Две исповеди

Андрей готовился к исповеди обстоятельно. Всю неделю он перечитывал «В помощь кающимся», выписывал в блокнот грехи мелким, аккуратным почерком. Он хотел, чтобы всё было «правильно»: по пунктам, по канонам.
— Так, — шептал он себе под нос, сидя за столом в субботу вечером. — «Грешен празднословием, осуждением, несоблюдением молитвенного правила...» Еще записать про раздражение на коллегу и про то, что в среду съел бутерброд с колбасой.
К утру воскресенья у него был готов внушительный список. Андрей чувствовал странную гордость: он всё предусмотрел, ни одного «сорняка» не оставил. В храме он стоял сосредоточенный, то и дело заглядывая в шпаргалку, боясь пропустить хоть одно красивое церковнославянское слово.
Очередь двигалась медленно. И вот — аналой, Евангелие и старенький отец Петр, приставивший ухо к епитрахили.
Андрей начал уверенно:
— Каюсь, отче, в тщеславии, многоядении, лености к молитве...
Слова лились гладко, как заученный урок. Он читал вторую страницу, когда вдруг случайно поднял глаза и увидел на иконе Спасителя Его взгляд — не осуждающий, а бесконечно любящий и... ждущий.
В этот миг всё его «правильное» покаяние вдруг рассыпалось в прах. Он почувствовал, что за этими терминами он спрятал самое главное — живую, саднящую рану. Бумажка в руке задрожала и упала на пол.
— Батюшка... — голос Андрея вдруг сорвался на хрип. — Всё это не то...
Отец Петр молчал, только чуть крепче сжал его плечо.
— Я... я ведь мать родную не люблю, — вырвалось из самой глубины, минуя все списки. — Она звонит, а я трубку не беру, злюсь, что она старая, что пахнет от нее лекарствами, что говорит одно и то же. Я жду, когда она трубку положит. Я холодный, батюшка. Ледяной. Вся эта моя вера — как обертка на пустой коробке. Помогите мне, я ведь умираю от этого холода!
Андрей зарыдал — искренне, по-детски, уткнувшись лбом в край аналоя. Все его «празднословия» и «несоблюдения правил» теперь казались мелкими брызгами по сравнению с этим ледяным океаном нелюбви, который он наконец-то решился открыть Богу.
Отец Петр долго молчал, давая слезам омыть душу. А потом тихо произнес:
— Ну вот, чадо... Вот теперь ты и начал исповедоваться. Господь ведь не отчеты наши слушает, а сердце разбитое ждет. Радуйся, теперь лед тронулся.
Когда Андрей отходил от причастия, в его кармане лежал скомканный список «правильных» грехов. Он больше не был ему нужен. Выйдя из храма, он первым делом достал телефон и набрал знакомый номер.
— Алло, мам? Прости меня... Я сейчас приеду.