Тридцать оттенков графомании

Председатель литературного объединения «Родник», пожилой поэт с фамилией Грушин, которая обязывала его быть мрачным и осенним, сидел в оргкомитете и тупо смотрел на список участников конкурса «Поэтическая весна». Список был длинным. Ровно тридцать фамилий.

— Тридцать, — повторил он вслух, с ужасом понимая, что читать это все ему и еще двум членам жюри.

— Тридцать, — жизнерадостно подтвердила Лидия Ивановна, библиотекарь с окраины, которая уже видела себя в роли благодетельницы. — Полный зал! Успех!

— Лидия Ивановна, — Грушин потер виски, — вы хоть одно стихотворение из этого списка читали?

— Зачем? — искренне удивилась она. — Главное, чтобы человек пришел. Чтобы не обиделся.
Грушин затосковал. Он был из старых, из тех, кто еще помнил, что конкурс — это когда выявляют лучшего, а не выдают утешительные призы за факт наличия пульса.
Но процесс пошел. Первым читал тучный мужчина в тельняшке, которого все называли «наш Балашов». Он вышел к микрофону, тяжело оперся на трибуну и начал басом:

— Я в море штормовое… ходил…
— Я рыбу там… ловил…
— И ветер там… мне выл…
— Рифма «ловил-выл», — прошептал Грушин своей соседке, члену жюри, поэтессе Серафиме Павловне. — Это мощно. Это разрыв шаблона.
— Тише, — шикнула Серафима Павловна, которая уже поставила в своей ведомости напротив фамилии Балашова галочку «лауреат», потому что Балашов принес ей в прошлом году пирожков с капустой.
После Балашова выступила хрупкая девушка Лидочка. Она читала про «боль вселенной», которая «застряла в горле комом», а также про то, что «душа рвалась в никуда». Рифма «комом-никогда» вызвала у Грушина нервный тик. Но Лидия Ивановна пустила слезу и сказала: «Какая глубина! Какая трагедия!»

Потом был пожилой военный в отставке, который читал оду президенту. Потом была женщина, которая путала «тся» и «ться» и рифмовала «любовь» с «морковь». Потом был подросток, который старательно подражал западным рэперам, но поскольку писал на русском, получалось что-то вроде «мой флоу — это бабл-гам, я здесь главный шаман».

К середине мероприятия Грушин понял, что его психика требует защиты. Он посмотрел на двух других членов жюри. У Серафимы Павловны в ведомости уже были проставлены галочки напротив всех участников. У Лидии Ивановны — тоже.

— Вы что делаете? — прошептал он.

— А чего тянуть? — так же шепотом ответила Лидия Ивановна. — Серафима Павловна, вы как считаете, Балашову даем лауреата первой степени?

— Зачем первой? — забеспокоилась Серафима Павловна. Давайте ему… э-э-э… «Лауреат в номинации "Морская лирика"».

— Отлично! — Лидия Ивановна достала ручку. — А Лидочке — «За философскую глубину». Военному пенсионеру — «За гражданскую позицию». Тому, который с морковью… э… «За искренность».

— А кто же тогда победитель? — спросил Грушин, чувствуя, как внутри него поднимается волна тошноты.

— Так все, — удивилась Лидия Ивановна. — Все тридцать — лауреаты! И никто не в обиде. Подумаешь, конкурс. Главное — люди старались, бумажки исписали. Не выбрасывать же их теперь?

— Но так нельзя, — Грушин даже привстал. — Конкурс — это чтобы выявить лучшего! Чтобы на него равнялись! Нельзя же уравнивать бездаря и грамотного писателя! Среди этих тридцати есть один, ну, может быть, полтора человека, которые умеют складывать слова. А остальные…

Он не договорил. Марья Ивановна посмотрела на него с таким выражением, с каким смотрят на ребенка, объясняющего, что Дед Мороз — это переодетый сантехник.

— Петр Семенович, — тихо сказала она. — Вы подумайте. Вот вы скажете этому… ну, который в тельняшке, что он бездарь. Он пойдет домой. Выпьет. Напишет жалобу в управу. Придет скандалить на следующее собрание. А если вы ему дадите бумажку с надписью «лауреат», он успокоится и еще год будет писать про море. Всем тихо, всем мир. Какая вам разница?

— А как же правда? Как же ориентиры? — прохрипел Грушин.

— Правда? — Лидия Ивановна погладила его по рукаву. — Правда в том, Петр Семенович, что у нас бюджет на конкурс — пять тысяч рублей. Тридцать дипломов на три тысячи. На оставшиеся две — чай с баранками. Вот вам вся правда. Ориентир — баранки.

Грушин открыл рот, закрыл, потом медленно сел обратно на стул. Он вдруг понял, что Лидия Ивановна права. Не в том, что касается искусства — в том, что касается выживания в этом объединении.

Когда объявили итоги, зал взорвался аплодисментами. Тридцать человек встали, обнимаясь, как пионеры после линейки. Балашов плакал. Лидочка визжала. Отставник козырял. Даже тот, который рифмовал «любовь» с «морковь», светился от гордости.
Грушин смотрел на это торжество всеобщей бездарности и чувствовал, как что-то внутри него умирает. Умирает то самое, что заставляло его в молодости переписывать строчку по сто раз, искать единственно верное слово, мучиться ритмом.

Он подошел к Лидии Ивановне, которая разливала чай.
— А какой смысл был в том, что мы проводили конкурс? — спросил он уже без надежды. — Если все и так лауреаты?
Лидия Ивановна замерла с чайником в руке, посмотрела на него сквозь очки и ответила с той простотой, которая доступна только людям, давно и навсегда сдавшимся:
— Смысл? А мы провели отчетное мероприятие. Спонсор доволен. Люди счастливы. В протоколе написано: «Конкурс выявил высокий уровень участников». Всем хорошо. Кроме вас, Петр Семенович. Но вы, вы же творческий человек. Творческие люди должны страдать. Это ваш удел.

Она налила ему кружку чая, сунула в руку баранку и пошла поздравлять тридцать лауреатов.
Грушин остался стоять у окна. В зале шумели, чокались кружками, фотографировались на фоне растяжки «Поэтическая весна». Тридцать победителей. Ноль проигравших. Искусство победило. Искусство было зарыто так глубоко, что даже археологи бы не нашли.
А он так и не смог ответить себе на вопрос, зачем все это было. И понял, что если он останется здесь еще на год, то, возможно, перестанет задавать себе этот вопрос. И это, наверное, будет самым страшным поражением.

В углу, за столиком с остывшим чаем, всё это время сидел приглашённый критик. О нём забыли. Его не представили. Он был из тех, кого зовут «для присутствия», а потом забывают спросить мнение. Он молчал, пил чай и слушал. А теперь, когда зал опустел, а Грушин так и стоял у окна с баранкой в руке, критик отодвинул стакан и негромко произнёс, обращаясь то ли к Грушину, то ли к пустому залу:
— Конкурс, где все лауреаты, — это не конкурс. Это сеанс гомеопатии. Всем дали по горошине, и все делают вид, что лечатся. Уровень организации опустился ниже плинтуса.

Грушин медленно обернулся. Критик смотрел на него поверх очков.

— Но плинтус, кстати, тоже лауреат, — добавил критик. — В номинации «За верность горизонтали».
Он поднялся, поправил пиджак и вышел, не оглядываясь.

Грушин остался один. Баранка в его руке казалась теперь маленьким спасательным кругом, который бросили утопающему, но круг был съедобным, и это сводило на нет всю метафору.
Посмотрел на пустую растяжку, на разбросанные дипломы, на остывший чай. И вдруг усмехнулся. Впервые за этот вечер. Потому что понял: плинтус и в самом деле был единственным, кто честно выдержал горизонталь, пока все остальные изображали вертикальный взлёт.