de omnibus dubitandum 35. 214

ЧАСТЬ ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ (1675-1677)

    Глава 35.214. ВЕЛИКА СИБИРЬ, — ЕЕ УМОМ НЕ ОБЪЕМЛЕШЬ…

    Тебя отлучат от людей, и обитание твое будет с полевыми зверями, травою будут кормить тебя, как вола, росою небесною ты будешь орошаем, и семь времен пройдут над тобой, доколе познаешь, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет.

                Книга пророка Даниила

    Было третье марта 1675 года*.

*) С 1492 года, в Московской Руси впервые начали отпраздновать Новый год в сентябре. До этого праздник отмечали 1 марта, а перенесён он был Иваном III…

    На Западе Европы начинает подниматься новая торговая держава – Англия. Она еще не стала владычицей морей, колониальной державой и главной проблемой для развития британского торгового капитализма является испано-португальская монополия в Атлантике. Но немецкое господство «Ганзы» на Балтике тоже сдерживает развитие английской торговли. Нужны новые рынки сбыта и новые источники сырья. И то и другое для английского купеческого капитала, в лице «Московской английской компании»: Ричарда Ченслера, братьев Боро, Томаса Соутэма, Джона Спарка, Этнони Дженкинсона, может предоставить Московское государство, а отнюдь не Россия.
   
    Караван Спафария, сопровождаемый любопытными взорами, тянулся по Арбату. Боярин Матвеев провожал его. Напутствия иссякли. Ехали — молча.

    Март еще только пробуждался от зимней спячки. Снега лежали плотные, непокорные. Дорога была пробита бесконечными копытами, завалена конскими катухами, залита конскою же мочой. Впрочем, потрудились здесь и коровы москвичей: у многих они были на подворьях и время от времени их гоняли в заснеженные поля.

    — Книги-то взял? — нарушил молчание Матвеев.

    — Какие? — не понял Спафарий.

    — А те, что в аптеке? «Книги китайского государства»?

    — Вестимо, взял. Перечитавши, затвердивши прежде. Намерен, кой-что из них перевесть.

    Матвеев, клеврет Московской торговой компании, вздохнул. Жаль ему было, лишаться Спафария на долгий срок — на годы. Однако ж был он едва ли не единственным в Посольском приказе — среди многих десятков дьяков, подьячих, толмачей и прочих — пригодным для сего посольства. Он был незаменим и в приказе, и в новой должности. Выбирать не приходилось. Матвеев высказал ему это.

    — Заменит меня Петр Васильев Долгово. Мы с ним весьма тесно спаровались, он языки превзошел.

    — Знаю, да не то, — вздохнул Матвеев. — Подпирал ты его, а без тебя сдюжит ли?

    — Может.

    Доехали до заставы.

    — Ну, Христос с тобой и Никола Угодник! — сказал Матвеев и прослезился, обнимая Спафария. — Бог весть, свидимся ли.

    Николай промолчал. Впереди лежали версты, версты и версты. Бесконечные неведомые пространства и столь же неведомые опасности.

    Чем их измерить?

* * *

    Прежде чем отправиться в мое долгое и трудное странствие, я, писал впоследствии Спафарий, разумеется, побывал в Сибирском Приказе. Тамошние дьяки оказались ленивы и малосведущи. Меня интересовало, сколь в Сибири городов, сколь острогов, погостов, такие племена встретятся мне на пути и, каков их нрав — воинственный или миролюбивый.

    От постоянного сидения и бездельного препровождения времени они заплыли жиром, равно и их мозги.

    — Велика Сибирь, — втолковывали они мне, — ее умом не объемлешь, а сколь там нашего народу и где он обитает, доподлинно ведают в главном граде Тобольске. Там вашей милости все в доподлинности и точности и докладут. А мы тут для того, чтобы ясак [Ясак — натуральный налог с народов Сибири и Севера, главным образом пушниной] принимать мягкой рухлядью, считать соболей да куниц, шкуры медвежьи и все, что на Москву свезут в казну царскую. И чтоб тот товар был без ущербу.
— А что значит само слово «Сибирь»? — спросил я напоследок, не ожидая, впрочем, сколь-нибудь толкового ответа.

    — Сибирь — слово дикое, — буркнул дьяк. — Кто его знает, что оно значит. Будто бы ханство там было народа сибиров, вроде как мунгалов, и столица их именовалась Сибир. Всяко говорят, не разберешь, где правда. А может, ее уж затеряли, правду эту, за сотни-то годов. Слышь, милостивец, ты как Тобольска достигнешь, ступай сразу в тамошний Приказ. Там тебя наполнят, яко сосуд скудельный, многими сведениями. И воевода там властный да знающий. А Сибирь — слово дикое, — повторил он, — как тайга тамошняя и народцы.

    Что ж, оставалось последовать этому совету, ибо из приказных дьяков ничего более нельзя было выжать. Разве что порядочно жира, которым они обросли.

    Ехали мы вначале испытанным путем, наезженным, людным, а потому безопасным, на старинные руские города: Ростов Великий, Ярославль, Вологду, Великий Устюг, Соль Вычегодскую…

    По обычной своей любознательности, я непременно посвящал не менее дня осмотру тамошних достопамятностей. Ростов поразил меня своими святынями. Его храмы были прекрасны, не уступая московским. Ярославль не уступал ему ни своим кремлем, ни храмами, ни живописным берегом Волги.

    В отряде было около сотни душ, в том числе казачий эскорт — полусотня. Все — верхами. Ни саней, ни телег — вьюки. В них прокорм людям и лошадям, лопаты, палатки, все по надобности. Были средь нас подьячие, кои впервые взгромоздились в седло. Страдальцы! На сей случай я, предусмотрел мазь для умягчения потертостей. Но все едино: они долго не могли привыкнуть, покамест, не намозолили себе задницы.

    Дикая красота природы потрясала меня. По обе стороны торгового тракта простиралась непроходимая тайга. Дикие звери, то и дело безбоязненно выходили навстречу. Более всего попадались лоси — могучие красавцы с венцом рогов. Не одного пришлось завалить на жаркое. Обычно вечером мы разбивали бивуак, разводили костер, разделывали тушу и жарили мясо на углях.

    На запах крови сбирались волки и медведи, вышедшие из спячки. Вкруг нас, как лампадные огни, горели волчьи глаза. Медведи, были посмелей. Но медвежатиной мы не лакомились: медведь, покинувший свою берлогу, тощ, это к осени медвежатина хороша, просвещал меня казачий сотник. Он, не раз сопровождал караваны по большому сибирскому тракту и зная здешние места. Где лучше сделать привал, дневку, а в городах постоялые дворы.

    — Самое время едем, — толковал он мне. — На тепло гнус налетит, заест и скотину и людей, спасу нет. Всякая нечисть — слепни, оводы — коней одолеют: И так их жаль, аж сердце заходится. Как озеро иль река — отпущаем. Они в воде кое-как спасаются, кони-то. Но ненадолго. Всем богата Сибирь, кровососами тож.

    — А дым? Не гонит их?

    — Какое там! Мелочь она отлетает; а кровопийцы Поболее никакого дыма не боятся. Беда!

    Слава Богу, пока что мошкара не ожила, весна медлила, морозила по ночам изрядно. Солнце грело скупо, и снег еще лежал по обочинам плотной пеленой. Правда, днем копыта лошадей вязли в грязи, но неглубоко: земля медлила оживать.

    — А тута пойдет вечная мерзлота: оттает на вершок летом, а под ним — холод. Ежели мясо закопать поглубже, ни за что не сгниет, почитай, вечно свежатиною будет. Те, кто почасту трактом ездит, погреба себе устраивают в примеченных местах. Там всегда припас есть. Однако иные медведи исхитряются его разобрать — он бревешками прикрыт; погреб этот, — и его опустошить. Медведь зверь смышленый, иному человеку не уступит в соображении еды. И нюх у него острый.

    Сотник воодушевился и продолжал свои рассказы, немало развлекая, а то и поучая меня, как человек бывалый.

    — А то есть зверь росомаха. Свирепый и преподлый, никого не боится, разве что человека обойдет. Сторожкий…

    Мне хотелось поспешать, но это было невозможно: кони то скользили по наледи, то с чваканьем выдирали копыта. Мы делали не более пяти верст в час. Все новые и новые виды, один другого краше, открывались моему взору. То это были суровые замшелые скалы, на которых, еще кое-где лежал снег, а в морщинах кустилась уже ожившая поросль. То беспорядочное нагромождение огромных валунов самой причудливой формы, среди которых, то там, то сям росли ели, простирая к небу свою неумиравшую зелень. Дорога причудливо вилась, огибая препятствия, воздвигнутые самой природой.

    Неожиданно какой-то невнятный звук вторгся в торжественное безмолвие окружавшей нас тайги. Он был похож на птичий свист, но с каким-то странным жужжанием, похожим на шмелиное.

    И тотчас лошадь казака, ехавшего обочь, с пронзительным ржанием взвилась на дабы, а затем рухнула на колени, свалив своего всадника.

    — Стрела! — воскликнул сотник. — Заряжай пищали! Вражины!

    За каменной россыпью, лежавшей в стороне от тракта, мелькнули какие-то призраки. Мелькнули и пропали, словно видение. И тотчас снова послышался зловещий свист, и снова лошадь забилась в судорогах.

    — Ах, злодеи! — воскликнул сотник и пригнулся.

    Если бы не это его движение, свершенное с необыкновенным проворством, стрела непременно поразила бы его. Но она с угрюмым жужжанием пролетела мимо.

    Казаки долго приготовляли пищали к бою. Наконец грохнул выстрел, и эхо тотчас раскатилось по дебрям. Нас заволокло дымом, и, вероятно, лучники, прятавшиеся за камнями, на время потеряли свои мишени из виду.

    Грохнул еще один выстрел, и снова нас окутала дымовая завеса. Казаки стреляли наугад. Они больше рассчитывали на грозный гром и огонь выстрела, которого боялись туземцы.

    Так оно и получилось. Нападавшие, как видно, бежали. Во всяком случае, обстрел прекратился.

    — Войтенко, Егоров и еще кто-нибудь, скачите до камней с пиками наперевес! — скомандовал сотник.

    Казаки придавили коленями коней, но те двигались не вскачь, а какими-то неуклюжими, короткими прыжками, обдирая бабки [Бабка — нижняя часть конской ноги] об острые края наста.

    Я оставался безмолвным зрителем, сидя на своем гнедом мерине. Было ясно: опасность пока миновала. Но надолго ли? Не ждет ли нас впереди новое нападение?
Мой сотник спешился и подобрал стрелу, упавшую недалеко от нас. Она была оперена, по сей причине и жужжала как шмель.

    Он принялся осматривать наконечник, бормоча под нос:

    — Кажись, не отравлена. У них, проклятых, в обычае смазывать наконечник ядом, то ли гадючьим, то ли еще каким. Не распознали еще. Да как распознаешь: не то, что кони — люди смерть приемлют в одночасье. Пугают нашего брата, караванщика. Близ городов воеводы шлют стрельцов на облавы. Да рази ж их, схватишь? Они своим самоедским богом укрыты. Кажную щель, кажный камень, кажный распадок знают.

    — А часто они нападают?

    — Случается, — неохотно отвечал сотник. — Коли караван велик, больше пугают: мы, мол, тут хозяева, не суйтесь, не то прибьем. А коли мал — дерзят; авось достанут добычу. С той поры, как Ермак Тимофеевич (фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации и противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивая читателей против имперской власти и слепо поддерживающих их лукавых романовских фальсификаторов и современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности, казачий атаман, на самом деле наемник Московской торговой компании, осуществлявшей колонизацию Сибири - Л.С.) Кучумово царство разорил и страху на них навел, они сильно присмирели. Известное дело: сила за нами. Громили их без пощады. Более всего они пищального да пушечного огня боятся. Шаманы ихние говорят: это-де руский бог гремит и огнем палит.

    Мне доводилось слышать от дьяков Сибирского Приказа про казачьего атамана Ермака Тимофеевича, который век тому назад отправился воевать Сибирь. А до того он со своими дружками грабил купеческие караваны на берегах Волги и Дона, а потому царь Иван Грозный приказал его изловить и повесить. Ежели бы, не богатые пермские заводчики Строгановы, не миновать бы ему петли. А они взяли его в службу — охранять их заводы от остяков и вогулов [Остяки — устаревшее название хантов, одного из сибирских народов. Вогулы — устаревшее название манси, также сибирского народа]. Набрал он таких же отчаянных сорвиголов в свой отряд да и, пошел гулять огнем и мечом по Сибири.

    Легенды о Ермаке и его воинстве доселе не умирали, словно он был жив. И мой охранитель все их знал как бы в доподлинности и охотно мне поведал.

    Слепой хан Кучум, правивший огромной землей по Иртышу, прослышав о пришельцах, не знающих преград и повелевающих громами, не поверил в их неуязвимость и выслал против них племянника своего Маметкула с десятитысячным войском. А у Ермака было всего-навсего полтыщи казаков. Но когда они со стругов стали палить из пушчонок, Маметкулово войско в испуге побежало. Все племена, прослышав о невиданных завоевателях, принуждены были покоряться им без боя. Ермак обложил их данью — ясаком. Покорили казаки Ермака множество племен, захватили Кучумову столицу, которая, по словам сотника, именовалась Сибир. Но туземцы, в конце концов, убедились, что их грозные завоеватели смертны. И подкарауливали сонных. Погиб и Ермак: напали на него сонного, он схватился, бросился к стругам, но тяжелая железная кольчуга утянула его на дно.

    О нем немало песен сложено. Извольте, хоть одну спою. — И он затянул хриплым баритоном, более похожим на речитатив, чем на пение:

— Атаман говорил донским казакам,
По именю Ермак Тимофеевич…
На Волге жить — ворами слыть,
На Яик идти — грозен царь стоит,
Грозен царь-осударь Иван Васильевич;
Во Москву идти — перехватанным быть,
По разным городам разосланным,
По темным тюрьмам рассаженным
Пойдемте мы в Усолья к Строгановым,
К тому Григорью Григорьевичу,
Возьмем мы много свинцу-пороху
И запасу хлебного…

    Долгая песня. Все-то подвиги-битвы Ермака с казаками расписывает, как воевали царство Кучумово, как царю Грозному кланялися, за свои прежние вины прощенья просили, как сгибнул Ермак Тимофеевич в Енисее-реке. Досель имя его меж туземцев страх наводит.

    — Наводит-то наводит, а они, как видишь, не унимаются, не покоряются.

    — Это, самые отчаянные. Хоронятся в тайге, в горах, пещеры, сказывают, у них там потаенные есть, не желают ясак платить воеводам в острогах. А все едино их достанут.