Тревоги наши...

У меня есть тёплая фланелевая рубашка в шотландскю клетку, в которой я живу. Когда Жека в жестоком бою сдирает её с меня, три часа стирки и сушки в разлуке я провожу в тревожном анабиозе, как ждущий весны медведь. И всё было бы замечетельно, но ночью по тревоге ракетного обстрела рубашечку эту нужно одеть в темноте и застегнуть на все 8 пуговиц. Иначе у нас в бомбоубежище, которое тот ещё рай для антрополога, появляться не принято.
Откуда ж «у хлопца», т.е. у пальцев сохранилась такая прыть? А вот откуда. Почти 50 лет назад служил я, как немногие из моих читателей, в советской армии. Будучи совсем молодым солдатом, но уже женатым и после института физкультуры, вызывал я в казарме амбивалентные чувства. Те, которые были по ту, тёмную сторону амбивалентности, всячески пытались меня поймать именно с точки зрения физической неполноценности. (Спорстмен-он-бл@ть).
Как-то среди полной стонов и запахов ста человек ночи, в казарму ввалился пьяный дежурный по батальону лейтенант Бурулёв. Пьян он был от обиды на старших офицеров, которые, зная, что дома его ждёт молодая жена, подло зарядили нашего голубоглазого комвзвода на ночное дежурство четвёртый раз за неделю. Мыча от невозможности боднуть командира роты капитана Римского (чувтвуете, куда я попал?) и явствено представляя себе весь недоступный сегодня «расписной русский румяный рай» своей так сладко орущей жены, Бурулёв тихо выдохнул водкой - «тревоха!» Тут же борзый дневальный заорал: «ТРЕВОГА!!! Рота в ружьё!». Всполошились все, даже старшие сержанты, которые всегда заранее были предупреждены об учебных тревогах и ложились на ночь в кровать полуодетыми. Я вскочил, держа в памяти пресловутые 45 секунд, в течение которых нужно одеться, и ещё пару минут, чтобы взять из оружейной пирамиды автомат.
Больше похожая на толпу бегущих от Москвы французов рота скатилась по лестнице в холодную мглу ночи и живописно застыла напротив казармы. Идя типа ровно, но отклоняя земную ось, подобно маятнику Фукко, Бурулёв зорко осмотрел войско буравящим черчилевским взглядом.
- А это Ч-что? – ткунул он неожиданно твёрдый палец в меня, показывая на торчащие из кормана моих галифе портянки и пуговицы гимнастёрки, застёгнутые с перекосом на две петли.
- А это наш спортсмэн. Салагa – охотно хохотнули из сержантов. 
По мягкой просьбе Бурулёва я вышел на три шага из строя и отрапортавал, что я есмь не «тварь дрожащая», а целый рядовой Лебедь, и отдал честь. При свете ночного фанаря, внимательный командир разглядел кольцо на безымянном пальце моей руки, вздёрнутой в приветвии.
- А это Ч-что? – вспыхнули злобой его глаза, упёршись в символ отсроченного армией семейного счастья. Как я понимаю, вид моего кольца вывал в нём неадекватную реацию. Будучи говнюком по натуре, Бурулёв, вместо того, чтобы посочувствовать женатому брату по несчастью, тоже, но очень надолго отторгнутому от своего «расписного рая», истёк пьяной истерикой и разорался о недопустимости ношения «драгоценностей в строю». Он вытащил из строя самого тупого и исполнительного сержанта Доцюка и приказал ему лично поработать над тем, чтобы «этот спортсмен» одевался по тревоге за 30 секунд.
Моё обучение продолжалось около недели. Из мрака сна и цветных сновидений меня вырывал и возвращал в полутёмную вонючую казарму грубый шёпот Доцюка: «Лебедь-бл@ть, тебе тревога»... В результате столь дидактически безупречного обучения я так преуспел, что на спор между сержантами на сигареты, одевался быстрее всех салаг. Полученные мною навыки быстро перенеслись на почти мгновенное одевание резинового общевойскового комплекта защиты от химической атаки (ОЗК). Я опережал всю роту на целую минуту.
Теперь, я думаю, вам понятно, почему я, не только быстро и правильно застёгиваю свою фланелевую рубашку по тревоге из Ирана, но и закрываю глаза, чтобы с удовольствием делать это вслепую. Да, и то, армия и тюрьма – великие школы жизни советского человека.