакан, бутылка с мутной водой. Карта Петрограда сдвинута в сторону. На стуле висит чьё-то пальто — не ленинское. В окне — серый рассвет.

ЛЕНИН сидит за столом. Он не спал вторые сутки. Глаза красные, но взгляд — острый. Перед ним — лист бумаги, который он правит карандашом. На листе заголовок: «Декрет о земле».

В дверь стучат. Ленин не поднимает головы.



ЛЕНИН.
Войдите.

Входит СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. Ему под шестьдесят. Лицо крестьянское, заскорузлое, руки в мозолях. На нём — поношенный тулуп, сапоги в глине. Он останавливается у порога, снимает шапку, мнёт её в руках. Смотрит на Ленина с опаской, с надеждой, с недоверием.



ЛЕНИН. (не поднимая головы)
Вы от крестьян? Съезд сказал, что делегаты придут.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
От крестьян. От Тамбовской губернии. Меня послали.

ЛЕНИН.
Садитесь.

Сергей Николаевич садится на край стула. Ленин откладывает бумагу, смотрит на него.

ЛЕНИН.
Как вас зовут?

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Сергей. По батюшке — Николаевич.

ЛЕНИН.
Сергей Николаевич. Вы слышали, что мы взяли власть?

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (пауза)
Слышал. В Питере все слышали.

ЛЕНИН.
И что говорят?

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Разное говорят. Кто говорит — хорошо. Кто говорит — плохо. Кто говорит — теперь будет хуже, чем при царе.

ЛЕНИН.
А вы что думаете?

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (пауза)
Я думать не умею. Я пахать умею.

Ленин усмехается.

ЛЕНИН.
Пахать — это хорошо. Пахать — это главное. А мы тут пишем. (берёт бумагу) Вот, пишем Декрет о земле. Чтобы земля стала ваша. Крестьянская.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (смотрит на бумагу)
А что там написано?

ЛЕНИН.
Написано, что помещичья земля отдаётся крестьянам. Бесплатно. Без выкупа. Вся.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (молчит долго)
Вся?

ЛЕНИН.
Вся.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А помещики?

ЛЕНИН.
Помещиков больше нет. Мы их прогнали.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Прогнали… (пауза) А они вернутся?

ЛЕНИН.
Не вернутся. Мы не дадим.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А вы не обманываете?

Ленин смотрит на него. Лицо становится жёстким.

ЛЕНИН.
Я не обманываю. Я говорю то, что есть. Земля будет ваша. Вся. Помещичья, казённая, монастырская. Вся, которую вы пахали, поливали, на которой ваши отцы и деды горбатились. Она будет ваша.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (тихо)
А если отнимут?

ЛЕНИН.
Кто?

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А кто знает. Говорят, генералы собираются. Белые.

ЛЕНИН.
Не отнимут. Мы Красную Армию создадим. Будем защищать.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Красную… (пауза) А солдаты наши? Они же с фронта бегут. Кто воевать будет?

ЛЕНИН.
Солдаты устали. Война надоела. Мы дадим мир. Заключим мир с немцами. А потом — Красную Армию создадим. Из тех, кто хочет защищать землю. И вы, крестьяне, будете с нами. Потому что это ваша земля.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (молчит долго)
Владимир Ильич. Можно я вам скажу, как оно есть?

ЛЕНИН.
Говори.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Мужик, он какой? Он землю любит. Он за землю душу продаст. Ему только скажи: «Вот она, твоя. Паши». И он будет пахать. А если кто придёт и скажет: «Отдай назад», — он вилы возьмёт. Не потому что он революционер. Потому что земля — это его жизнь.

Пауза.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Но мужик хитрый. Он не верит словам. Он верит, что видел. Если вы ему дадите землю сейчас, он поверит. А если будете тянуть — он не поверит. И пойдёт к тому, кто не тянет.

ЛЕНИН.
Потому мы и даём сейчас. Не ждём Учредительного собрания. Не ждём, когда созреют условия. Даём. Здесь и сейчас.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А не боитесь, что мужик землю получит, а воевать не пойдёт? Что скажет: «Земля моя, а вы воюйте сами»?

ЛЕНИН. (усмехается)
Боюсь. Но если мы не дадим землю сейчас — он точно не пойдёт. А если дадим — может быть, пойдёт. Когда будет защищать своё.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Может быть… (пауза) А вы, Владимир Ильич, сами землю пахали?

ЛЕНИН.
Нет. Не пахал.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А кто из ваших пахал?

ЛЕНИН.
Никто. Мы люди городские. Интеллигенция.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (негромко)
А как же вы знаете, что мужику нужно, если вы землю не пахали?

Ленин смотрит на него долго. Не с обидой — с интересом.

ЛЕНИН.
Я учился. Читал. Думал. И слушал таких, как вы.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Нас мало кто слушает. При царе не слушали. При Керенском не слушали. Всё обещали: «Учредительное собрание, Учредительное собрание». А мы ждали. Земля в это время пустовала. Помещики бежали. А мы ждали.

ЛЕНИН.
Не будет больше ждать.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А как же вы землю делите? По едокам? По работникам?

ЛЕНИН.
Как ваши наказы пишут. Мы взяли 242 крестьянских наказа и сделали из них Декрет. Земля — в пользование тех, кто её обрабатывает. Уравнительно. Справедливо.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
242 наказа… (качает головой) Это вы серьёзно?

ЛЕНИН.
Серьёзно. Мы власть Советов. А Советы — это вы. Значит, власть — ваша.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (молчит)
Владимир Ильич. Я мужик тёмный. В грамоте не силён. Но я одно знаю: если вы землю дадите — мужик за вас пойдёт. А если отнимете — он вас сожрёт.

ЛЕНИН.
Не отнимем.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А хлеб? Хлеб отнимете?

Ленин молчит. Сергей Николаевич смотрит на него, и в его глазах появляется то, чего не было раньше — понимание.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Значит, отнимете. Землю дадите, а хлеб заберёте.

ЛЕНИН.
Городам нужно есть. Армии нужно есть. Если мы не возьмём хлеб у крестьян — рабочие умрут. А без рабочих никакой Советской власти не будет.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (тихо)
А без хлеба крестьяне умрут.

ЛЕНИН.
Мы будем брать не весь хлеб. Только излишки. То, что сверх.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А кто решит, что сверх, а что не сверх? Вы решите? Ваши комиссары? А если у меня семья большая? Если я для детей оставляю? Вы спросите?

Ленин смотрит на него. Пауза.

ЛЕНИН.
Вы правы. Не спросим. Перегнём. Ошибёмся. Потому что война. Потому что голод. Потому что если мы не возьмём хлеб сейчас — завтра рабочие Петрограда будут умирать на улицах. А без рабочих мы не удержим власть. И тогда помещики вернутся. И заберут и землю, и хлеб.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А если мы не дадим? Если скажем: «Земля наша, и хлеб наш. Не отдадим»?

ЛЕНИН.
Тогда, Сергей Николаевич, мы проиграем. И вы проиграете. Потому что без нас вас раздавят. Генералы, помещики, капиталисты. И землю отнимут. И хлеб отнимут. И детей ваших в солдаты заберут. И будете вы снова батрачить на тех, кто вас грабил.

Сергей Николаевич молчит. Смотрит на свои руки. На руки, которые пахали землю, которая, может быть, станет его.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Владимир Ильич. Я вам правду скажу? Мужик не дурак. Он понимает: вы даёте землю, чтобы он за вас воевал. А потом вы у него хлеб заберёте, чтобы кормить тех, кто за вас воюет. Он это понимает. И он будет думать: выгодно ему или нет.

ЛЕНИН.
И что он решит?

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Он решит так. Если вы дадите ему землю, и если вы не заберёте весь хлеб, а только часть, и если вы прогоните помещиков навсегда — он за вас пойдёт. А если перегнёте — он на вас вилы поднимет.

ЛЕНИН.
Не перегнём.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А если перегнёте?

Ленин молчит. Берёт лист с Декретом, смотрит на него.

ЛЕНИН.
Если перегнём — мы отступим. Скажем: ошиблись. Будем искать другой путь.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
А вы можете отступить?

ЛЕНИН.
Можем. Когда надо — отступаем. Чтобы потом наступать.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (пауза)
Владимир Ильич. Я старый человек. Много царей видел. Много начальников. Все обещали. Потом обманывали. Вы тоже обманете?

ЛЕНИН.
Я не обманываю. Я говорю то, что есть. Землю дадим. Хлеб возьмём. Это правда. Не вся правда, но правда.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ. (тихо)
Правда… А мужику что с того? Ему землю дали, хлеб взяли. Чисто, как при царе.

ЛЕНИН.
При царе земля была помещичья. У вас её не было. А теперь будет. Это разница.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Разница… (вздыхает) Владимир Ильич. Я вам скажу, как мужик мужику. Вы даёте нам землю, чтобы мы на вас работали. Мы на вас работать будем. Но вы, смотрите, не перегибайте. Потому что если перегнёте — мужик не простит. Он терпеливый, но до поры. А когда терпение кончится — он вилы возьмёт. И не посмотрит, что вы ему землю дали.

ЛЕНИН.
Запомню.

Сергей Николаевич встаёт. Надевает шапку.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Пойду я. Скажу своим: землю дают. А хлеб забирать будут. Пусть решают.

ЛЕНИН.
Пусть решают. Только помните: без нас — помещики вернутся. А с нами — земля ваша.

СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ.
Помнить буду. (уже у двери, оборачивается) А вы помните: с нами — Советская власть. А против нас — никакой власти не будет.

Выходит.

Ленин остаётся один. Смотрит на закрытую дверь. Берёт лист с Декретом. Перечитывает.

ЛЕНИН. (тихо, сам себе)
242 крестьянских наказа. Они знают, что им нужно. Мы даём им это. А потом… (пауза) Потом будет нэп. Будем отступать. Потому что если не отступим — потеряем всё. Но сначала надо взять власть. Дать землю. Удержаться.

Смотрит в окно. Рассвет. Слышны редкие выстрелы — уже далеко.

ЛЕНИН.
Они не простят, если мы их обманем. Не простят. Значит, надо не обманывать. Надо дать землю. Надо дать мир. Надо дать хлеб. А если не можем дать — надо сказать правду. Чтобы знали. Чтобы решали. Вместе.

Кладёт Декрет. Берёт перо. Подписывает.

ЛЕНИН.
Декрет о земле. Вступает в силу с сегодняшнего дня.

Свет медленно гаснет. Остаётся только лист на столе.



Сцена 11. «Быхов. Ночь перед Ледяным походом»

Быховская тюрьма. Декабрь 1917 года. Ночь.

Камера — бывшая комната в женском монастыре, превращённая в тюрьму для генералов. Высокий сводчатый потолок, узкое окно с решёткой, за которым — зимняя ночь и снег. На столе — огарок свечи, несколько книг, пачка папирос. Железная койка, покрытая солдатским одеялом. В углу — икона, перед которой теплится лампадка.

КОРНИЛОВ сидит на койке. На нём — солдатская гимнастёрка без погон, сапоги. Он не спит. Смотрит на огонь свечи. Рядом — папка с бумагами, которую он перечитывал, но теперь отложил.

Слышны шаги. Кто-то идёт по коридору. Шаги приближаются. Лязг ключа. Дверь открывается.

Входит АЛЕКСЕЕВ. Он в штатском пальто, поверх которого накинут солдатский тулуп. Лицо усталое, землистое. В руках — узел с провизией. Останавливается у порога, смотрит на Корнилова.

---

АЛЕКСЕЕВ.
Лавр Георгиевич. Не спите?

КОРНИЛОВ. (не поднимая головы)
Не сплю. Думаю.

АЛЕКСЕЕВ. (садится на табурет)
О чём?

КОРНИЛОВ.
О том, как мы здесь оказались. (поднимает глаза) В монастыре. Под арестом. В декабре семнадцатого. В то время как большевики в Смольном делят Россию.

АЛЕКСЕЕВ.
Здесь лучше, чем в Петропавловке. Монахини кормят. Тихо.

КОРНИЛОВ. (усмехается)
Тихо. Как в могиле.

Пауза. Алексеев развязывает узел, достаёт хлеб, сало, несколько яблок. Кладёт на стол.

АЛЕКСЕЕВ.
Принёс вам. Монахини передали.

КОРНИЛОВ.
Спасибо. (пауза) Михаил Васильевич. Вы зачем пришли?

АЛЕКСЕЕВ.
Поговорить.

КОРНИЛОВ.
О чём?

АЛЕКСЕЕВ.
О том, что делать.

КОРНИЛОВ. (смотрит на него)
Что делать? Сидеть. Ждать. Может быть, нас выпустят. Может быть, расстреляют. А может быть, просто забудут.

АЛЕКСЕЕВ.
Вы не умеете ждать, Лавр Георгиевич. Я вас знаю.

КОРНИЛОВ.
А вы? Вы умеете?

АЛЕКСЕЕВ. (пауза)
Я тоже не умею. Потому и пришёл.

Корнилов встаёт, подходит к окну. Смотрит на снег.

КОРНИЛОВ.
Что вы предлагаете, Михаил Васильевич?

АЛЕКСЕЕВ.
Бежать. На Дон. Каледин там. Начинает собирать офицеров. Добровольческую армию.

КОРНИЛОВ.
Добровольческую? (оборачивается) С кем? С кем воевать? Армии нет. Фронта нет. Россия — в руках большевиков, которые раздают землю и обещают мир. Кто пойдёт за нами?

АЛЕКСЕЕВ.
Офицеры пойдут. Те, кто не смирился. Юнкера. Кадеты. Студенты. Те, кто понимает: если мы не начнём сейчас — через год будет поздно.

КОРНИЛОВ.
Через год? Михаил Васильевич. Через год нас забудут. Через год Россия будет другой. И не факт, что мы сможем её вернуть.

АЛЕКСЕЕВ.
А если не начнём — мы точно не сможем. Вы это знаете.

Пауза. Корнилов возвращается к столу, садится. Берёт папиросу, закуривает.

КОРНИЛОВ.
Вы помните, Михаил Васильевич, как мы уговаривали государя отречься? В феврале. Я был на фронте, вы — в Ставке. Алексеев. Рузский. Все командующие. Мы писали ему: «Ваше величество, отрекитесь, спасите Россию». Он отрёкся. А Россия — спаслась?

АЛЕКСЕЕВ. (тихо)
Не спаслась.

КОРНИЛОВ.
Мы думали, что уберём царя — и всё наладится. Керенский, Милюков, Львов — они наладят. А они? Керенский в женском платье бежал. Милюков — в Париже. Львов — в отставке. А Россия? Россия у Ленина.

АЛЕКСЕЕВ.
Мы ошиблись. Я ошибился. Я думал, что, пожертвовав монархом, спасу армию. А армия… (пауза) Армия развалилась. Приказ № 1, комитеты, митинги. Я сам, своими руками, подписал ей приговор.

КОРНИЛОВ.
Не вы один. Я тоже. Я требовал смертной казни, когда уже было поздно. Я шёл на Петроград, когда уже нельзя было победить. Я думал, что если возьму власть — наведу порядок за месяц. А кто бы пошёл за мной? Кто?

АЛЕКСЕЕВ.
Вы верили, что за вами пойдут. Я тоже верил. И сейчас верю.

КОРНИЛОВ.
Сейчас? Сейчас — хуже. Сейчас у большевиков армия? Нет. Но у них есть слово. «Мир. Земля. Хлеб». А у нас что? «Единая и неделимая»? Кому это нужно? Крестьянину, который только что поделил помещичью землю? Солдату, который только что вернулся домой?

АЛЕКСЕЕВ.
Вы правы. Не нужно. Но есть другое. Есть те, кто не хочет жить под большевиками. Есть офицеры, которые не могут смотреть, как их страну грабят и делят. Есть те, кто готов умереть, чтобы Россия не кончилась.

КОРНИЛОВ.
Умереть? Легко. А победить? Сможем ли мы победить? У нас нет ни армии, ни тыла, ни денег, ни союзников. У нас есть только горстка офицеров, которые не хотят сдаваться.

АЛЕКСЕЕВ.
Этого достаточно. Чтобы начать.

КОРНИЛОВ. (усмехается)
Вы оптимист, Михаил Васильевич. Я думал, вы — пессимист.

АЛЕКСЕЕВ.
Я реалист. Я знаю, что шансов мало. Но если мы не начнём — их не будет совсем. И тогда, через десять, через двадцать лет, наши дети спросят: «А вы, генералы, что делали, когда Россию убивали? Сидели в Быхове? Ждали, когда большевики придут за вами?»

Корнилов молчит. Долго. Смотрит на огонь свечи.

КОРНИЛОВ.
А если мы проиграем? Если нас раздавят? Если мы погибнем, а Россия останется большевистской?

АЛЕКСЕЕВ.
Тогда мы умрём, зная, что пытались. А те, кто не пытался, будут жить и знать, что они трусы.

КОРНИЛОВ. (пауза)
Вы знаете, что я думаю, Михаил Васильевич? Я думаю, что мы проиграли ещё в феврале. Когда не смогли удержать царя. Когда не смогли удержать армию. Когда позволили Керенскому и Чхеидзе развалить Россию. Всё, что было потом — август, Октябрь, Быхов — это агония. Агония старой России. Мы пытаемся её спасти, а она уже мертва.

АЛЕКСЕЕВ.
Может быть. Но если она мертва — мы создадим новую. Не из той, что была. Из той, что осталась.

КОРНИЛОВ.
Из чего? Из офицеров, которые потеряли всё? Из юнкеров, которые не знают, что такое война? Из казаков, которые колеблются?

АЛЕКСЕЕВ.
Из тех, кто не смирился. Этого достаточно.

Пауза. Корнилов тушит папиросу.

КОРНИЛОВ.
Когда?

АЛЕКСЕЕВ.
Через несколько дней. Я договорился с охраной. Техин, ваш адъютант, подготовил документы. Выедем на Дон.

КОРНИЛОВ.
А Каледин? Он примет?

АЛЕКСЕЕВ.
Каледин ждёт. Он собирает офицеров в Новочеркасске. Но ему нужен вождь. Тот, за кем пойдут. Я — штабист. Я умею планировать, организовывать, считать. А вести в атаку — не умею. Это ваше, Лавр Георгиевич.

КОРНИЛОВ. (усмехается)
Вы предлагаете мне стать вождём Белого движения? Мне, которого Керенский объявил мятежником? Мне, который не смог взять Петроград?

АЛЕКСЕЕВ.
Вам, которого солдаты называли «Лавр Георгиевич, наша надежда». Вам, который не побоялся пойти на Петроград, когда все молчали. Вам, который сидит в тюрьме, а офицеры по всей России ждут вашего слова.

Корнилов встаёт, проходит по камере. Останавливается у иконы. Смотрит на лампадку.

КОРНИЛОВ.
Михаил Васильевич. Я скажу вам то, что никому не говорил. Я боюсь. Не смерти — смерти я не боюсь. Я боюсь, что мы опоздаем снова. Что Добровольческая армия не сможет победить. Что крестьяне, получившие землю, не пойдут за нами. Что мы будем сражаться и проиграем. И тогда всё, что мы сделаем, будет напрасно.

АЛЕКСЕЕВ.
А если не сделаем — напрасно уже сейчас.

Корнилов поворачивается.

КОРНИЛОВ.
Вы верите, что мы можем победить?

АЛЕКСЕЕВ. (пауза)
Я верю, что мы должны попытаться. Не для победы — для того, чтобы русские офицеры знали: они не одни. Чтобы русские люди знали: есть те, кто не смирился. Чтобы история знала: Россия не кончилась в октябре семнадцатого.

КОРНИЛОВ.
Вы романтик, Михаил Васильевич.

АЛЕКСЕЕВ.
Я реалист. Реалист, который понимает: иногда нужно делать то, что не имеет шансов. Потому что если не делать — шансов не будет никогда.

Корнилов подходит к столу, берёт яблоко, смотрит на него.

КОРНИЛОВ.
Я поеду. На Дон. Буду собирать армию. Буду воевать. Но знаете, что я думаю? Я думаю, что мы проиграем. Не потому, что у нас мало штыков. А потому, что мы опоздали. На год. На два. На всю жизнь. Нужно было делать это в марте, когда Керенский только пришёл к власти. В апреле, когда Милюков отправлял свою ноту. В августе, когда я шёл на Петроград. А теперь… Теперь поздно.

АЛЕКСЕЕВ.
Не поздно. Никогда не поздно.

КОРНИЛОВ.
Вы в это верите?

АЛЕКСЕЕВ.
Я должен в это верить. Потому что если я не буду верить — зачем мне вставать по утрам? Зачем мне собирать офицеров в Новочеркасске? Зачем мне уговаривать казаков? Если я не буду верить — я лучше останусь здесь, в Быхове, и буду ждать, когда большевики меня расстреляют.

КОРНИЛОВ. (пауза)
Вы поедете со мной?

АЛЕКСЕЕВ.
Поеду. Я уже старый. Мне недолго осталось. Но я хочу умереть не в тюрьме, а в седле. Хочу знать, что я делал всё, что мог.

КОРНИЛОВ.
Всё, что мог… (усмехается) Мы с вами, Михаил Васильевич, уже сделали всё, что могли. В феврале. В марте. В августе. И проиграли. А теперь — начинаем сначала. С горсткой офицеров, без армии, без тыла, без денег. И снова проиграем. Потому что время не на нашей стороне.

АЛЕКСЕЕВ.
Тогда пусть мы проиграем. Но пусть нас увидят. Пусть те, кто останется, знают: были люди, которые не сдались. Которые дрались до конца. Которые умирали, но не предавали.

КОРНИЛОВ.
Вы верите, что это важно? Что кто-то вспомнит?

АЛЕКСЕЕВ.
Я верю, что важно не это. Важно, чтобы мы сами знали: мы не сдались. Мы не предали. Мы сделали то, что должны были сделать. А остальное — не наше дело.

Корнилов смотрит на него долго. Потом протягивает руку.

КОРНИЛОВ.
Хорошо. Идём.

Алексеев встаёт, пожимает руку. Крепко.

АЛЕКСЕЕВ.
Идём.

Корнилов подходит к окну, смотрит на снег.

КОРНИЛОВ.
Знаете, что я видел сегодня во сне? Я видел себя в Петрограде. В Зимнем. Я брал власть. Мне кричали «ура». А потом я просыпался. И снова — эта камера. Снег за окном. Тишина.

АЛЕКСЕЕВ.
Проснётесь скоро. На Дону. Там будет не тихо.

КОРНИЛОВ.
Там будет война. Гражданская. Братоубийственная. Мы будем воевать с теми, кто ещё вчера был нашими солдатами. С теми, кто шёл за нами в атаку. С теми, кого мы учили. А они будут стрелять в нас. Потому что им дали землю. Потому что им обещали мир. Потому что они устали.

АЛЕКСЕЕВ.
Я знаю.

КОРНИЛОВ.
И вы всё равно идёте?

АЛЕКСЕЕВ.
Иду. А вы?

КОРНИЛОВ.
Иду. Потому что не могу иначе. Потому что если я останусь — я умру здесь, в этой камере, и никто не узнает, зачем я жил. А если пойду — я умру в бою. И, может быть, кто-то вспомнит, что я пытался спасти Россию.

АЛЕКСЕЕВ.
Вспомнят.

КОРНИЛОВ. (усмехается)
Кто? Большевики? Они напишут, что я был мятежником. Контрреволюционером. Врагом народа.

АЛЕКСЕЕВ.
Не они. Другие. Те, кто придут после. Те, кто будут строить новую Россию. Они вспомнят.

КОРНИЛОВ.
Если она будет. Новая Россия.

АЛЕКСЕЕВ.
Будет. Не может не быть.

Корнилов поворачивается от окна. Берёт папиросу, закуривает.

КОРНИЛОВ.
Михаил Васильевич. А если мы победим? Если возьмём Москву? Если сбросим большевиков? Что тогда? Что мы будем делать с Россией?

АЛЕКСЕЕВ.
Отдадим власть Учредительному собранию. Пусть народ решит.

КОРНИЛОВ.
Народ? Который пошёл за Лениным? Который получил землю от большевиков? Который не хочет возвращаться к старому? Вы верите, что он выберет нас?

АЛЕКСЕЕВ.
Не нас. Себя.

КОРНИЛОВ.
А если выберет не то? Если выберет социалистов? Если выберет эсеров? Если выберет тех, кто будет делить землю дальше?

АЛЕКСЕЕВ.
Тогда, Лавр Георгиевич, значит, мы проиграли не в окопах, а в умах. Значит, Россия не хочет той России, за которую мы воюем. Значит, мы должны уйти.

КОРНИЛОВ.
Уйти? После всего? После того, как мы прольём кровь? После того, как наши офицеры погибнут? Мы уйдём?

АЛЕКСЕЕВ.
Да. Потому что если мы не уйдём — мы станем тем, против чего боролись. Станем диктаторами. Палачами. Теми, кто навязывает народу свою волю. А я не для этого начинал.

КОРНИЛОВ. (пауза)
Вы сильнее меня, Михаил Васильевич. Я бы не ушёл. Я бы остался. Я бы наводил порядок. Железной рукой. Потому что если я возьму власть — я не отдам её тем, кто её не удержит.

АЛЕКСЕЕВ.
Поэтому я штабист. А вы — вождь.

КОРНИЛОВ.
Вождь, который проиграл.

АЛЕКСЕЕВ.
Который будет биться до конца.

Пауза. Корнилов тушит папиросу.

КОРНИЛОВ.
Идите, Михаил Васильевич. Вам нужно готовиться к отъезду. А я… я посижу. Подумаю. О том, что было. О том, что будет.

АЛЕКСЕЕВ. (встаёт)
Лавр Георгиевич. Я верю в вас. И не только я. Многие верят. Не подведите.

КОРНИЛОВ.
Не подведу. Умру, но не подведу.

Алексеев смотрит на него. Кланяется. Идёт к двери. Останавливается.

АЛЕКСЕЕВ.
Завтра я приду. Скажу, когда выступать.

КОРНИЛОВ.
Жду.

Алексеев выходит. Дверь закрывается. Слышны шаги в коридоре. Они затихают.

Корнилов остаётся один. Смотрит на свечу. Берёт папку с бумагами. Открывает. Там — карта России. Он смотрит на неё долго.

КОРНИЛОВ. (тихо, сам себе)
Россия. Единая. Неделимая. За которую я буду воевать. За которую я умру. А они… Они будут делить. Землю. Власть. Страну. А я буду собирать. По кускам. По кускам…

Кладёт карту. Смотрит на икону.

КОРНИЛОВ.
Господи. Прости нас. За гордыню. За то, что думали, что знаем, как спасти Россию. За то, что не смогли. За то, что начинаем снова, когда уже поздно. Дай нам сил. Дай нам веры. Дай нам победы. Или смерти. Достойной.

Свет медленно гаснет. Остаётся только огонёк лампады перед иконой.

Тьма.


Конец Третьего Акта