Глава 13

ГЛАВА 13, в которой Иван с Маней продолжают дискутировать, как поступить Ивану, а уважаемый читатель заочно знакомится с лучшим другом Мани микроцефалом Шлитци.


Прогулки с собакой, женой, детьми или знакомыми в парке входят в необходимый суповой набор жизни современного горожанина, и кто скажет, что это не так, может безо всяких душевных колебаний плюнуть в автора. Тянет горожанина к природе, чтобы не думали об этом феномене пейзане. Правда, не все доходят до неё родимой. Для иного поедание шашлыка с перемещением пьяной морды в траву и орошение мочой берёзки или рябины – уже символ единения с природой. А вот для интеллигентного горожанина образец единения совсем иной – размеренно-величавое шарканье по дорожкам парка с обсуждением насущных жизненных проблем. Говорят, очень помогает – оксигенация головного мозга и неторопливость ходьбы делают своё дело, следствием чего являются благообразно-умиротворённые лица на выходе из парков. А чего не радоваться? Проблемы решены, пошатнувшаяся физическая форма поддержана, единение с природой совершилось… Так-то!..
Вот и Маня с Иваном неторопливо шли по петляющей асфальтовой дорожке Терлецкого парка. Редкие прохожие шарахались от говорящего Ивана, Маню они не видели, так что их разговору никто не мешал…
– Ты понимаешь, Маня, – говорил Иван, – в предлагаемом вами варианте счастливого будущего не будет ещё одного составляющего моего теперешнего бытия.
– Чего именно? – саркастически усмехнулся Маня. – Семейных ссор?
– Нет, Маня… Друзей… Понимаешь – дру-зей… – по слогам произнёс Иван.
– Друзей… – Маня задумался. – Да, это, пожалуй, действительно важно… очень важно… Дружба вообще нечто иррациональное и необъяснимое… Друзья знают о тебе всё, ну, ладно, почти всё, и всё равно любят тебя. Любят тебя, какой ты есть на самом деле, а не такого, каким тебя видят ежедневно другие. Их девиз – видеть и прощать, прощать, понимая и принимая, забывая. Они, Ваня, наше самое правдивое зеркало. Если ты считаешь друга дураком, то вряд ли ты сам намного умнее его. Дружба – удивительный союз, предполагающий отсутствие вранья и наличие полного доверия, что так несвойственно людям. Это состояние, идущее вразрез с их инстинктами и всем опытом их жизни, но это то, в чём они очень нуждаются, без чего не могут существовать, что заставляет их чувствовать свою нужность, часто заменяя семью и многое другое…
Вот у меня есть друг. Это Шлитци. Он… – Маня задумался… А ведь действительно, как сказать, почему Шлитци стал ему другом? Как объяснить Ване, кто он, что это за существо, так изменившее отношение Мани к жизни, возникшее в его судьбе по Маниным меркам так недавно, но ставшее столь близким и родным… Шлитци…
Шлитци не был нужен на этом свете совершенно никому… С самого его рождения казалось, что все люди отмахиваются от него, как от назойливой мухи. Само появление Шлитци на свет было ужасным грехом. Его мать и отец были родными братом и сестрой. Семья жила в маленькой захолустной квартире пригорода Бронкса, в голоде и нищете, и появлению лишнего нахлебника никто не обрадовался. К тому же сразу начавшиеся пересуды соседей и знакомых сделали обстановку в семье невыносимой. И было отчего… Шлитци был уродом. Генетика – удивительное божество: оно может с лёгкостью забрать лучшее от двух индивидуумов и создать существо на две головы лучше своих весьма посредственных родителей, но в случае близкородственных связей оно с бдительностью Цербера стоит на охране нравственности, постепенно вырождая эти линии и с завидной регулярностью производя на свет уродцев. Шлитци родился с микроцефалией. Крохотная головка, практически не имевшая черепа, с глазами на выкате и большими ушами жутковато смотрела на этот негостеприимный мир, заставляя невольных любопытствующих вздрагивать и отводить взгляды при виде этого младенца.
За восемь лет жизни у своих родителей Шлитци научился ходить, произносить несколько простых фраз и замечательно прятаться, стараясь не попадаться лишний раз на глаза отцу, который возненавидел Шлитци сразу после его рождения и постоянно бранил и бил его, доставалось и матери, если она заступалась за него. Всё самое хорошее и доброе в воспоминаниях Шлитци было связано с его матерью. Словно утешая это недоразумение природы, Высшие силы дали ему то, чего порою не хватает безупречно сложенным здоровым людям – любовь матери. Самую бескорыстную и преданную любовь Шлитци узнал именно от неё.
Хромая от природы, она была слаба и очень застенчива. Часто уходила с ребёнком на озёра и там часами разговаривала, нежно обняв своего уродца. Шлитци внимательно слушал её, замирая от удовольствия, и, хотя хорошо разговаривать так и не научился, но способность понимать большую часть того, что ему говорили, развил довольно быстро. Она научила его чувствовать людей, он безошибочно различал добрых людей и быстро прятался от тех, кто мог причинить ему неприятности.
Однако и это маленькое счастье Шлитци было недолгим. В восемь лет матери не стало… Она простудилась на одной из их совместных прогулок, развилась пневмония, и через неделю она умерла. Всю болезнь Шлитци сидел у её кровати, прячась за спинку, когда кто-нибудь подходил к ней. Осознание того, что её не стало, пришло, когда её рука разжалась и перестала сжимать его крохотную ладошку. Уродец долго пытался её разбудить, что-то шепча и толкая ручками её за плечо. Наконец что-то замкнуло в его голове, и комнатушку пронзил детский крик, полный боли и отчаяния. Прибежавшие родственники во главе с отцом с трудом оттащили Шлитци от матери, разбив при этом ему нос…
После смерти матери жизнь словно остановилась. Шлитци прятался по квартире, отказываясь от еды, отец беспробудно пил и ругался. Через месяц к ним пришёл какой-то здоровенный господин в чёрном костюме с тростью. Они о чём-то долго говорили с отцом. Потом отец вытащил упирающегося Шлитци к этому господину, раздел его, и господин с интересом долго рассматривал Шлитци. Видя скованность Шлитци, он вытащил из кармана игрушку и, ухмыльнувшись, сунул ему в руки.
На следующий день Шлитци с отцом приехали в какую-то контору, где отец и этот господин подписали какие-то бумаги, и господин передал отцу деньги. Шлитци навсегда запомнил, как отец, пряча глаза, погладил Шлитци по крохотной головке, вздрогнул и подтолкнул его к господину:
– Ну, пока! Иди к этому дяде…
За отцом давно захлопнулась дверь, а Шлитци всё никак не мог понять, почему его забыли и что ему делать дальше… Наконец, господин в чёрном закончил просматривать какие-то бумаги, встал из-за стола, достал из кармана брюк конфету и, сунув её Шлитци, произнёс:
– Добро пожаловать в цирк, мой мальчик!
Так Шлитци был продан собственным отцом в уличный цирк…
Впрочем, людям свойственно ошибаться… Как это ни странно, но тогда, когда нам кажется, что всё – жизнь закончилась, нежданно-негаданно Высшие силы меняют свой гнев на милость, видимо решив, что этот урок уже усвоен нами, и всё меняется в лучшую сторону, лишний раз подтверждая основную заповедь бесчисленных адептов ордена фаталистов: «Что Бог не делает, то к лучшему»…
Случилось почти невозможное: Шлитци нашёл в этом бродячем цирке свою новую семью. Цирк в те времена был незатейлив и прост, как сама жизнь и его зрители. Что всегда привлекало людей – чудо и страх. Цирк давал жаждущим всё это. Фокусники стары, как мир, каждый из нас ежедневно обманывается всеми, кому не лень, но только в цирке всё происходит без последствий, и только здесь наша вера в чудеса не подвергается никакому искушению, только здесь мы властны над чудом: заплатил – смотри, только здесь наивная детская вера в возможность чуда находит благодарного зрителя, с упоением широко открывающего в изумлении оба глаза и рот и радостно смеющегося над своею доверчивою глупостью. Ну, а разве не чудо все эти диковинные животные – слоны и крохотные пони, разноцветные попугаи и львы…
Ещё один столп цирка – страх… Мы замираем, когда акробат на головокружительной высоте выполняет свои пируэты, рискуя ежесекундно упасть вниз, и только тонкая нить троса отделяет его от смерти. А летящие в артиста ножи, когда одно неверное движение может окончить его земной путь…
Уродство для обывателя привлекательно почти также, как и красота. Но если представление в виде раздавленного под колёсами фиакра человека несколько неприлично, хотя и собирает не один десяток зевак, то зрелище цирка уродов в те времена было абсолютно естественным и востребованным, собирая толпы желающих посмотреть на это и, соответственно, давая неплохие сборы. Что это – гаденькая радость, что Господь Бог не создал тебя таким, как этот несчастный, или услада нездорового интереса, сродни тому, что просыпается при виде трупа? Но факт остаётся фактом – уродцы были востребованы…
Шлитци быстро влился в эту необычную разношёрстную семью. Кроме него, у хозяина были ещё другие уродцы, поэтому после нескольких недель нахождения в труппе к нему быстро привыкли. Он перестал быть диковинкой, страшившей окружающих и вызывавшей отрицательные эмоции. Он стал своим. Вокруг было столько нового и интересного. Унылая повседневная жизнь расцвела калейдоскопом немыслимых красок, разных людей и животных, новых друзей. Загнанный судьбою за спинку маминой кровати, Шлитци начал оттаивать в этом новом для себя мире. Маленькому уродцу нравилось стоять за кулисами и часами смотреть, как мелькают шары в руках жонглёра, как задумчивые пони аккуратно переставляют ноги, спеша по кругу друг за дружкой, как потные силачи жонглируют огромными железными гирями и как забавно хлопает ушами огромный гигант слон Даффи.
У Шлитци было два замечательных свойства – он обладал врождённой добротой ко всему на свете и практически не разговаривал. Нам очень нравится, когда нас любят, вне зависимости от того, заслуживаем мы этого или нет. И мы совсем не умеем слушать. Слушать других. Мы слышим только себя и, временами, свой внутренний голос, оправдывающий нас за те мелкие гадости, которые мы по доброте душевной постоянно совершаем. Наверное, поэтому так ценятся слушатели, люди, которые могут хотя бы пять минут, не прерывая, выслушать все наши охи и стенания на несправедливость жизни, на бесплодность нашей героической борьбы с окружающим и удивительную красоту нашего внутреннего мира. В лице Шлитци любой мог найти благодарного слушателя. Во-первых, он сразу любил вас, и не за что-то конкретно, а за то, что вы остановились и стали разговаривать с ним, никому и никогда не нужным Шлитци. Он смотрел восторженно-внимательными глазами, как двигаются их губы, тонко чувствуя все нюансы настроения говорящих, часто крохотной рукой держа говорящего за руку, слегка наклонив при этом свою непропорциональную головку на бок.
Жизнь в цирке стала для Шлитци тем самым жетоном счастья, который помогла ему вытащить насмешница-судьба. Он снова оказался в семье, но в отличие от прежней, где его любила только мать, здесь у него было намного больше любви и радости. Шлитци очень нравилось всё яркое и красивое. Купивший его опекун сразу заметил это, и через несколько месяцев Шлитци был приведён в костюмерную, где у него сразу закружилась голова от обилия висевших костюмов. Шлитци и не представлял, что в одном месте может быть столько красивых вещей. Он переходил от костюма к костюму с восторгом, трогая их дрожащими от волнения руками. Папа Джордж, так звали опекуна, наслаждался этим зрелищем. Подведя уродца к вешалке с маленькими костюмами, он сказал:
– Шлитци, ты хочешь быть таким же красивым, как все наши артисты? – и, заметив его нерешительный кивок, добавил: – Теперь ты можешь выбрать всё, что тебе понравится. Ну же! Смелей!
Шлитци долго восхищённо перебирал висящие одежды и потом почему-то ухватился за жёлтое платье в мелкий цветочек, окаймлённое ярко-красным кантом.
– Шлитци, но это ведь женское платье! – увещевал папа Джордж, но маленький уродец был непреклонен и, вцепившись обеими ручками в подол платья, ни за что не хотел его никому отдавать. Папа Джордж махнул рукой: – Ну, ладно. Платье, так платье… – и, критически осмотрев счастливого Шлитци, резюмировал: – Всё, настоящий артист. Теперь можно и на арену.
Так Шлитци стал почти полноценным артистом. На афишах появились фотографии Шлитци в жёлтом платье – «Девочка-обезьяна», «Последний из ацтеков». Над ним взяла шефство другая девочка-микроцефал – Ателия. Это было маленькое, кроткое существо с будто приклеенной улыбкой и вечно слезящимися глазами. Плаксе Ателии, как здесь все её называли, нравилось покровительствовать Шлитци, выходить вместе с ним, взявшись за руки, на арену вслед за акромегалом Денни, которому они были ниже пояса, и медленно прохаживаться по кругу под восхищённое перешёптывание и хихиканье зрителей. Шлитци поначалу терялся в этом скоплении народа и пытался убежать и спрятаться, но когда понял, что никто ему не угрожает, а даже, наоборот, он вызывает живейший интерес и смех, стал с удовольствием участвовать в представлении. Скоро на афишах появилось «Аврора и Наталья, сёстры-ацтеки». Шлитци стал звездой цирка уродов именно благодаря своей непосредственности и доброте. Ему нравилось общаться со зрителями. Здороваться за руку с детьми и их родителями, позволять им трогать свою крошечную головку, держать за руку. Он просто заражал всех своими ужимками и смехом, не чувствуя при этом своей ущербности и уродства. Шлитци полюбил цирк. Ему нравились эти ярмарки с вечным скоплением народа, фейерверки и иллюминации, вечный праздник-карнавал и ряженые клоуны с акробатами и жонглёрами. И все они шли смотреть на него, Шлитци. Значит, надо стараться изо всех сил. К тому же это так здорово!..
Так прошло около полувека. Менялись города и зрители. Время с неумолимостью палача отсекало годы его жизни и жизни любимых друзей. Не стало плаксы Ателии, странно съёжившейся в своём маленьком, словно игрушечном, гробике; случайный автомобиль насмерть сбил плохо видящего акромегала Денни, так некстати вышедшего на дорогу; умер и новый отец Шлитци, папа Джордж. Незадолго до смерти папа Джордж дал Шлитци свою фамилию, и теперь Шлитци Сёртис был почти полноценным человеком.
После смерти папы Джорджа его дочь решила избавиться от стареющего Шлитци, и однажды утром за ничего не подозревающим Шлитци приехала санитарная машина. Санитары куда-то торопились, Шлитци даже не дали толком собраться. Покидав вещи уродца в большую сумку, они посадили недоумевающего Шлитци в закрытый фургон и увезли в неизвестность. Шлитци испуганно глядел в узкую щель приоткрытого закрашенного окна, глядя, как исчезали огни родного цирка, и тихо плакал, чувствуя, что случилось что-то очень нехорошее, изменившее его жизнь навсегда.
Так Шлитци оказался в Городе Ангелов, Лос-Анджелесе, в государственной психиатрической больнице для бездомных. Он снова, как и после смерти матери, остался один, никому не нужный, больной и очень несчастный. Сутками напролёт он лежал на кровати, накрывшись с головой одеялом, и тихо плакал. За стенкой располагалось отделение для буйных, поэтому с завидной регулярностью там кто-то кричал и чем-то бил в стену. Привыкший к всеобщему вниманию и заботе, праздничной суете и общению, Шлитци медленно угасал…
И снова Высшие Силы вспомнили о нём. Чудеса тоже возможны, и, может быть, ушедшие друзья замолвили где-то там, наверху, словечко за Шлитци… В больнице появился новый санитар – Билл Анис. Удивительно, но он сразу стал всеобщим любимцем. Весёлый и неунывающий, он стал светлым лучом в скорбном царстве. Больные при нём быстро успокаивались, беспрекословно принимали пилюли, ели и особенно не орали. Шлитци запомнил его первое появление на всю оставшуюся жизнь.
Тёплые сильные ласковые руки сняли с головы Шлитци одеяло, и бодрый голос произнёс:
– Ну, и кто здесь прячется?!
Шлитци грустным измученным взглядом окинул нового санитара и отвернулся к стене.
– Ну, кто не ест, того никогда отсюда не выпишут! – произнёс санитар и добавил: – Ты что, здесь помирать собрался? Нет, мой друг, помирать надо на воле!
Обессиленный Шлитци вдруг понял, что он будет есть, он поправится, а потом обязательно убежит отсюда. Умирать надо на воле. И он повернулся и сел в кровати.
– Вот это другое дело! – обрадовался санитар. – Я сразу понял, что ты не такой слабый, каким кажешься. Ешь, а там будет видно…
Постепенно Шлитци и Билл стали закадычными друзьями. Билл приносил из дома Шлитци что-нибудь вкусненькое, а Шлитци терпеливо ждал его прихода, сидя на стуле у окна, положив на сиденье два одеяла, чтобы было лучше видно. Однажды Шлитци загадочно поманил к себе Билла и, взяв за руку, повёл к своей кровати. Подняв покрывало, он достал сложенный в несколько раз кусок ватмана. Бережно развернув его на кровати, Шлитци разгладил плакат, на котором огромными буквами было написано: «Шлитци Сёртис – звезда Цирка Уродов. Два выступления в Вашем городе!» На плакате был изображён улыбающийся Шлитци в любимом жёлтом платье с терьером Бакси, держащим в зубах здоровенную сосиску.
– Это Шлитци! – застенчиво сказал маленький уродец и гордо добавил: – В цирке!
Нижняя челюсть Билла непроизвольно отвисла вниз. Как он, профессиональный шпагоглотатель, работавший в больнице в межсезонье, не распознал в Шлитци бывшую цирковую звезду цирка уродов? Теперь всё встало на свои места. Смутные сомнения, что он где-то уже раньше видел этого человечка, развеялись. Да, да! Это тот самый Шлитци, любимец публики. Ведь эти афиши были во многих городах, и Билл видел их! Билл с восторгом разглядывал старую, потрёпанную афишу, искоса поглядывая на Шлитци. Увы, это была ожившая тень прежнего Шлитци. На исхудавшем лице остался лишь огромный нос и тёмные круги под плачущими глазами. Погасла та удивительная радость, которую он дарил окружающим. Шлитци тихо доживал…
Билл понял одно. Он должен спасти Шлитци. Он должен забрать Шлитци отсюда и чем быстрее, тем лучше. Если уж ему суждено умереть, то умереть он должен не в этих стенах.
Разговор с главным врачом был недолгим. На следующий день консилиум в составе главврача, трёх докторов и секретарши смотрел на Шлитци. Маленький уродец тихо сидел, съёжившись под их взглядами, на высоком деревянном табурете, свесив ноги, не достающие до пола. Каким-то внутренним чувством он понимал всю важность происходящего и внимательно исподлобья наблюдал за присутствующими.
– Ну, что, Шлитци, пойдёшь с Биллом? – главный врач ласково посмотрел на уродца.
Шлитци неловко слез со стула и подошёл к врачу. Порывисто обнял его, уткнувшись в живот. Так он подошёл к каждому из докторов и обнял его. Затем он подбежал к Биллу и уверенно взял его за руку, и его маленькая головка закачалась.
– Шлитци пойдёт с Биллом. Билл – друг…
Главный врач посмотрел на побледневшие маленькие ручки урода, судорожно сжимающие руку Билла, покачал головой и сказал:
– Ладно, идите! Храни вас Бог! Береги его, Билл!..
…За ними закрылись ворота больницы. Шлитци стоял, замерев от восторга. Он свободен. В глаза било яркое солнце. Между ним и небом не было решёток и стен. Тёплый ветер ласково касался плеч. Рядом стоял друг. Билл. Шлитци внезапно понял, что он счастлив, очень счастлив, и заплакал…
На следующий день они с Биллом пошли в цирк Сэма Кортеса, работодателя Билла. Восторгу Шлитци не было предела. Он снова вернулся в родную стихию. Снова огни цирка, радость детворы и любовь окружающих. Цирк Кортеса был стационарным, и, таким образом, Шлитци оказался насовсем в Городе Ангелов. Если не было представлений, они с Биллом бродили по Лос-Анджелесу. Шлитци нравились ухоженные парки с озёрами, нравилось кормить попрошаек голубей и вечно надутых уток, а когда во время таких кормёжек собирались дети, он с Биллом устраивал небольшие весёлые представления…
Скажете: наконец-то Шлитци нашёл своё место в жизни? Наверное, это так. Кто-то скажет: а в чём смысл появления таких убогих на свет, что они забыли здесь? А ведь получается, что это они дарят счастье «нормальным» вроде нас с вами…
Шлитци умер в возрасте 70 лет от пневмонии, так же, как и его мать. Умер тихо, улыбаясь, точно во сне. Билла в это время не было в городе Ангелов, и Шлитци похоронили в безымянной могиле на кладбище Queen of Heaven Cemetery в Rowland Heights, и только через 39 лет на его могиле был поставлен приличный памятник. О нём вспомнил маленький мальчик, с которым он играл в парке. Мальчик стал большим, богатым дядей, но тот маленький ребёнок, которым он был, остался с ним. Память о Шлитци воплотилась в удивительно трогательный памятник доброте Шлитци…
Маня задумчиво вздохнул… Да, давно это было… Он вспомнил, как однажды человек в смокинге загадочно улыбаясь сообщил ему, что у них в команде будет новый помощник:
– Ты ведь, Маня, всегда говоришь, что у нас сплошной цирк. Вот я решил, что мы должны соответствовать!
– Что, дрессировщики со львами? Будем запугивать клиентов? – Маня досадливо махнул хвостом.
– Ну, зачем?! – человек в смокинге довольно хихикнул. – Да ладно, тебе понравится!..
Так в их компании появился Шлитци. Озадаченный Маня сначала не мог определиться, как к этому относиться. Обижаться, интриговать с убогим?.. Но Шлитци просто влюбил всех в себя, и через короткое время Маня не мог себе представить, как он раньше обходился без Шлитци. Шлитци очень нравилось чесать Маню за ушами, восхищённо трогая их кисточки. Он не был умным собеседником, не владел сотней языков и не играл на рояле, но это был настоящий друг, друг, за которого Маня мог отдать свою бесконечно долгую жизнь…