Доложские записки

Осенью 2010 года президент Путин подписал закон о передаче земли церковным организациям в бессрочное пользование. Наконец-то государевы люди обратили внимание на удручающее положение русских храмов. На следующий год мой знакомый строитель инспектировал состояние церквей Сланцевского района Ленинградской области.

— Мы объехали около десятка храмов, — рассказывал он, — почти все полуразрушенные и запущенные. Но вернулись мы довольные.

— Чем тут можно быть довольным? — опешил я.

— Люди сохранили веру, — услышал я в ответ, — они встречали нас с радостью. Ещё ничего не было сделано, только одни разговоры и ориентировочные планы восстановления, а в глазах людей благодарность: «Наконец-то и о нас вспомнили!» Среди них большинство пенсионеров, молодёжь предпочитает жить в городе. Казалось, ещё десяток лет, и в церковь ходить будет некому. Как тут не вспомнить разговор иностранцев с митрополитом Ювеналием: «Ваши храмы посещают одни старушки. Что вы будете делать, когда они все умрут? Ведь ваша церковь умрёт вместе с ними!» И тогда я отвечал им: «Наши бабушки бессмертны!»

В этот же год меня направили в командировку на восстановление одного такого полуразрушенного храма. Деревенька Заручье на побережье озера Долгое, — оно считается самым чистым в ленинградском регионе, — насчитывала три десятка человек. Село, — прежнее название Доложск, — полностью сожжённое карателями вместе с жителями, восстановили после войны. Каменный храм в честь Успенья Божией Матери, построенный местными крестьянами в 1864 году, фашисты подожгли огнемётами. Сгорела вся церковная утварь и иконы. В начале XXI века церковь представляла собой колокольню и примыкающее к ней здание с двухскатной крышей. Верхняя часть храма не сохранилась. Метрах в пятидесяти от него стояла часовня, её, судя по всему, восстановили совсем недавно.

Сохранился длинный одноэтажный дом, он был построен одновременно с церковью специально для прихожан, живущих в соседних деревнях. В этих местах до революции жило около семи тысяч человек, часть прихожан после всенощного бдения оставались ночевать до утреннего богослужения. Но это я уже потом узнал из истории церкви.

К этому дому я и подошёл. На улице был небольшой мороз, заканчивался ноябрь. Меня не ждали. Пока выясняли, кто я такой, и как попал сюда, прошёл час. Наконец, меня определили жить в келью, — насельник её уехал на три недели по церковным делам. Настоятель храма, — отец Адриан, — взял меня на довольствие и показал фронт работ. Мне предстояло заниматься вычинкой, — менять старые рыхлые кирпичи на новые. Работы было много: если выщербленные кирпичи ещё можно покрыть штукатуркой, то разрушенные временем и погодой, необходимо менять полностью, а во многих местах раны зияли вглубь на 10—20 сантиметров. Снаружи картина ещё плачевнее, особенно на северной стороне. Благодаря работающей котельной, даже по утрам температура внутри храма держалась около 3—6 градусов тепла. БОльшую часть помещения занимали леса.

Единственный отремонтированный и тёплый уголок находился в старом алтаре. В нём и расположили сильно уменьшённый алтарь, остальное место во время службы заполняли немногочисленные прихожане. Игумен Адриан и иеродиакон Антоний организовали церковную общину из девяти человек, они жили в церковном доме. Отец Адриан неженатый священник. В Заручье его отправили служить из Череменецкого монастыря. У всех было своё послушание. Инок Тихон, невысокий и эмоциональный мужчина лет шестидесяти пяти, служил алтарником, он же топил печку в храме и заготавливал дрова. Матушка Мария, — самая старшая в приходе, — исполняла обязанности трапезника. Часто видел, когда она кормила и птиц из окна своей кельи. В эти моменты её лицо становилось ещё светлее. Оно и понятно: птицы довольствуются тем, что есть, в отличие от людей. Матушке Марии помогали по хозяйству двое молодых людей лет тридцати, — Саша и Валя. Впрочем, они помогали и Елене Алексеевне, — эта миловидная женщина лет сорока пяти, несла огородное послушание: выращивала овощи, разводила цветы, увеличивала количество грядок и присматривала за немногочисленной ещё животиной. Самый активный работник, на мой взгляд, Пётр, крепкий мужчина лет пятидесяти. Он занимался починкой всего, что ломалось, техника в его руках будто урчала от удовольствия. Старый трактор, видимо, подаренный или купленный по дешёвке, требовал постоянного ухода. А работа предстояла грандиозная, с которой, судя по всему, игумен Адриан вполне справится. Фамилия у него соответствующая — Проворный. Соседние поля стояли бесхозные, местами заросшие борщевиком. Игумен Адриан по согласованию с местной администрацией взялся распахать часть участков. В планах у него было: высадить на полях капусту, свёклу, картошку и прочие овощи; продолжать восстановительные работы в Успенском храме и построить деревянную церковь у Доложской пещеры, что в трёх километрах от Заручья. Метрах в семидесяти от дома построили деревянное здание для хозяйственных нужд. Отец Адриан когда-то работал печником, потом учился на медика. Он заказал мне уложить фундамент из кирпичей под будущую печку. Он собирался сам её сложить.

Внутренней отделкой в домике занимался Алексей, милиционер в отставке, он иногда приезжал поработать на общину. Алексей любил слушать западный рок в наушниках во время работы. Отец Адриан предостерегал его о тлетворном влиянии рок-музыки, но безуспешно. Все мы считаем себя сформировавшимися личностями, или, как говорят в народе — сами с усами.

Алексей как-то рассказал, что с ним случилось в Санкт-Петербурге:

— Иду я по городу, как всегда, слушаю музыку в наушниках. Вдруг меня кто-то хватает за руки и пытается заломить за спину. Я привычным приёмом освободился и дал отпор. Оказалось, что меня дважды окликали два милиционера, но я не слышал. Возмущённые оказанием сопротивления, стражи закона меня малость побили. Потом всё же отпустили, признав своего.

Отец Адриан с юмором прокомментировал ситуацию:

— Я же тебя предупреждал, чтобы не слушал бесовскую музыку. Вот они тебя через милиционеров и достали.
Мы живо обсудили ситуацию и сошлись во мнении, что никто не виноват. Ни патрульные, ни Алексей. В итоге всё на бесов и свалили.

Я жил какое-то время в келье с Аркадием, молодым человеком, закончившим семинарию. Кроме общих послушаний он служил чтецом. У него хорошо поставленный голос, все слова произносил чётко и понятно. Как-то мне довелось с ним читать на клиросе; отцы Адриан и Антоний уехали на рыбалку, чтобы разнообразить пасхальный стол перед праздником. Аркадий относился к своему послушанию ответственно, несколько раз поправлял меня и требовал читать медленнее. Книжки, которые я привозил каждую неделю из дома, Аркадий «проглатывал» за два дня.

Иеродиакона Антония я видел редко, тот в будние дни постоянно уезжал по церковным делам. Отец Антоний и сотрудник «Пушкинского Дома» опубликовали книгу из статей о подвижнике IXX века Антонии (Бочкове) «Дон Кихот русского монашества».

Насельники общины обедали за одним столом. Когда все приступали к трапезе, отец Адриан открывал книгу священника Ярослав Шипова «Долгота дней». Каждый день он читал по рассказу. В монастырях обычно читают что-нибудь из творений святых отцов. Мирянам, то есть, нам, ближе реальные истории из современной жизни. Тем более, автор книги стал священником в возрасте 45 лет. То есть, уже имел жизненный опыт в миру. Отец Ярослав описывал жизнь обычных людей в Вологодской глубинке, где часто отдыхал. Там его и рукоположили. Особенно привлекали рассказы меня и Петра как вологодских уроженцев.

Приход держал кур и гусей. Их выпускали на улицу уже весной, когда из пригретой солнышком земли вылезала разная мелкая живность. Главой птичьего двора был несомненно Гоша, — крупный гусь, поразительно агрессивный ко всем.
Если обитателей дома он худо-бедно терпел, то соседей терроризировал. Говорят, что гуси перед атакой покачивают головой и шипят. Ерунда! Этот нападал без предупреждения. Он явно думал, что его гусыням угрожает опасность. Местную жительницу он так ущипнул за ногу, что та приходила жаловаться отцу Адриану. Мы с Гошей сразу невзлюбили друг друга. Подходя к дому, я искоса наблюдал за агрессором. Тот смотрел на меня пристально, явно собираясь кинуться в атаку. Увидев, что иду мимо, Гоша, успокоенный, опускал голову к своим червячкам. Я тут же резко поворачивал и быстрым шагом, но не теряя достоинства, подходил к крыльцу. Гоша, спохватившись, нёсся на меня, как угорелый. Да где там! За спиной только слышалось недовольное шипение. Глупая птица. Всё-таки человек умнее. Я пожаловался Петру на неадекватное поведение дворового пахана.

— А ты подпусти его ближе и сожми шею слегка, больше он и не подойдёт, — посоветовал Пётр.

Я представил мысленно ситуацию, и подумав, отклонил совет. Ну как придушу нечаянно птичку? — Вот позора-то будет… Вскоре Гоша устал за мной бегать, но мы наблюдали-таки друг за другом исподлобья.

Я выбрал себе сменный график: неделя рабочая и неделя выходных. В итоге за сезон вплоть до Пасхи набежало около шестидесяти трудовых дней. На вычинке кроме меня работали ещё каменщики с Украины: шестеро из Трускавца и шестеро из Моршин. Это обычная в России практика ещё с советских времён — привлекать гастарбайтеров. Жили они в двух вагончиках. Условия, конечно, не ахти какие хорошие, особенно зимой.

— Дома работы нет, а у всех семьи, надо как-то выживать, — рассказал мне один из самых молодых хохлов.
Те, кто постарше, разбирались в политике, для чего много ума не надо. Достаточно периодически смотреть по ТВ политические шоу. Чем дольше работали украинцы в России, тем легче было с ними общаться. Стоило им уехать домой на 3—4 недели, как возвращались они перепрошитые от просмотра хохлацкого ТВ. В этот период, не меньше недели, с ними разговаривать довольно-таки сложно. Я работал с разными украинцами уже больше десяти лет, и заметил, что восточные сильно недолюбливают селюков, — так они называли жителей Западной Украины. Самые активные из моих новых коллег «топили» за Юлю. То есть, яро поддерживали Юлю Тимошенко. Когда обстановка накалялась, я включал перфоратор, — это помогало сохранить мирное устроение.

За неделю до Нового года все хохлы уехали домой на месяц, и я перебрался в вагончик. Он поделён на две части: в ближней стояла железная печка, обложенная кирпичами без раствора, топчан и стол, над ними висела единственная в помещении, засиженная ещё с лета мухами, лампочка. Электричество ещё не успели подвести. БОльшую часть вагончика, — я занавесил её покрывалами, — занимали три двухъярусные кровати. В конце рабочего дня я приносил к печке две охапки дров и шёл на вечерню в церковь. После ужина растапливал печку, и вскоре отблески пламени освещали мои уютные апартаменты. Кирпичи быстро раскалялись, становилось жарко, я раздевался, и с книжкой в руках проводил остальное время, лёжа на топчане. Правда, было темновато, поэтому в изголовье ставил две зажжённые свечки. Поленья завораживающе потрескивали, отблески пламени отплясывали на страницах книги, я погружался в чарующе—мистическую атмосферу времён наших предков, когда они при свете лучины читали по складам Священное Писание.

«Раскалились кирпичи,

Дым кругом и пламень.

Ты варись, варись в печи,

Философский камень».

Просыпался ночью от холода, в печке ещё тлели уголья, я загружал в неё вторую охапку дров, их хватало до утра. После крещенских праздников вернулись украинцы, и я снова занял свободную келью в доме. Последние три дня пред Пасхой весь приход занимался благоустройством территории. В конце командировки мне довелось сходить к Доложской пещере, до неё без мала три километра. День выпал на субботу, в праздник Похвалы Пресвятой Богородицы.

Успенская церковь с часовней на берегу речки Долгой построены в 1908 году по проекту архитектора Н. Н. Никонова. Для строительства изготовлены кирпичи с клеймом П.Д.У.Ц. (Пещерская Должская Успенская Церковь). Крестный ход к ней до революции собирал около двадцати тысяч человек. В 50-е годы XX века храм разобран на кирпичи. От него остался один фундамент, сохранилась гранитная набережная и сама пещера. Общая протяжённость подземных переходов составляет больше двадцати метров. В пещере целебный родник, пробивающийся из-под песка. В преданиях сказано, что в пещере подвизался когда-то неизвестный отшельник, предположительно монах из Александро-Невской Лавры. Главная святыня Доложского урочища — камень-следовик на дне речки. По преданию, местные жители видели здесь Богородицу, примерно в 1750 году. Переходя реку Долгую, Богородица ступила на камень, и там остался отпечаток Её правой ноги, направленный против течения. Каждый крестный ход православные христиане спускались в речку постоять на камне.

Камней-следовиков в мире достаточно много. Но про доложский след в народе говорят, что стопа любого паломника совпадает с отпечатком ноги Богородицы. Так это или нет, каждый решает сам. Основанием для такого мнения служат другие нарушения физических законов, где камень «подстраивается» под размеры человеческого тела.

На Западной Украине под Свято-Успенской Почаевской Лаврой находится Пещерный храм с пещеркой. В ней молился преподобный Иов Почаевский. Туда ведёт узкий трёхметровый тоннель, шириной в два кулака. Проползают туда все, но некоторые не с первого раза, независимо от комплекции. Есть много свидетельств, как полные люди сразу проползали внутрь, а худенькие застревали. В народе существует мнение, что преподобный Иов испытывает людей с нераскаянными грехами. Некий священник писал о случае, когда перепуганная женщина, застрявшая в тоннеле, стала в голос исповедовать свои грехи.

Такое же нарушение законов физики описали монахини Самтаврийского монастыря в Грузии. Архимандрит Гавриил (Годердзи Угребадзе, †1994), жил в башне царя Мириана, построенной в  IV веке. Там не было ни окон, ни потолка, зато стоял ветхий полуразвалившийся рояль. Его занёс, перекрестив, сам Габриэл, — так он себя называл. Дверь в башню очень узкая, после кончины преподобного рояль смогли вынести только в разобранном виде. Молодые насельницы монастыря не могли понять, как отец Габриэл смог занести в башню рояль. Одна из них пошутила: «Не иначе сначала занесли рояль, потом построили башню».

Церковь относится к чудесам осторожно, и даже существует процедура изучения подлинности святынь. Ибо слишком эмоциональные христиане видят чудеса там, где их нет. Подход к ним определён давно: их божественность является предметом личной веры человека, а ещё вернее — личного опыта. При рассказах о чудесах со стороны рекомендуют старое афонское правило: не принимать и не отвергать. Главная ценность чудес в том, что они меняют человека и делают ближе к Богу.

С того посещения Доложского урочища праздник Похвалы Пресвятой Богородицы для меня стал особенным. Наверное, каждый человек может вспомнить несколько случаев в своей жизни, которые иначе как чудесными совпадениями не назовёшь. В Успенском храме села Заручье три придела: Успенья Богородицы, Михаила Архангела и придел равноапостольных Константина и Елены. Через год, в праздник Похвалы Пресвятой Богородицы, меня позвали на молебен в Константино-Еленинский монастырь, что в пятидесяти километрах от Санкт-Петербурга.

Добирался туда я на маршрутке в течение часа. Свойства человеческой памяти меня не перестают удивлять. В тот раз всю дорогу я почему-то вспоминал своего отца Александра Васильевича († 1974), он несколько раз словно напоминал или предупреждал о чём-то. Я вышел на остановке в селе Ленинское, напротив монастыря. Народ прогуливался по территории, стоял лёгкий морозец, под ногами похрустывал снег. Только теперь узнал, что молебен будет проводиться перед началом строительства нового храма. Два года назад, на праздник Рождества Христова, прихожане зафиксировали луч света из туманных облаков. Он словно спускался под небольшим углом на площадку между храмом в честь равноапостольных Константина и Елены и Никольской церковью.

На этом месте и решили возвести церковь в честь Похвалы Пресвятой Богородицы. Во время молебна мы придерживали трёхметровый деревянной крест, поставив его на брусчатку. Вдруг меня охватило какое-то мистическое озарение. Мой отец родился 27 сентября, на Воздвижение Креста Господня. Строительство длилось около двух лет, первая литургия прошла на Рождество Христово 2015 года.

Патриарх Кирилл освящал наш новый храм в канун праздника Преображения Господня. Моя мама Анна Ивановна родилась 19 августа, на Преображение. Это небольшая часть совпадений в моей жизни, и они всё прибывают. Я проработал в монастыре пять сезонов, но это уже другая история.