Сериал

         

         Вечером пошел снег.

         Он падал крупными мохнатыми хлопьями так медленно и торжественно, что я понял – это мой последний снег.

         На душе покойно и тихо.
 
         Я словно видел себя со стороны. Вот лежит на смятой постели старик с недельной щетиной и всклокоченными волосами.  Тонкие серые губы подрагивают, взгляд устремлен то ли в себя, то ли в заоблачные дали, что, в общем-то, одно и то же. Места, где он находится теперь и где окажется совсем скоро, уже соприкоснулись границами, уже начали проникать друг в друга.  Совсем скоро этот старик скроется за чертой. А я? Я перестану быть им, или исчезну вместе с ним? Кто же он и кто же я?

         Собственно, я никогда и не знал по-настоящему этого человека, которого вижу, слышу, мысли, чувства, поступки которого воспринимаю, но далеко не всегда понимаю и уж совсем никогда не могу изменить.

         Я попытался вспомнить свое первое впечатление. Вот он - маленький мальчик с вымазанными зеленкой коленями. Он заперт в темном чулане, размазывает по лицу слезы и сопли, сипит почти беззвучно: «Мамочка, родненькая, забери мня, спаси, пусть опять все будет хорошо…» Почему его там заперли и сколько еще предстоит этому пацану трястись от холода и страха уже не вспомнить, но то первое горькое отчаяние навсегда оставило след в его душе.

         Потом отрывочными кадрами побежали перед глазами школьные годы – кляксы в тетрадке, размашистая двойка за поведение на зеленоватой страничке дневника, собственные пальцы с обгрызенными ногтями, сжимающие желторотого птенца с вытаращенными глазами-бусинами: «Мамочка, родненькая, забери меня, спаси!» и первая жестокая мысль - ничего у тебя не будет хорошо - не спасет, не заберет тебя мамочка…

         События набирают разбег и вот прыжок в самостоятельную жизнь – институт, общага, первые усики для солидности, первый поцелуй, первый выбитый в драке зуб. Память не сохранила ни лиц, ни имен – отдельные кадры, почти не связанные отрывки жизни, порой обрывающиеся в самые значимые моменты, словно некий наблюдатель вдруг отвлекся, отошел, потерял интерес к происходящему.

         Вижу, как летней ночью с дружками перелезли через шаткий забор, слышу, как хрустнул куст смородины, когда я рухнул на него всем телом, как истошно залаял пес неподалеку, вижу даже лоснящуюся в лунном свете спину лягушки, выпрыгнувшей раскорякой из-под моей ноги и – все, дальше ничего! Куда, зачем лезли, что было дальше – ни-че-го…

         Или вот жена. Не помню, как познакомились. Нет, ну она много раз рассказывала, что я подвозил ее на своем мотоцикле, отдал свой шлем, что долго ехали в полной темноте и только зайцы скакали впереди по освещенной фарами дороге. Какие зайцы? Какой дороге? Ничего не помню - будто слышу ее голос за кадром, а картинки нет. Может, придумала она все?

         А потом… Ресторан, те же приятели, пьяные разборки, драка, ногами по лежачему… Глупо, мерзко, а остановиться не могу. И, главное, помню, что хотел остановиться, что понимал, как глупо, но словно действовал по чьей-то указке, чужой воле, потому что так надо кому-то. Кому? Потом наручники, хамоватый майор, шариковая ручка дрожит в грязных от крови  пальцах… Что я там писал? Зачем? Кому это надо? Помню, что не думал, не успевал думать, просто делал то, что заставляла жизнь.

         Так и оказался на войне. Контракт. Пятнистый комуфляж, темная зелень орудий, привкус металла в любой еде, грохот, пыль, окопы, руки, ноги, крики… Толком не вспомнить – будто вижу сквозь пальцы, закрывшие лицо, будто опять в темном чулане - страшно, холодно, больно: «Мама, мамочка, родная, спаси!..» И рядом - застывшие птичьи глаза мальчишки-лейтенанта из-под окровавленной каски – ничего у него уже не будет хорошо.
 
         Мамочка…

         Цветы на гранитную плиту. Не дождалась. Или я не дождался. Не договорил, недорасспросил. Почему тогда заперла в чулане? И почему не шла так долго? И правда ли, что тогда, в окопе, она спасла?

         А потом… Потом…

         Костыли, протез. Думал поначалу – надо потерпеть, все еще будет хорошо. Терпел. Не заметил, как «будет хорошо» перешло в «было хорошо». А я все время где-то между "было" и "будет" , в зоне перехода, зоне терпения.

         Да нет, нормально было, терпеть можно. Только не понятно зачем…
 
         День за днем, год за годом мелькала жизнь - обыденно, циклично: весна, лето, осень, зима. Все реже встречи с друзьями, все чаще посещения врачей.
 
         Странно – почти не помню маленьким сына, а про внука помню почти все. Как мажу ему коленки зеленкой – сопит, но не плачет, мамку не зовет. Мужик! Никому не позволю запереть пацана в темном чулане, никому и никогда! Часто говорю ему – спаси котенка, выпусти на волю птенца, и придет время – спасут и выпустят тебя. Не проходи мимо страха и боли в чужих глазах, когда-то и ты переживешь то же самое.

          Я не помню, что подумал, когда прочитал свой диагноз.

          Помню, что был солнечный день, что небо было синим-синим, ни одного облачка. Громко чирикали воробьи, а на вербе появились мохнатые такие сережки. И это было гораздо важнее, чем приговор во врачебном заключении.

          С той минуты я стал очень внимательно смотреть вокруг и запоминать. Всё-всё запоминать.

          Вот за окном ворона сидит на деревце, отломила веточку, держит ее большим клювом, раздумывает – подойдет ли для гнезда. Вот под деревом крадется рыжий облезлый кот. Надо бы сказать жене, пусть отнесет ему колбаски, а лучше сметаны, порадует старого бродягу. Вот девочка лет пяти ковыряет мыском ботинка почерневший весенний снег у дороги. И небо над ними – новое до синевы. Как они все связаны между собой, какая гармония в каждом движении и звуке! И я тоже с ними связан, я тоже часть этого прекрасного мира, его неотъемлемая часть. Пока еще неотъемлемая.

          Когда задули летние ветра, в окно застучала зелеными ветвями черемуха, начались боли. Я уже знал, что в солнечные дни они усиливаются. А в дождь становилось легче. Я тогда засыпал и видел сны. Теперь все события моей жизни происходили во снах – приходили друзья, приезжала юная еще жена на мотоцикле, в окопах расцветали тюльпаны, а мальчишка-лейтенант собирал их и дарил моей маме. А мама гладила меня по голове и всё просила прощения за темный чулан, за глупую драку, за окопы и костыли.

          Пришла осень.

          Дожди лили целыми днями, и я почти не просыпался. А может и просыпался, но уже не отличал сон от яви, просто смотрел этот сериал и пытался понять, хорош ли он и каков главный герой. И знаете, что понял? Мой герой, собственно, не хороший и не плохой, а в точности такой, каким его сделал режиссер. Да и как ему быть хорошим или плохим, если он делает и даже чувствует только то, что задумал режиссер. И задумал-то совсем не ради героя, а ради того, кто смотрел этот сериал. Если, конечно, хоть кто-нибудь смотрел. Теперь только я понял самое главное: единственное, что мне все-таки удалось помимо воли всемогущего режиссера - это чувствовать за тонкой гранью экрана иногда сочувствующий, а иногда равнодушный взгляд.

          От этого чувства на душе покойно и тихо.

          За окнами идет снег.

          Белые мохнатые хлопья финальными титрами торжественно опускаются вниз. Буквы исчезают за кромкой экрана, а над ними на сером фоне появляются все новые строчки создателей и участников сериала. Много их. К полуночи все серое зимнее небо облетело и лежало теперь на земле снежными холмами, оставив наверху черную прореху с прилипшими кое-где звездами...



***

          Конец фильма.

          Зинаида Федоровна сняла очки, взяла пульт и выключила телевизор – пусть отдохнет.

          Целую неделю вечерами она, как приклеенная, торчала перед экраном – смотрела очередной сериал про какого-то мужика. Не то детектив, не то мелодрама, она не поняла. Иногда интересно, но приходилось прерываться в самых ответственных местах – дочка позвонила, когда герой полез куда-то ночью через забор, куда, зачем – не видала, не поняла. А на следующий день, когда отошла на кухню, пропустила, как мужик этот познакомился с будущей женой, только слышала ее голос, что-то такое про мотоцикл, зайцев на дороге. Потом про войну было, взрывы, крики - я это не могу видеть, руками даже глаза закрывала. Зато последнюю серию всю внимательно посмотрела, совсем не отвлекалась, но так и не поняла – хороший это фильм или так себе, положительный герой или не очень, и вообще, что, собственно, режиссер хотел этим всем сказать?  Черти что теперь снимают.

          Зинаида Федоровна подошла к окну.

          На улице шел снег.

          Он падал крупными белыми хлопьями, похожий на финальные титры с заставки очередного сериала. На мгновение Зинаиде Федоровне показалось, что чей-то внимательный взгляд смотрит ей прямо в душу, пытаясь разглядеть в ней сострадание или равнодушие. К кому?

          Зинаида Федоровна поежилась и задернула шторы.