Тридцать оттенков графомании

Председатель литературного объединения «Родник», пожилой поэт с фамилией Грушин (которая обязывала его быть мрачным и осенним), сидел в оргкомитете и тупо смотрел на список участников конкурса «Поэтическая весна». Список он видел вчера, но ещё надеялся, что половина заболеет. Не заболели.
— Тридцать, — повторил он вслух, с ужасом понимая, что читать это всё ему и ещё двум членам жюри.
— Тридцать! — жизнерадостно подтвердила Лидия Ивановна, библиотекарь с окраины, которая уже видела себя в роли благодетельницы. — Полный зал! Успех!
— Лидия Ивановна, — Грушин потёр виски, — вы хоть одно стихотворение из этого списка читали?
— Зачем? — искренне удивилась она. — Главное, чтобы человек пришёл. Чтобы не обиделся.
Грушин затосковал. Он был из тех, кто ещё помнил, что конкурс — это когда выявляют лучшего, а не выдают утешительные призы за факт наличия пульса.
Но процесс пошёл.
Первым читал тучный мужчина в тельняшке, которого все называли «наш Балашов». Он вышел к микрофону, тяжело опёрся на трибуну и начал басом:
— Я в море штормовое… ходил…
— Я рыбу там… ловил…
— И ветер там… мне выл…
— Рифма «ловил-выл», — прошептал Грушин своей соседке, члену жюри, поэтессе Серафиме Павловне. — Это разрыв шаблона. Шаблон вскрыт, внутренности вынуты.
— Тише, — шикнула Серафима Павловна, которая уже поставила в своей ведомости напротив фамилии Балашова галочку «лауреат». Балашов принёс ей в прошлом году пирожков с капустой.
После Балашова выступила хрупкая девушка Лидочка. Она читала про «боль вселенной», которая «застряла в горле комом», а также про то, что «душа рвалась в никуда». Рифма «комом-никогда» вызвала у Грушина нервный тик. Лидия Ивановна пустила слезу.
Потом был пожилой военный в отставке с одой президенту. Потом женщина, которая путала «тся» и «ться» и рифмовала «любовь» с «морковь». Потом подросток, подражавший западным рэперам: «мой флоу — это бабл-гам, я здесь главный шаман».
К середине мероприятия Грушин понял, что его психика требует защиты. Он посмотрел на двух других членов жюри. У Серафимы Павловны в ведомости уже стояли галочки напротив всех участников. У Лидии Ивановны — тоже.
— Вы что делаете? — прошептал он.
— А чего тянуть? — ответила Лидия Ивановна. — Серафима Павловна, Балашову дадим лауреата второй степени?
— Зачем второй? — забеспокоилась та. — Обидится. Давайте ему… «Лауреат в номинации "Морская лирика"».
— Отлично! — Лидия Ивановна достала ручку. — Лидочке — «За философскую глубину». Военному — «За гражданскую позицию». Той, которая с морковью — «За искренность».
— А кто победитель? — спросил Грушин, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.
— Так все, — удивилась Лидия Ивановна. — Все тридцать — лауреаты. Подумаешь, конкурс. Главное — люди старались, бумажки исписали.
— Но так нельзя, — Грушин даже привстал. — Конкурс — чтобы выявить лучшего! Нельзя уравнивать бездаря и грамотного писателя.
Лидия Ивановна посмотрела на него с выражением, с каким смотрят на ребёнка, объясняющего, что Дед Мороз — это переодетый сантехник.
— Пётр Семёнович, — тихо сказала она. — Скажете вы этому… в тельняшке, что он бездарь. Он пойдёт домой, выпьет, напишет жалобу в управу. А дадите бумажку «лауреат» — успокоится и ещё год будет писать про море. Всем тихо. Всем мир.
— А как же правда? Ориентиры?
— Правда? — Лидия Ивановна погладила его по рукаву. — Правда в том, что у нас бюджет — пять тысяч. Тридцать дипломов на три тысячи. На оставшиеся две — чай с баранками. Вот вам вся правда. Ориентир — баранки.
Грушин медленно сел. Он вдруг понял, что Лидия Ивановна права. Не в том, что касается искусства — в том, что касается выживания.
Когда объявили итоги, зал взорвался аплодисментами. Тридцать человек встали, обнимаясь. Балашов плакал. Лидочка визжала. Отставник козырял.
Грушин смотрел на торжество всеобщей бездарности и чувствовал, как что-то внутри умирает. То самое, что заставляло его в молодости переписывать строчку по сто раз.
Он подошёл к Лидии Ивановне, разливавшей чай:
— Какой смысл был в конкурсе, если все лауреаты?
Она замерла с чайником, посмотрела на него сквозь очки и ответила с той простотой, которая доступна только давно сдавшимся:
— Смысл? Мы провели отчётное мероприятие. Спонсор доволен. Люди счастливы. В протоколе: «Конкурс выявил высокий уровень». Всем хорошо. Кроме вас. Но вы же творческий человек. Творческие люди должны страдать. Это ваш удел.
Она налила ему чаю, сунула баранку и пошла поздравлять тридцать лауреатов.
Грушин остался у окна. В углу, за столиком с остывшим чаем, всё это время сидел приглашённый критик. О нём забыли. Его не представили. Он молчал, пил и слушал. А теперь, когда зал опустел, критик отодвинул стакан и негромко произнёс:
— Конкурс, где все лауреаты, — не конкурс. Это сеанс гомеопатии. Всем дали по горошине, все делают вид, что лечатся. Уровень организации опустился ниже плинтуса.
Грушин обернулся.
— Но плинтус, кстати, тоже лауреат, — добавил критик. — В номинации «За верность горизонтали».
Он поднялся и вышел, не оглядываясь.
Грушин посмотрел на пустую растяжку, на разбросанные дипломы, на остывший чай. И вдруг усмехнулся. Впервые за этот вечер. Потому что понял: плинтус и в самом деле был единственным, кто честно выдержал горизонталь, пока все остальные изображали вертикальный взлёт.
Баранка в руке казалась маленьким спасательным кругом. Круг был съедобным, и это сводило на нет всю метафору. Но хотя бы не пришлось рифмовать.