Белый Рыцарь глава. 4 Черный понедельник

Глава 4. Черный понедельник 
Глава посвящается моей матери

1998
— Костя, пакуй чемоданы. Борис Аркадьевич прислал приглашение. Соседняя вилла в Антибе пустует, он хочет, чтобы мы «подышали правильным воздухом» перед большой игрой, — Марк закрыл крышку ноутбука.

Через четыре часа они уже поднимались по трапу арендованного Gulfstream IV. Костя замер у входа, разглядывая полированный корень ореха на панелях и кресла из кожи цвета слоновой кости.

— Марк, это что, наше? На весь полет? — Костя осторожно потрогал подлокотник, словно боялся оставить след.

— Это инструмент, Костя. Привыкай, — Вольский прошел вглубь салона так естественно, будто этот борт принадлежал ему с рождения.

Пока Костя с восторгом ребенка открывал мини-бар с коллекционным Cristal, Марк смотрел в иллюминатор на серую сетку Москвы. Он уже вычел стоимость аренды джета из будущей прибыли по CDS. Для него этот полет был не роскошью, а накладным расходом в бизнес-плане по приватизации страны.
Антиб встретил их февральским солнцем. На Лазурном берегу в начале года погода обманчива: ослепительно синее небо, +15, но пронзительный мистраль заставляет кутаться в кашемир. Воздух был настолько чистым, что казался платным.

Вилла «Эден», стоявшая стена к стене с владением Бориса Аркадьевича, была воплощением «старых денег»: белый мрамор, бесконечные террасы, спускающиеся к морю, и бассейн с подогревом, в котором отражались пинии.


Вечером они сидели на террасе у Бориса Аркадьевича. На столе — плато с устрицами «Белон» и ледяная водка в хрустале. Борис Аркадьевич, в безупречном белом

— Марк! Дорогой! — Борис Аркадьевич поднял бокал, салютуя Вольскому. — Поздравляю с победой! Блестяще. Раздеть Глеба Ярового и при этом заставить ЦБ выдать тебе полтриллиона на «спасение» — это высший пилотаж. Ты влил свежую кровь в наши вены. Теперь ты в Клубе. Чувствуешь масштаб?
Марк медленно прокрутил в руках бокал, глядя, как свет свечей играет в прозрачной жидкости.

— Масштаб я чувствую, Борис Аркадьевич. Но я вижу и другое. Ваш «Клуб» празднует победу на палубе лайнера, у которого в машинном отделении уже пожар.

Борис рассмеялся, откинувшись на спинку кресла.

— Почувствуй этот запах, Марк! — Борис обвел рукой горизонт. — Это запах Истории. Мы здесь не просто отдыхаем, мы решаем, какой будет Россия. Политика — это высшая математика духа. Если ты контролируешь настроения в Кремле, ты контролируешь всё.

Марк медленно прокрутил в руках тяжелый бокал.
— Борис Аркадьевич, при всем уважении к вашему «духу», я смотрю на цифры. А цифры говорят, что ваша «Византия» держится на ГКО, доходность по которым скоро пробьет 100%. Вы строите интриги, а я считаю коэффициент выживаемости системы.

— Оставь свои формулы для лабораторий, Марк! — рассмеялся Борис Аркадьевич. — В России связи важнее алгоритмов. Один звонок нужному человеку стоит больше тысячи твоих графиков. Мы — демиурги, мы создаем реальность из воздуха.

— Слова не конвертируются в золото, когда наступает Margin Call, — сухо ответил Вольский. — Вы верите в политический вес, а я верю в законы термодинамики. Если система поглощает больше энергии, чем производит, она взрывается. И никакие связи в Кремле не отменят дефолт. 6+ по математике важнее политических связей.
 
Борис Аркадьевич посмотрел на Марка с интересом энтомолога.
— Ты слишком серьезен для этого берега, Марк. Наслаждайся! Мы уже победили.
— Вы победили в прошлом, — Марк встал, глядя на темнеющее море. — А я зашортил ваше будущее.

Февральское солнце Антиба слепило, но не грело. Марк сидел на террасе в кашемировом поло цвета мокрого асфальта, глядя, как садовник в белом комбинируемом костюме подстригает кусты розмарина. Воздух был пропитан запахом дорогого табака, морской соли и свежевыжатого апельсинового сока, который подавали в запотевших кубках Baccarat.

Костя вышел на террасу, щурясь от света. Он был в шелковом халате, наброшенном прямо на плечи, и держал в руке свежий номер Financial Times.

— Знаешь, Марк, если это и есть «загнивающий капитализм», то я готов гнить здесь вечно, — Костя опустился в плетеное кресло. — Посмотри на этот вид. Борис Аркадьевич знает толк в диспозиции. Слева — Альпы, справа — Канны, а под нами — тридцать метров личного пляжа. Кажется, мы наконец-то на вершине пищевой цепочки.

Марк даже не повернул головы. Перед ним на столе, рядом с нетронутым завтраком, лежал блокнот, исписанный мелкими цифрами.
— Пищевая цепочка — это не то, где ты завтракаешь, Костя. Это то, кто тебя съест, если ты перестанешь считать, — голос Вольского прозвучал сухо, как треск ломающейся льдины. — Ты посмотрел котировки?
Костя вздохнул, ставя бокал на мрамор.

— Посмотрел. В Москве все делают вид, что всё под контролем. Дубинин говорит о стабильности рубля, Чубайс обещает транш МВФ. Рынок вялый, как сонная муха.

— Вот именно, — Марк наконец посмотрел на друга. — Муха засыпает перед тем, как паук дернет за нить. Костя, у системы не осталось органов. Сердце — это ЦБ, и оно работает на износ, печатая репо, чтобы закрыть дыры в бюджете. Печень — это экспорт нефти, но цена в двенадцать долларов за баррель — это цирроз.

Марк придвинул блокнот ближе.
— На текущий момент у нас открыто позиций по CDS на триста пятьдесят миллионов долларов номинала. Мы покупали их по семьдесят базисных пунктов. Сейчас они стоят сто десять. Это уже тридцать процентов прибыли «на бумаге», но это копейки.

Костя подался вперед, понизив голос:
— Триста пятьдесят миллионов страховки на дефолт страны... Марк, если ты прав, и ГКО рухнет, эта бумага превратится в миллиард. Настоящий миллиард кэшем. Ты понимаешь, что мы станем богаче, чем половина списка Forbes?
— Я понимаю другое, — Марк обвел рукой роскошную виллу, бассейн с бирюзовой водой и античные статуи в саду. — Всё это великолепие стоит на фундаменте, который прогнил до основания. Борис Аркадьевич думает, что он управляет страной. Но он управляет декорациями. Сколько, по-твоему, осталось системе?

Костя нахмурился, прикидывая в уме.
— Полгода. Может, восемь месяцев. Если МВФ даст денег, дотянут до осени.
— Шесть месяцев, — отрезал Марк. — Август. Это идеальное время для катастрофы. Все будут в отпусках, как мы сейчас. Чиновники на яхтах, банкиры в Лондоне. И в этот момент мы нажмем на кнопку «Sell».
Он встал и подошел к самому краю террасы. Внизу, о камни с грохотом разбивалась лазурная волна.

— Костя, мы здесь не для того, чтобы греться на солнце. Мы здесь, чтобы привыкнуть к холоду. Потому что когда в августе всё вспыхнет, мы будем единственными, у кого в руках окажется огнетушитель. И мы не будем тушить пожар бесплатно. Мы заберем само здание за право его потушить.
Марк взял со стола устричную вилку и аккуратно, почти хирургически, вскрыл последнюю устрицу на плато.

— Докупай CDS. Столько, сколько сможешь пропихнуть через лондонских брокеров, чтобы не вызвать подозрений. Нам нужно довести объем до полумиллиарда.

-Костя, знаешь, почему прайм-брокеры в Лондоне сейчас так охотно продают нам CDS? Потому что их аналитики — выпускники Лиги Плюща. Они верят в МВФ, в графики и в то, что "цивилизованный мир" не бросит Россию. Они смотрят на нас как на безумцев, которые платят им за воздух. Но в августе, когда их офисы в Сити начнут плавиться от звонков, они поймут: они не продали нам страховку. Они продали нам ключи от своего собственного сейфа.
— Понял, — Костя посмотрел на Марка с непонятной смесью страха и восхищения. — Но ты хоть на час можешь расслабиться? Посмотри, какая красота вокруг.
— Красота — это тоже актив, Костя, — ответил Вольский, отправляя моллюска в рот. — И сейчас он переоценен. Как и всё в этом мире, кроме математики.


Для справки: Математика CDS: как $350 млн превращаются в миллиард


Механика: Вольский покупает CDS на суверенный долг России. Он платит небольшую ежегодную премию (например, 1% от суммы страховки).
Номинал: $350 млн — это сумма долга, которую он застраховал.
Событие дефолта: Если Россия объявляет дефолт, продавец страховки (крупный западный банк) обязан выплатить Вольскому разницу между номиналом ($350 млн) и рыночной ценой обесценившихся гособлигаций (которые после дефолта стоят около 10–15% от номинала).
Прибыль: При дефолте страховка выплачивается кэшем.
Как получается миллиард?
Рост стоимости самого контракта: По мере приближения дефолта риск растет. Контракт, который Вольский купил за «копейки», сам становится ценным активом. Он может перепродать его другим игрокам в 10–20 раз дороже еще до самого дефолта.
Эффект плеча (Leverage): Скорее всего, Вольский покупал CDS не на свои «кровные» $350 млн, а используя кредитное плечо западных прайм-брокеров. Имея $50–100 млн кэша, он мог открыть позицию (страховку) на $1–1,5 млрд.
Итог: Когда наступает дефолт, ценность его страховки взлетает до небес. Если он застраховал $1,5 млрд долга, а облигации рухнули в ноль, западный банк выплачивает ему чистый миллиард долларов


Февральская Москва 1998 года встретила их не просто холодом, а ощущением физического распада. После хрустального воздуха Антиба и лазури Средиземноморья, столица казалась зоной отчуждения.
Внуково-3. Серый бетон взлетной полосы был покрыт жирной смесью реагентов и талого снега. Воздух, тяжелый от гари и бензина, застревал в горле.
Марк вышел из джета в расстегнутом пальто из шерсти викуньи. Он смотрел, как за забор аэропорта уезжает старый «ПАЗик», окутанный облаком сизого дыма. Россия за полгода до обвала выглядела как больной в стадии ремиссии, который уже перестал принимать лекарства, поверив в чудо. Фасады на Тверской сверкали неоном казино, а в подворотнях дотаивал грязный лед, обнажая мусор прошлых сезонов.

— Контраст — это лучший способ увидеть истинную стоимость активов, — негромко сказал Марк, садясь в бронированный Mercedes S-класса. — В Антибе мы покупали покой. Здесь мы будем покупать хаос.
Офис на Староконюшенном. Через два часа в кабинете Марка сидел представитель Credit Suisse — Ганс Шмидт, подтянутый швейцарец с лицом, высеченным из альпийского льда.
На столе лежал меморандум о закрытии сделки.
В 1997-м «Атлас Групп» взяла у швейцарцев $30 млн под залог пакета ГКО номиналом $40 млн. Теперь Марк возвращал деньги с процентами.

— Господин Вольский, это безупречно, — Шмидт аккуратно убрал подтверждение перевода в папку. — Ваша дисциплина поражает. В Москве сейчас многие пытаются пролонгировать кредиты, ссылаясь на «временную нехватку ликвидности». Но вы... вы возвращаете кэш раньше срока. Ваш залог — этот пакет ГКО на 40 миллионов — снова в вашем полном распоряжении.
Шмидт подался вперед, понизив голос до доверительного шепота:
— Руководство в Цюрихе очень довольно нашим партнерством. Вы — один из немногих русских финансистов, кто понимает западные стандарты. Собственно, у меня есть поручение... Мы готовы открыть вам новую линию. До 100 миллионов долларов. Без дополнительных условий, под тот же пакет ГКО. Берите эти деньги, Марк. Рынок сейчас дает уникальные возможности.
Марк посмотрел на пакет облигаций, который формально вернулся в его собственность. Для Шмидта это были «высокодоходные государственные бумаги». Для Марка — нарезанная полосками бумага, которая сгорит в августе.

— Вы предлагаете мне еще сто миллионов под залог этих... бумаг? — Марк чуть заметно улыбнулся.
— Именно! Вы — идеальный партнер. Зачем вам морозить капитал, если можно работать на плече банка?
Марк взглянул на Костю, который стоял у окна. Тот едва заметно кивнул, понимая, что происходит. Credit Suisse предлагал им патроны в тот момент, когда Марк уже знал, в чью сторону развернуты пушки.
— Хорошо, Ганс. Подготовьте документы, — ответил Вольский, глядя швейцарцу прямо в глаза. — Я возьму сто миллионов. Мы планируем... агрессивное расширение портфеля.
Когда Шмидт ушел, светясь от радости за «удачную сделку», Костя подошел к столу.

— Марк, они сумасшедшие? Они только что дали нам сто миллионов под залог мусора, который через полгода превратится в тыкву.
— Они не сумасшедшие, Костя. Они верят в МВФ и в то, что «Россия слишком велика, чтобы упасть», — Марк взял ручку и сделал пометку в блокноте. — Эти сто миллионов — наш последний патрон. Мы не будем расширять портфель. Мы отправим их нашему прайм-брокеру в Лондон. Докупим CDS.


Начало августа 1998г.
Ресторан «Сирена». Воздух, пропитанный запахом дорогого табака и сырой рыбы из огромных аквариумов,  в полу. За окном — душный август 1998-го, липкое предчувствие грозы, которое Москва принимает за обычную летнюю хмарь.

Борис Михайлович — вальяжный, в очках в тонкой золотой оправе — неспешно разделывал сибаса. Он выглядел как человек, который приватизировал саму уверенность в завтрашнем дне.

— Марк, ты слишком молод, чтобы быть таким пессимистом, — Борис улыбнулся, и в этой улыбке сквозило снисхождение бога к пророку-самоучке. — Мы вчера ужинали с «ними». Решение принято. МВФ даст транш. ГКО дотянут до осени, а там нефть пойдет вверх. Страна — это не твой терминал Bloomberg. Это живое тело. Она не может просто взять и рухнуть. 
Вольский не прикоснулся к еде. Перед ним лежал блокнот, исписанный цифрами, которые для любого другого выглядели бы как шум, но для него были приговором.

— Это не тело, Борис Михайлович, — голос Марка был сухим, как шелест купюр. — Это труп на аппарате ИВЛ. И МВФ сейчас не лекарство вводит, а наркотик. Вы строите пирамиду из пустых обещаний и называете это экономикой.

— Мы держим эту страну на своих плечах! — Борис Михайлович чуть повысил голос, и пара охранников у входа синхронно выпрямились. — Если упадем мы, не будет ничего. Кремль это понимает. Нас не сдадут.

— Нас? — Марк тонко улыбнулся. — Сдадут не вас. Сдадут валюту. Сдадут народ. А вас просто обнулят. Вы верите в договоренности, а я верю в математику. Математика говорит, что скоро ваша империя превратится в тыкву. Я уже купил страховку на этот случай. А вы купили билеты в Ниццу. Разница в том, что мои билеты сработают, а ваши — аннулируют.
Борис Михайлович хотел ответить, но на столе завибрировал мобильный телефон Вольского — тяжелый «Эрикссон». Марк бросил взгляд на экран. Саратов. Мать.
Он сбросил.
— Так вот, про транш... — начал Борис, но телефон зажужжал снова.
Вольский снова нажал «отбой». Лицо его оставалось неподвижным, но внутри кольнуло странное, забытое чувство. Мать никогда не звонила дважды, если дело не касалось жизни и смерти.
Телефон взорвался звонком в третий раз.

— Извините, — бросил Марк и прижал трубку к уху. — Мам, я занят, у меня встреча с...
— Марк... — голос матери был тонким, как надтреснутый лед. — Врачи пришли. Сказали, тянуть больше нельзя. Опухоль пошла в легкие. Сказали, счет на дни... я просто хотела...
Слова застряли у нее в горле, сменившись тяжелым, сухим кашлем.
Вольский застыл. Мир ресторана — звон хрусталя, запах запеченной рыбы, самодовольное лицо олигарха — вдруг превратился в плоскую, дешевую декорацию. Цифры в его блокноте, которые минуту назад казались ключами от вселенной, вдруг стали просто грязью на бумаге.

— Мама? — он встал, опрокинув стул. — Слушай меня. Ничего не бойся. Я сейчас... я всё решу. Я найду врачей. Я куплю эту чертову больницу. Слышишь?
— Приезжай просто... — прошептала она. — Пожалуйста.
Связь оборвалась.

Марк стоял, глядя в одну точку. Олигарх наблюдал за ним с любопытством.
— Что-то случилось, Марк?
Вольский посмотрел на него так, словно видел перед собой пустое место.
— Страна умирает в понедельник, — бросил он, подхватывая пиджак. — А моя мать — сегодня.
— Ты куда? 
— Домой, Борис Михайлович. Я лечу в Саратов.

Через сорок минут его «Мерседес» летел в сторону Внуково-3, разрезая душный московский воздух. Вольский лихорадочно набирал номер Кости.
— Костя, плевать на лимиты. Хеджируй всё. Переводи позиции в кэш, выводи в офшоры. Скоро здесь будет пустыня. А мне нужен частный борт на Саратов. Прямо сейчас. Звони в «Лукойл-Авиа», перекупай любой рейс. Мне плевать на цену. Слышишь? Плевать на цену!
Он откинулся на сиденье, тяжело дыша. Брокер, который только что зашортил 1/8 часть суши, впервые в жизни понял: есть позиции, которые невозможно закрыть деньгами. И есть дефолты, которые не лечатся никакими кредитами.





Саратов встретил его тем же запахом, что и в девяносто четвертом: смесью речной сырости, гари и безнадеги.
 
Сталинка у Горпарка, когда-то казавшаяся Марку крепостью, теперь выглядела как декорация к фильму о катастрофе. Подъезд всё так же пах жареным луком и кошачьей мочой, но теперь эта вонь казалась Вольскому не бытом, а физическим воплощением разложения. Он взлетел на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступеньки, почти вышибая дверь, которую раньше открывал с благоговением.

В квартире было пугающе тихо. Радио «Маяк» молчало.
— Мам? — голос Марка, только что доказывающий очевидное миллиардеру, дрогнул и сорвался на фальцет.
Она была в спальне. Маленькая, почти прозрачная, она потерялась в огромных сугробах пододеяльников, которые всегда крахмалила до хруста. Теперь крахмала не было — была только серая, изношенная ткань и женщина, которая за несколько месяцев превратилась в тень самой себя.
— Маркуша... — она попыталась приподняться, но бессильно откинулась назад. — Я так рада что ты приехал. 

Вольский рухнул на колени прямо у кровати, не снимая дорогого пиджака, за который в этом районе могли убить. Его руки, привыкшие сжимать телефонную трубку и руль «Мерседеса», судорожно схватили её сухую, костлявую ладонь.

— Мам, слушай меня внимательно, — он говорил быстро, захлебываясь словами, словно пытался успеть до закрытия биржи. — У меня в аэропорте стоит борт. Завтра утром мы будем в Тель-Авиве. Клиника «Ихилов». Я уже звонил, они ждут. Лучшие онкологи мира, мам. Я куплю им новое оборудование, я привезу им лекарства из Штатов, которых еще нет в протоколах. Ты встанешь. Мы еще погуляем по набережной, слышишь? За любые деньги, мама. За любые...

Она медленно покачала головой. На её губах застыла слабая, пугающе спокойная улыбка.
— Не надо, сынок. Не мучай самолеты. Рак — это не твои облигации, его нельзя перепродать или обмануть. Врачи сказали... поздно. Глубоко пошло. Я никуда не поеду. Я хочу здесь. В этой квартире. С Ландау твоим на полке, с твоими грамотами. Тут стены помнят, как ты маленьким был. Там, в Израиле, я буду просто старой больной женщиной. А здесь я — твоя мать.

Марк почувствовал, как внутри что-то с грохотом обвалилось. Весь его мир, построенный на убеждении, что любую проблему можно решить правильным расчётом или вовремя влитым капиталом, рассыпался в прах. Перед ним был актив, который невозможно было санировать.

— Я сейчас... я приготовлю что-нибудь, — он вскочил, лишь бы не видеть этого спокойного принятия смерти.
На кухне время застыло. Та же клеенка, та же лампа-прищепка. Он нашел в холодильнике домашний творог — видимо, соседка принесла. Его руки тряслись, когда он разминал его вилкой с сахаром, как она делала ему в детстве перед олимпиадами.

Он вернулся в спальню с тарелкой.
— Ешь. По чуть-чуть, — он присел на край кровати, осторожно зачерпнул ложечкой и поднес к её губам.
Она ела медленно, с трудом сглатывая, глядя на него глазами, в которых не было страха — только бесконечная, разрывающая сердце жалость к нему. К великому брокеру, который покорил Москву, но не смог купить лишний месяц жизни для самого важного человека.
Когда она уснула, Марк остался сидеть рядом на табурете. В комнате сгустились сумерки. За окном выл ветер, раскачивая те самые старые качели во дворе. Скрип железа о железо звучал как метроном, отсчитывающий последние часы.
Вольский достал мобильный. Экран светился мертвенно-голубым. Десятки пропущенных. Сообщения о падении. Весь мир летел в бездну.
Он смотрел на спящую мать, на её прерывистое дыхание, и впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. Он зашортил будущее страны, но в этом будущем должна была жить она. Он обеспечил себе Миллиард $, но его главный «актив» отказался эвакуироваться.
Марк открыл свой блокнот. На чистой странице, под колонками цифр, сулящих ему миллиарды, он крупно, до разрыва бумаги, написал одно единственное слово: ЗАЧЕМ?



В три часа ночи тишину квартиры разорвал звук, который Марк не забудет до конца своих дней. Это был не крик, а животный, сдавленный хрип — так звучит человек, которого ломают изнутри.
Боль пришла внезапно и беспощадно. Мать металась по простыням, ее пальцы судорожно впивались в его ладонь, оставляя багровые борозды. Она смотрела на него, но в ее глазах, расширенных от ужаса, Марк видел не себя, а ту самую черную пустоту, которую невозможно заговорить деньгами.

— Сделайте что-нибудь! — орал он в трубку, сжимая телефон так, что пластик трещал. — Я заплачу! Слышите? Любые суммы! Прямо сейчас!
Скорая приехала через сорок минут — вечность, измеренную в человеческих стонах. Два измотанных фельдшера в застиранных халатах вошли в спальню, неся с собой запах дешевого табака и усталости. Один из них, взглянув на мать, лишь покачал головой.

— Анальгин с димедролом — это всё, что у нас есть, папаша, — бросил он Марку, даже не заметив, что перед ним молодой человек. — Наркотиков нет. Лимиты пустые. Всё разворовали еще в прошлом месяце.
— У меня есть деньги! — Марк выхватил из кармана пачку стодолларовых купюр, тех самых «синих», что имели магическую силу. — Купите что угодно! Езжайте в аптеку, взломайте ее!

Фельдшер посмотрел на доллары, потом на умирающую женщину, и в его взгляде Марк прочитал приговор всему своему миру.
— Спрячь их. В аптеках тоже пусто. Хоть миллион дай — химии нет. Страна — банкрот, парень. Ты разве не знал?
Марк застыл. Эти слова ударили его сильнее, чем любая новость на терминале. Он, архитектор дефолта, который просчитал крах системы до четвертого знака после запятой, не учел одного: в этой системе умирает его мать. Его «удачная сделка» обернулась тем, что врачам нечем было унять боль той, кто дала ему жизнь.

Врачи ушли, оставив его один на один с агонией.
— Мам, мамочка, — шептал он, прижимая ее ледяную руку к своему лицу. Его трясло. Тот, кто считал себя Богом цифр, теперь чувствовал себя ничтожным червем.
Она вдруг затихла. Боль, казалось, отступила на шаг, давая ей последнюю минуту ясности. Она посмотрела на Марка — долго, пронзительно. В этом взгляде было всё: и прощение за его холодность, и горечь от того, кем он стал.
— Марк... — выдохнула она. — Не живи... ради цифр. Пожалуйста... они не греют.
Ее рука обмякла. Хватка, которая секунду назад казалась стальной, исчезла. Она сделала последний, рваный вдох, и тишина сталинки стала абсолютной.
За окном начало сереть. Саратов просыпался — холодный, голодный, стоящий на пороге великого хаоса. В небе над Волгой занимался бледный рассвет понедельника.

Мир рухнул. Он сидел в полумраке, среди учебников Ландау и старых дипломов, прижимая к груди руку мертвой матери.
В этот момент в нем что-то окончательно выгорело. Человеческое сострадание, страх, сомнения — всё это было принесено в жертву на алтарь этой ночи.
Он медленно встал, подошел к зеркалу в прихожей и посмотрел на свое отражение. Лицо казалось маской, высеченной из мертвого гранита. Он достал телефон и набрал номер своего друга.
Голос Марка был абсолютно ровным, ледяным, лишенным каких-либо эмоций.
— Костя. Мама умерла. Я останусь здесь немного. Нужно похороны организовать. Занимайся всем без меня и повесил трубку.


Марк действовал как автомат. Шоковое состояние превратило его в оператора бизнес-процессов: он не чувствовал горя, он видел «задачу», которую нужно закрыть с максимальной эффективностью.
Он набрал номер похоронного бюро. В девяносто восьмом в Саратове «лучший сервис» означал лишь то, что гроб будет из лакированного дуба, а не из сосновых досок, обтянутых дешевым кумачом.

— Мне нужно всё по высшему разряду, — чеканил он в трубку. — Место на старом кладбище, у центральной аллеи. Ограда, гранит, венки из живых цветов. Да, я знаю, что это стоит как «Жигули». Привезите документы, я оплачу наличными долларами.

Похороны прошли в серой дымке. Августовский зной смешивался с запахом ладана и тяжелым, сладковатым душком увядающих лилий. Марк стоял у разверстой могилы в своем черном костюме от Армани, выглядя среди покосившихся железных крестов как инопланетный монолит.
Соседка по этажу, тетя Люба, в выцветшем ситцевом платке, мелко крестилась и всхлипывала. Пришли еще несколько стариков из подъезда — те, кто помнил Марка еще школьником с шахматной доской под мышкой. Они смотрели на него с опаской: от него веяло холодом, который был страшнее кладбищенского.
Когда гроб опустили и первый ком земли ударил по крышке с глухим рокотом, Марк даже не вздрогнул. Его лицо было неподвижным, глаза — пустыми.
После поминок, прямо у ворот кладбища, он открыл кожаный кейс. Соседи замерли. Марк доставал пачки купюр и просто вкладывал их в мозолистые, дрожащие руки стариков.

— Это вам, — коротко бросал он. — За то, что присматривали. За то, что заходили.
— Маркуша, сынок, да куда же столько? — запричитала тетя Люба, прижимая к груди сумму, на которую можно было прожить три года.
— Берите. Больше здесь денег не будет. Скоро бумага будет стоить дороже, чем рубли. Уезжайте в деревни, покупайте соль и муку. Слышите? Покупайте еду.
Он развернулся и ушел, не оглядываясь.

Дома, в пустой квартире у Горпарка, было невыносимо тихо. Скрипнула половица. В углу кухни всё так же стоял недоеденный творог в тарелке. На столе лежала фотография матери — молодая, смеющаяся, на фоне Волги, еще до того, как жизнь и болезнь выпили из нее все краски.
Марк сел на пол в своей старой комнате, прямо на ковер, пахнущий пылью десятилетий. Он взял фотографию в руки. Стекло было холодным.
И тут плотину прорвало.

Это не был плач взрослого человека. Это был страшный, надрывный вой зверя, попавшего в капкан. Он рыдал так, что содрогались плечи, захлебываясь воздухом, который теперь казался ядовитым. Он сжимал фотографию с такой силой, что рамка треснула, и осколок стекла порезал ему ладонь, но он не почувствовал боли.
Он оплакивал не только ее. Он оплакивал того мальчика-математика, который верил в логику мира. Он оплакивал страну, которая катилась к голоду. Он оплакивал свою неспособность купить хотя бы минуту тишины для ее сердца.
Он катался по полу, зарываясь лицом в ее старый халат, висевший на двери, и кричал в пустоту, пока голос не превратился в хрип.
Через два часа он затих. Марк поднялся, зашел в ванную и умылся ледяной водой. Кровь из пореза на руке смешалась с водой, окрашивая раковину в бледно-розовый.

Он посмотрел в зеркало. Глаза были красными, но взгляд стал другим. В нем больше не было горя. В нем осталась только ледяная, абсолютная воля.
— Прощай, мама, — тихо произнес он. — Я построю тебе лучший памятник. Я превращу эту помойку в корпорацию, где никто больше не умрет от нехватки анальгина.




Лимассол встретил его невыносимым, стерильным спокойствием. Синева Средиземного моря была такой глубокой и равнодушной, что казалась нарисованной. Марк стоял на террасе своей виллы, сжимая в руке бокал ледяного белого вина, к которому так и не прикоснулся. На столе перед ним работал ноутбук, подключенный к спутниковому телефону. Экран мигал алым — цветом крови и обвала.

17 августа 1998 года. 10:00 по московскому времени. Правительство России и ЦБ объявили о техническом дефолте по основным видам государственных ценных бумаг и девальвации рубля.
Марк смотрел на котировки. Его «шорты» — ставки на падение — сработали с ювелирной точностью. В эту секунду, пока индекс РТС пробивал дно, личное состояние Вольского увеличивалось на миллионы долларов в секунду. Он стал миллиардером в мире, который только что перестал существовать.

— Поздравляю, Марк , — раздался в трубке сухой, сорванный голос Кости из Москвы. — Мы... мы выпотрошили этот рынок. Мы богаче, чем всё министерство финансов вместе взятое. Но здесь... здесь ад.
Марк закрыл глаза, и вместо лазурного берега Кипра он увидел Москву.

Россия в этот день превратилась в огромный, охваченный паникой муравейник.
На Тверской и Новом Арбате очереди в обменники растягивались на километры. Люди стояли часами, сжимая в руках пачки «фантиков», которые еще вчера назывались зарплатой, а сегодня превращались в макулатуру. Табло курсов валют менялись каждые пятнадцать минут: 6 рублей за доллар, 9, 12, 15... Цифры на пластиковых досках прыгали, как безумные кардиограммы умирающего пациента.
В банках «Инком», «СБС-Агро», «МЕНАТЕП» толпы штурмовали закрытые стеклянные двери. Женщины кричали, требуя вернуть «гробовые», старики молча оседали на асфальт, прижимая руки к сердцу. Охрана в камуфляже смотрела сквозь людей холодными, рыбьими глазами.
Инфляция сметала всё. В продуктовых магазинах Саратова, Иркутска, Москвы продавщицы лихорадочно переписывали ценники прямо на глазах у покупателей. Хлеб, молоко, масло — базовые вещи превращались в роскошь. Те, кто копил годами на квартиру, теперь могли купить на эти деньги разве что подержанный телевизор.
Страна, которую Вольский «зашортил», корчилась в судорогах.

Марк открыл глаза. Солнце Лимассола не грело его. Он вспомнил лицо Бориса Михайловича в «Сирене» и представил его сейчас: вероятно, тот сидит в кабинете, заваленном бесполезными бумагами ГКО, и понимает, что его эпоха «хозяев жизни» закончилась. Наступила эпоха стервятников.
Вольский подошел к краю террасы. Внизу, у бассейна, смеялись какие-то туристы, не знающие, что на другом конце континента целая сверхдержава вывернута наизнанку.
Он вспомнил могилу матери на старом кладбище Саратова. Вспомнил ту тишину и нехватку лекарств.

«Вы не смогли дать ей анальгин, — прошептал он, глядя на цифры своего счета, — теперь я заберу у вас всё остальное».
Его триумф не имел вкуса победы. Это был вкус пепла. Он не просто заработал деньги — он выкупил право диктовать условия этому пепелищу.
Марк взял спутниковый телефон и набрал номер.
— Костя, слушай меня. Праздновать будем потом. Сейчас начинай скупать долги «Лукойла», «Газпрома» и правительства. Те, что сейчас стоят цент за доллар. Хватай всё, до чего дотянутся руки.
— Но Марк, рынок уничтожен! Никто не верит, что это когда-нибудь подорожает! — кричал Костя сквозь помехи.
— Именно поэтому мы покупаем, — ледяным голосом ответил Вольский. — Запомни: когда по улицам течет кровь, нужно покупать недвижимость. А сегодня по России текут реки крови.
Он нажал «отбой».