Не своей дорогой пошёл, внучек!

ЧАСТЬ 2
Глава 2

Зимой, сидя в своём офисе, я перебирал в голове недавние события осенних дней 2023 года, склеившие, словно две половинки случайно разорванного листа бумаги, нашу с Ладой долгую и, не буду кривить душой, счастливую и практически безоблачную жизнь. День бракосочетания в ЗАГСе, с волнением ожидаемый нами и пришедшийся на ту же дату, что и такое же событие, связавшее наши с Ладой судьбы шестнадцать лет назад, лишний раз убеждал, – это не было случайностью, причём, оба этих дня-тёзки оказались, словно близнецы, сходными и по погоде: на улице и тогда, и нынче лежал устойчивый снежный наст, не собиравшийся таять до весны, а в ЗАГСе знакомая обстановка, не изменившаяся со времени нашего первого визита туда, усиливала, словно бы от резонанса, ощущение значимости события. Невидимая сила подправила жизненные траектории любящих друг друга немолодых людей сообразно своему замыслу, чему, впрочем, мы были только рады.
Что-то аналогичное по своей судьбоносности не раз происходило у меня в жизни, о чём я отмечал про себя, как о некоем дежа вю, – точно так и сейчас среди событий прошлого, всё ещё покрытых непрозрачной, словно облачный покров,  временной пеленой, проглянули несколько первых дней из моей, когда-то давно начавшейся трудовой жизни.

Фёдор Григорьевич, получив в своё распоряжение молодых специалистов, сходу начал демонстрировать себя по отношению к нам как начальник, заметив по пути из кабинета Кирилла Леонтьевича,  что ему давно обещали помощь с кадрами. Заведя нас в бытовку, в которой в это время находилась встретившая нас на входе в здание лаборатории женщина, он представил её как старшего лаборанта и, назвав Ниной Васильевной, попросил выдать нам халаты. Облачившись в них, мы стали похожи на врачебный персонал поликлиники. После этого Фёдор Григорьевич повёл нас в так называемый экспериментальный зал, в центре которого размещался огромный, выше человеческого роста, аппарат, похожий на толстого, диаметром больше двух метров, паука. Его устройство представляло собой композицию в авангардном стиле, состоящую из нескольких блоков трансформаторного железа, образующих ноги паука, витков толстых проводов,  претендующих на то, чтобы быть телом гигантского насекомого, белой фарфоровой камеры в форме эллипсоида вращения, напоминающей паучью рубашку, наброшенную на его тело, и небольшого прибора, стоящего наверху этого аппарата, по логике вещей, служащего пауку в качестве головы. Две стрелочные шкалы на панели прибора казались глазами, которые внимательно следили за всем, что творилось вокруг.
Рядом с бетатроном копался с каким-то механизмом сотрудник лаборатории. Представив его как старшего инженера Блинова Александра Александровича, Фёдор Григорьевич передал меня в его ведение, а сам подвёл Сергея, Ефима и Толика к бетатрону с противоположной от меня стороны. Судя по командам Фёдора Григорьевича и звуку гаечных ключей, соприкасавшихся с гайками и головками болтов, они занялись демонтажом какого-то блока.
Александр Александрович представился как Саша. Он рассказал мне, что в настоящий момент бетатрон разобран, и все занимаются его профилактикой после трёхлетнего периода, куда вошли сборка и настройка бетатрона, а также попытки начать его эксплуатацию.
– Узлов в бетатроне много, а сотрудников для приведения их в порядок не хватает, – заметил Саша, – но теперь, с появлением подмоги, профилактика должна ускориться, – оптимистично закончил он
. Спросив, имел ли я дело с приборами, и получив отрицательный ответ, Саша поручил мне заниматься форвакуумным насосом, а сам подставил лесенку к бетатрону и снял с него тот самый прибор, который представился мне головой паука. Обезглавленный паук возвышался надо мной, пока я до самого вечера занимался разборкой насоса, промывкой его деталей и последующей сборкой под неослабным контролем Саши. Ближе к концу рабочего дня плод моего труда был водружён на подставку, сваренную из металлических уголков, и подключён к ускорительной камере, которой оказалась та самая белая фарфоровая рубашка на теле паука-бетатрона.
Я вздрогнул, когда голос из динамика, установленного в зале, позвал моих друзей и меня на выход. В коридоре, перед дверью в кабинет начальника лаборатории, стоял Фёдор Григорьевич и указывал нам на дверь, расположенную на противоположной стороне коридора, чуть дальше по проходу.
– В этой комнате будут ваши рабочие места, – сказал он, чем приятно удивил.
Я думал, что моё рабочее место находится там, где только что пришлось провести полдня. Отнюдь. Но зайти в указанную Фёдором Григорьевичем комнату помешало то обстоятельство, что мои руки были грязными после работы с насосом и, сообразив, что их нужно вымыть, я отправился на поиски умывальника, а вернувшись, обнаружил в комнате своих друзей, обустраивающихся за столами: Сергей и Толик выбрали рабочие места в глубине комнаты, а Ефиму приглянулся стол у окна, удачно выходящего на лесной массив. Хотя наше здание было вкопано вровень с землей, это окно располагалось на стене здания, оказавшейся на краю небольшого оврага. Порадовавшись тому, что буду работать не в подвале, а в комнате с солнечным освещением, я также принял к сведению, что единственный, никем пока не занятый, стол оказался всего в двух шагах от входной двери, и мне оставалось только решить – как за него сесть – лицом или спиной к двери. Я выбрал второй вариант.
Стол был старым, много повидавшим на своем веку. Возраст его, судя по стилю и обшарпанности, был порядка двадцати лет. Мои друзья размещали на своих столах писчие принадлежности и календари. Столешницы их, таких же старых, как мой, столов украшали блестящие прозрачные листы плексигласа. На мой вопрос об источнике этого богатства мне подсказали, что Нина Васильевна, заведующая складом лаборатории, ждёт меня, чтобы одарить такими же орудиями труда. Получив у неё лист плексигласа и весь нехитрый набор канцелярских принадлежностей, я едва успел положить всё это на стол – в это время сотрудники лаборатории, находившиеся в комнате, как по команде встали и направились мимо меня в коридор и далее к выходу из здания – на больших часах на стене комнаты стрелки показывали 17-00, что означало конец рабочего дня. Я пошёл вслед за ними.
Оказавшись на свежем воздухе, мы быстро дошли до автобусной остановки и уже через десять минут были доставлены местным автобусом до проходной. Тёплый майский ветерок, проникавший в открытые окна автобуса, ласкал мне руки, а вечернее солнце обещало достаточно быстро покрыть их загаром.
Утро следующего дня одарило меня приподнятым настроением – на автомате позавтракав и пройдя через проходную, далее я доехал до «62-ой», как сокращенно называли остановку автобуса около нашего отдела. Наслаждаясь утренним лесным воздухом, я не спеша шёл по дорожке к лаборатории. Чуть раньше, по дороге на работу, из окна автобуса я видел идущих пешком по одному или вдвоём-втроём сотрудников нашей лаборатории, которых мы обгоняли. Сейчас кое-кто из них уже подходил к «62-ой» и сворачивал на дорожку.
Вчера это было ещё в новинку, а сегодня я уже более, чем явственно, ощущал то, что в самом деле являюсь инженером и членом коллектива, имею свой стол и отношение к вполне определенной области деятельности. Надо сказать, что в период учёбы я иногда задумывался о будущей работе, но, не представляя себе это в конкретных деталях, обычно начинал волноваться. Лучшим способом пресечь это настроение было переключиться на что-нибудь конкретное, например, взять в руки конспект лекций, заодно вскипятив воду и заварив чай.
Зайдя в комнату, где размещался мой стол, я скинул пиджак, надел халат и отправился в экспериментальный зал для того, чтобы получить новое задание на сегодняшний день от Сан Саныча, как уважительно про себя я стал именовать Сашу Блинова, который представлялся мне вполне приемлемой фигурой в качестве моего непосредственного руководителя. Но как только я вышел из комнаты, то увидел Сан Саныча, буквально несущегося навстречу мне.
– Шеф всех срочно собирает! – бросил он мне, и мы вдвоём направились в кабинет начальника лаборатории, столкнувшись в дверях с Фёдором Григорьевичем, который гневно посмотрел на нас. От него пахнуло дымком, словно он только что сидел у костра, и его одежда пропиталась едким запахом.
С интересом глядя на происходящее, я понял, что случилось нечто неординарное, но то, что я окажусь в центре события и, тем более, выступлю в роли его закопёрщика, мне и в голову не могло прийти. В кабинете Кирилла Леонтьевича собрался весь состав лаборатории. Шеф, с лицом красного цвета, можно сказать, рвал и металл. Смысл его резких фраз и вопросов, обращённых к Фёдору Григорьевичу, сводился к тому, что срываются сроки какого-то графика. Глянув на Сан Саныча, Кирилл Леонтьевич заговорил о том, что в который раз собирался повысить его до ведущего инженера, но тот снова сам себе ставит подножку. Сан Саныч начал подбирать слова в своё оправдание, а я понял, что, по логике вещей, следующим, низвергаемым с высот профессионализма, должен быть я, хотя до меня пока ещё не доходило – чем я смог отличиться в первый же день работы. Под ложечкой, тем не менее, уже сосало.
– Ты понимаешь, что наделал? –  Кирилл Леонтьевич посмотрел на меня уже не пытливым заинтересованным взглядом, как вчера, а, полный гнева, излучал неистовый поток энергии, пронзающей насквозь, как рентгеновский пучок.
Я ничего не понимал. Разъяснил произошедшее Фёдор Григорьевич, который сегодня утром, придя раньше всех на работу, включил собранный мною накануне форвакуумный насос для откачки воздуха из ускорительной камеры бетатрона. Через десяток минут, убедившись в том, что воздух не откачивается, он подошёл к бетатрону и увидел, что из насоса вытекает масло. Рядом с бетатроном валялась деталь от клапана насоса, которую я не вставил  вчера в нужное место, в результате чего насос, вместо того, чтобы откачивать воздух из ускорительной камеры, стал закачивать туда масло. Оно, к тому же, попало на раскаленную спираль плитки, на которой Фёдор Григорьевич прокаливал парочку мишеней бетатрона, и воспламенилось, наполнив  экспериментальный зал едким дымом.
– Нина Васильевна, выйди пожалуйста! – попросил шеф единственную, находящуюся в его кабинете, женщину.
Опуская приличествующий произошедшему поток слов, можно было понять возмущение шефа – с треском рушились его надежды на то, что запускаемый, в который раз, бетатрон наконец-таки заработает и позволит поставить важный эксперимент, который послужит хоть каким-то оправданием затраченных государством средств в рамках перспективной тематики.
Словно проекция раскрасневшегося лица Кирилла Леонтьевича, на висящем за его спиной плакате пылал в ночном небе астероид, мчащийся в созвездии Большой Медведицы. Судя по всему, каким-то образом космический болид оказался сопричастным тому гневу, который клокотал в начальнике лаборатории.
– Свободны! – рявкнул шеф.
Все стали выходить из его кабинета. Я пошёл было в компании получившего головомойку Сан Саныча по направлению в экспериментальный зал.
«Не имей красивой жены, не имей белой лошади и не имей дело с вакуумом!» – так напутствовал нас преподаватель дозиметрии Александр Васильевич Пушкин на выпускном институтском вечере, – посетовал я Сан Санычу.
В этот момент на моё плечо неожиданно опустилась ладонь Фёдора Григорьевича.
– Александр Александрович, твоему клоуну вход в экспериментальный зал категорически воспрещён! – сказал он, не назвав меня по имени и не удостоив своим взглядом. – Выкручивайся сам –смешное кино нам не заказывали!
Развернувшись, я отправился в комнату, где со вчерашнего дня стоял мой стол и где мне предстояло провести минимум три года обязательной отработки по месту распределения, а зайдя в неё, включил электрический чайник и сел за стол. Стопкой на нём лежали календарь, пара блокнотов, пачка писчей бумаги и липучки для закладок, а рядом красовалась горка канцелярских принадлежностей. Насыпав в кружку прихваченную из дома заварку и залив её кипятком, я стал ждать, когда вода окрасится в коричневый цвет.
По мере заваривания чая у меня возникло ощущение, что я, блуждающий по жизненном лабиринту, вчера свернул в коридор, не предназначенный мне судьбой.  Едва продвинувшись по нему, я натолкнулся на преграду, и мне в достаточно жёсткой форме предложили вернуться на исходную позицию. Похожие передряги, по ощущениям, со мной уже происходили в школьные годы, когда девушка, которую я два года робко обхаживал, выбрала для прогулки по вечернему полумраку загородной природы не меня, а моего более расторопного товарища. В таком же раздрае чувств я оказался и в другой раз, когда не поступил в Московский физико-технический институт, аббревиатура которого, вписанная в осциллографическую развертку сигнала после всплеска и возврата в исходное состояние, как символ моей мечты, сопровождала меня в старших классах. Задумавшись, я мог многократно выводить её подвернувшимся под руку пишущим средством, а когда видел эту эмблему в журналах, то радовался, как при встрече с хорошим знакомым. И сейчас, по прошествии шести лет после моей попытки поступить в этот вуз, я неосознанно рисовал его эмблему на листке бумаги.
– Чем это так отметился долгопрудненский институт в вашей судьбе, Глеб Борисович? – спросил меня вошедший в комнату начальник лаборатории. Сделав два шага от входной двери, он тут же оказался за моей спиной и должен был как-то себя обозначить. Мне пришлось повернуться к нему и встать, как учили при разговоре с женщинами, со старшими или с начальством.
– Имел честь поступать туда в семидесятом году. Письменные –  математику и физику – сдал успешно, а вот с устной математикой вышел конфуз, к тому же на обратном пути из Москвы с самолётом случилась авария. Как позже сказала моя бабушка: «Не своей дорогой пошёл, внучек! Цель одна, а путей к ней много, – вся жизнь может уйти на поиск того, который тебе предназначен».
– Похоже, что и на этот раз вам поручили работу, для вас не предназначенную, – задумчиво подытожил мои размышления Кирилл Леонтьевич и, подсев к моему столу, попросил: – Налейте, Глеб Борисович, и мне чаю, – при этом он указал на чистые чашки, стоявшие на подносе в застеклённом шкафу.
Раньше, судя по всему, в этой комнате он не раз пил чай с сотрудниками,  стол одного из которых теперь занимал я.
– Этот бетатрон, – задумчиво произнёс он, – моя кандидатская диссертация. В поисках места его применения и оправдания расходов на разработку, руководство института, того самого, который вы окончили, вышло на НТЦ. Понятно, что без меня он бы здесь не заработал, поэтому моему сектору, в котором работали Фёдор Григорьевич, Александр Александрович и Геннадий Андреевич – он сейчас в командировке, предложили переехать вместе с бетатроном. Квартиры мои сотрудники выбирали любые, в только что построенных домах, и зарплатой нас не обидели – так что мы не раздумывали.
Качая утвердительно головой, точно соглашаясь с тем, что в своё время им был сделан правильный выбор, и, судя по всему, мысленно представляя что-то важное из недавних событий,  Кирилл Леонтьевич пил чай маленькими глотками. Потом, словно вдруг вспомнив обо мне и необходимости ввести меня в курс каких-то важных, с его точки зрения, вопросов, он продолжил:
– Энергия у бетатрона сумасшедшая, это вам не рентгеновский аппарат, так что и гараж, если надо, можно запросто просветить и сказать, что в нём стоит! Три года, данные нам для запуска этой машины и
демонстрации её применения истекают, а результата нет. Капризничает бетатрон в промышленных условиях. Наука здесь никого не интересует  – нужен практический результат. Будет результат – я свою кандидатскую перелицую и с актом внедрения смогу защитить как докторскую.
Слушая Кирилла Леонтьевича, я постепенно приходил к выводу относительно того, что моё неудачное приложение сил к оживлению бетатрона не является тем обстоятельством, которое напрочь перечеркнуло плоды трёхлетнего труда лаборатории.
– Кто нам мешает – тот нам поможет? – Фёдор Григорьевич, которого я, обидевшись, низвёл в своей табели рангов до Фёдора, заглянул к нам в комнату и, увидев, что в комнате никого, кроме нас с Кириллом Леонтьевичем, нет,  продолжил:
– Это я вот к чему: мне теперь месяц не вылезти из экспериментального зала, после происшествия с насосом, а вам, Кирилл Леонтьевич, предстоит хождение по высоким кабинетам, где решается вопрос финансирования наших работ на следующий этап, – так, может быть Глеб Борисович подключится к злосчастному отчёту по завершающейся теме?
Судя по всему, я присутствовал при продолжении разговора Кирилла Леонтьевича и Фёдора, начатого без меня. Не трудно было догадаться, что при отсутствии практических результатов никто из них не хотел связываться с написанием отчёта, который задокументирует провальную работу. А вспоминая наш разговор с Фёдором в моей альма-матер, когда он, опоздав на распределение, вынужден был довольствоваться кандидатурой единственного нераспределённого выпускника кафедры, я понял, что прежнее его уныние относительно моей специализации, связанной с математическим моделированием радиационных процессов, сменилось осторожным оптимизмом.
– Кирилл Леонтьевич, сегодня Глеб Борисович  – единственный в лаборатории, кто может быстро сделать расчёты для нашего бетатрона, – надавил Фёдор на шефа. –  Именно такого плана молодого специалиста я и искал на распределении, – добавил он многозначительно.
– Действительно, пока Глеб Борисович сидит за письменным столом, от него – никакого вреда для лаборатории, – начал  Кирилл Леонтьевич. – Про пользу пока трудно что-либо сказать, но то, что тебя, Фёдор Григорьевич, удастся освободить от написания отчёта для того, чтобы твоя душа слилась с телом строптивого бетатрона и научила его правильно дышать, выдавая на гора пучок тормозного излучения, – это однозначно! – в высоком штиле подытожил начальник лаборатории. – Только не надо называть отчёт злосчастным!
На этом совещание в нашей комнате было закончено. Шеф поблагодарил за чай, как будто этот напиток был целью его визита, и вышел.
Фёдор внимательно посмотрел на меня и, как бы извиняясь за то, что намедне назвал меня клоуном, сказал:
– Вот видите, Глеб Борисович, получается, что я не ошибся в выборе вас при распределении на факультете. Так что – логарифмическую линейку вам в руки!
– А я думал, что вы предложите мне брёвнышки таскать, как в цирковой репризе Юрия Никулина, – вокруг нашего здания, после его строительства, их немало валяется, – дерзко ответил я, давая понять, что, прицельные словесные удары Фёдора, носящие личностный характер, не останутся без ответа, а также понимая, что большего наказания, чем написание отчёта, уже не последует. Ситуация была в моих руках, и только от меня зависело – чем всё закончится.
Фёдор вышел, а я подумал, что до сих пор только два раза я был наказан: в детском заду, за разбитое стекло, – воспитателем, и дома – мамой, за то, что скрыл плохую оценку, полученную в школе, – в обоих случаях меня поставили в угол. Но чтобы в качестве наказания выбрать написание научно-технического отчёта – это озадачивало и привносило в мысли некоторое беспокойство, поскольку не было понятно – насколько тяжёл этот труд.
 Появившись минут через пятнадцать, Фёдор избавился от ноши – большой  стопы бумаги, технических паспортов на приборы и инструкций по эксплуатации, в буквальном смысле бросив всё это мне на стол. Поверх бумажного Монблана красовалось техническое задание по теме. Завершить её следовало отчётом, написание которого поручалось мне.
– Я уже написал раздел «Устройство и работа бетатрона», – сообщил Фёдор. – Вам, Глеб Борисович, осталось обосновать, что с его помощью мы можем рассматривать внутренности любого объекта, размером до нескольких метров.
– Сколько у меня времени? – спросил я.
– Месяц, – ответил Фёдор. – Как раз за это время мы запустим бетатрон и просветим какой-нибудь агрегат – его фото как нельзя лучше сопроводит отчёт. Ваши формулы и графики,  конечно, никто разглядывать не будет, но они придадут отчёту научность. Так что – за работу!

У моих друзей первые дни работы сложились куда удачнее – они сразу нашли общий язык с Фёдором, который едва успевал поручать им мелкие работы по доводке узлов бетатрона. Около этого паука-монстра появились столы, за которыми с утра до вечера Сергей, Ефим и Толик возились с железом.
Над столом Сергея поднималось облако дыма от плавящейся канифоли – он оказался в своей привычной обстановке: в руках – паяльник, расплавленное олово поблескивало, а потом, подхваченное горячим жалом паяльника, скатывалось в место соединения зачищенных медных проводов и контактов радиодеталей.
Ефим занимался заменой отработанного трансформаторного масла, объём которого в бетатроне составлял никак не меньше кубометра. Взаимодействие со снабженцами и транспортниками НТЦ наполняло его рабочий день особым колоритом и обогащало местным фольклором.
Толик, обладая недюжинной силой, оказался как нельзя более кстати при монтаже тяжеленных деталей и узлов, соревнуясь в сноровке с двумя талями, свисающие цепи которых придавали романтический ореол обстановке, в которой бетатрон превращался из паука в фантастический корабль, пришвартовавшийся у причала. То, что Толик, как и Ефим, по специальности был физиком-теоретиком в области ядерных технологий, казалось, было с радостью забыто. Работа напоминала им стройотряд, в котором был проведён не один сезон.
В комнате, ставшей моим постоянным местом работы, трое моих друзей появлялись утром и вечером, – соответственно, чтобы сначала переоблачиться в белые халаты, а затем снять их, повесив в шифоньер, и направиться по домам. Халаты в течение недели становились всё более и более загрязненными пятнами трансформаторного масла, ржавчины и другой природы происхождения. В понедельник сотрудники обычно относили халаты Нине Васильевне, а она выдавала чистые. Поскольку у меня не было возможности испачкать халат, я обменивал его реже.
Плоды труда моих друзей были зримыми, о чём постоянно говорилось на пятиминутках, которые ежедневно проводил Кирилл Леонтьевич. Обо мне все забыли, купаясь в лучах славы по поводу протестированного и запущенного в работу очередного блока бетатрона. Для поддержания психологического климата в лаборатории в мою сторону изредка отпускались шутки, акцент в которых делался на чистом халате, который я безрезультатно стараюсь загрязнить, оставаясь сверхурочно на работе. Последнее обстоятельство было связано с тем, что жена с годовалой дочерью до сих пор жили у тёщи, рассчитывая перебраться ко мне по мере того, как удастся получить комнату в общежитии и обустроить её. Поскольку эта задача решалась из рук вон плохо, и мне пока приходилось жить в общежитии, в комнате с ещё двумя молодыми специалистами, возвращаться с работы вместе со всеми не хотелось, и я трудился допоздна, благо столовая в НТЦ работала круглосуточно.
Никогда и нигде не работая на постоянной основе, – сравнивать было не с чем, – я принимал шутливое и иногда насмешливое отношение сотрудников ко мне как должное, имея в виду урон, нанесённый мною лаборатории в первый день трудовой биографии молодого специалиста. С лёгкой руки Федора ко мне приклеилось прозвище «клоун», которым меня именовали за глаза.
Впитав правила, установленные в лаборатории и предписывающие почитать начальника, как отца родного, и соблюдать трудовой распорядок, установленный им раз и навсегда, я не выходил за рамки этого регламента. А он, в частности, включал обязанность проводить по понедельникам полдня в библиотеке, знакомясь с новыми поступлениями, чтобы после отчитаться о том, что из почерпнутой информации является значимым для нашей лаборатории. Шутки, которые сопровождали мои сообщения на лабораторных коллоквиумах, проводимых по четвергам,  при моём безропотном их проглатывании, становились ещё одной традицией лаборатории, против которой Кирилл Леонтьевич ничего не имел против.
Порученный мне для написания отчёт становился бездонным источником поводов и причин для подначек. Мои друзья, с которыми я попал в лабораторию, советовали в качестве эпиграфа к отчёту взять слова Александра Сергеевича Пушкина: «О, сколько нам открытий чудных готовят просвещенья дух, и опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг, и случай, бог изобретатель!»
Приехавший из командировки Геннадий Андреевич предложил мне дословно переписать состоявшую из трёх увесистых томов инструкцию по эксплуатации бетатрона, тем самым внеся неоспоримый вклад в науку. Его идею, по-видимому, попытался реализовать Фёдор, аккуратно передрав для отчёта несколько разделов этой самой инструкции. Мысленно поблагодарив его за этот рутинный труд, я обратился к техническому заданию на научно-исследовательскую и опытно-конструкторскую разработку, сокращенно – НИОКР, с лаконичным названием «Кино». Это слово произвело на меня впечатление. Оно никогда не произносилось сотрудниками лаборатории вслух, разве что недвусмысленно подсказывало мне природу фразы «кина не будет», громко сказанную Фёдором начальнику лаборатории и услышанную мною перед тем, как я зашёл в его кабинет для разбора полётов, связанных с задымлением в экспериментальном зале.
Действительно, подумал я, а ведь Фёдор был единственным сотрудником лаборатории, кроме её начальника, допущенным к вопросам тематики, поэтому употребление слова «кино» в разговоре со всеми остальными сотрудниками категорически исключалось. Приятно было сознавать, что я неожиданно оказался третьим по счёту, включённым в иерархию столпов лаборатории. Вынужденно доверив мне прикоснуться к святая святых – информации о том, в чём, собственно, заключается источник жизни лаборатории,  начальство, как я стал именовать тандем Кирилла Леонтьевича и Фёдора, фактически доверило мне проникнуться вопросом продления этой жизни.
По мере знакомства с техническим заданием по теме «Кино», не трудно было догадаться, что в этом слове заключался весь смысл выбора бетатрона в качестве источника проникающего излучения для просвечивания  значительных по размеру объектов. В отличие от рентгеновских аппаратов, бетатрон работал в импульсном, а не в постоянном, говоря простыми словами, режиме. Уподобясь древнему метательному орудию – праще, он раскручивал электроны на орбите с помощью электромагнитного поля, ускоряя их до нужной энергии, а потом сбрасывал на мишень, из которой электроны, в процессе торможения и потери своей энергии при столкновении с атомами мишени, можно сказать, выбивали из последней весь её дух или, говоря техническим языком, так называемое тормозное излучение. Частота следующих друг за другом актов сброса электронов на мишень составляла несколько десятков в секунду, что было несколько больше двадцати четырёх кадров в секунду, обеспечивающих иллюзию непрерывного, то есть не мелькающего, изображения при демонстрации фильмов в кинотеатре. Понятно, что с помощью бетатрона можно было снимать кино через стенку, когда объект наблюдения загорожен ею по естественным причинам или в силу возможных неприятностей, которые он может доставить любопытным киношникам.
На этом иллюзия захватывающего дух вестерна заканчивалась. Практика лабораторных работ в институте позволила мне, можно сказать, прочувствовать природу рентгеновского излучения и всё то, что можно от него ожидать при прохождении через любые материалы, будь то благородный газ криптон или обыкновенный свинец. Но чего ждать от тормозного излучения бетатрона, которое, будучи на порядок энергичнее рентгеновского излучения, практически не ослабляется на небольших толщинах, например при гипотетическом просвечивании грудной клетки в рентгеновском кабинете, привычно называемом флюорографией, а кроме того, во многом иначе взаимодействует с материалом, через который проходит. Специалисты понимают, что кроме фотоэффекта и эффекта Комптона, здесь начинает работать, так называемый, эффект пар, учёт которого носит определяющее значение.
Я пожалел, что не попал в лабораторию, где эксплуатировались рентгеновские аппараты. Ведь её начальник Юрий Валерьянович, с которым я случайно познакомился в отделе кадров, пытался переманить меня к себе, и я уже чуть было не согласился. Но эти переговоры жёстко пресёк мой нынешний начальник, которому кто-то из сотрудников отдела кадров позвонил и предложил поделиться с коллегой молодым специалистом, имея в виду меня.
Моё настроение, тем не менее, приподнималось день ото дня: с одной стороны, до крайнего срока, когда нужно было сдать рукопись отчёта в машбюро, оставалось ещё  достаточно времени, чтобы позволить себе оглядеться по сторонам, адаптироваться к новой для меня обстановке и вникнуть в проблемы лаборатории, а с другой, знакомство с результатами деятельности лаборатории за прошедшие три года, когда делались попытки получить хотя бы отдельные кадры будущего кино, наполняло меня тревогой из-за того, что возникало стойкое ощущение противодействия некоей непонятной силы, которая обнуляла результаты кипучей организационной деятельности начальника лаборатории и стараний её сотрудников. Тем не менее, написание отчёта тронулось с мёртвой точки, когда я спросил у постоянно присутствующего в комнате, но не вмешивающегося ни во что, второго, после Кирилла Леонтьевича, остепененного сотрудника лаборатории Зеемана Ильяса Давидовича, – не мог бы он сказать что-либо об энергии бетатрона, поскольку мне нужно было зацепиться за её значение, чтобы начать расчёты? В ответ на мою  просьбу он достал из стола папку и передал её мне.
– Посмотрите, Глеб Борисович, здесь есть кое-какие данные по характеристикам излучения ускорителей из журнальных статей, ещё – мои расчёты, может быть что-то и пригодится, – сказал он. – Насколько я знаю, измерением спектра излучения нашего бетатрона никто не занимался – было не до того, поэтому советую воспользоваться общими соображениями, ведь известно, что максимум спектра приходится на энергию, составляющую десять-двадцать процентов от максимальной энергии, а форма спектра – ниспадающая, названа по фамилии учёного Шиффа.
Полистав содержимое папки, я нашёл то, что мне было нужно, и проникся к Ильясу Давидовичу искренней благодарностью. Надо сказать, что он оказался добрейшей души человеком, которого в качестве источника информации по физике радиационных процессов мне, как бы между прочим, рекомендовал начальник лаборатории, с улыбкой отметив, что я смогу убедиться в том, что он оправдывает своё имя, означающее «приходящий на помощь»; для этого мне следовало угадать лишь момент времени, когда Ильяс Давидович выходит из сонного состояния, в котором почти весь день пребывает. Думаю, что эта вольность негласно дарована Ильясу Давидовичу за какие-то заслуги и, судя по всему, она же являлась причиной того, почему написание отчёта не было поручено ему.
Ильяс Давидович занимал должность старшего научного сотрудника, но не был руководителем группы. Он являлся примером реликтового состояния руководителя подразделения – группы, лаборатории или отдела, в которое переходят в случае, если возглавляемый коллектив не оправдывает надежд руководства НТЦ. Как источник справочной информации, Ильяс Давидович оставался весьма полезным сотрудником, готовым поведать о предыдущем этапе жизни лаборатории, когда под его руководством и с другим составом была сделана неудачная попытка достигнуть тот результат, на который лаборатория нацелена и сегодня, но другими средствами.
Мне постепенно становилось понятным будущее нынешнего начальника лаборатории, Кирилла Леонтьевича, в случае, если тема, по которой я пишу отчёт, окажется безрезультатной. Он, так же, как и Ильяс Давидович, займет старый стол в одной из комнат нашего здания и станет справочным пособием для нового коллектива. Понятно, что и мне в этом случае придётся освободить свой стол – его займёт инженер иного профиля, надежда, если не человечества, то хотя бы очередного руководителя и сотрудников его лаборатории.
Чуть позже, когда я освоился в НТЦ, то понял, что в его библиотеке можно узнать достаточно много о научной деятельности любого сотрудника, представившего к защите диссертацию или защитившего её. Этот труд, содержащий информацию об истории вопроса, рассматриваемого автором, можно, образно говоря, считать неким приключенческим вестерном, увлекательно повествующим о том, как его предшественники вгрызались в глыбу гранита знаний, а также без всякой утайки, ярко и наглядно, показывающим – в чём, собственно, состоит личный вклад диссертанта в научную и практическую составляющую этого процесса.
Из кандидатской диссертации Ильяса Давидовича, которую я полистал в очередной понедельник, проведённый мною в библиотеке, следовало, что он решал ту же задачу, что сейчас стоит перед лабораторией. В своей работе он сделал ставку на изотопы и показал, что с их помощью неплохо получается следить за перемещением тел или изменением их формы, тогда как для того, чтобы снять кино об изменении внутреннего строения тел, требуются изотопы большой мощности, работа с которыми крайне опасна, а защита от их излучения требует огромных затрат.
Однако, поскольку излучение  изотопов имеет строго определённое значение, из диссертации мне удалось понять – какие энергии излучения должны быть в спектре источника, чтобы рассчитывать на успех. На пути к изучению проблемы с названием «Кино», которой я оказался озадачен, для меня это был второй маленький шажок, считая первым – информацию о спектре излучения бетатрона,.
Разделив расчётный спектр излучения бетатрона на несколько участков и выделив значения мощности излучения для них, далее я занялся вычислением доли излучения, проходящего через какой-нибудь предмет, в качестве которого брал металлические бруски, кладку кирпичей или обыкновенное ведро с водой. Потом рассчитывал ту долю прошедшего излучения, которая может быть задержана слоем флуоресцентного экрана, превращающего тормозное излучение в видимую светящуюся картинку, которую нужно было снимать в режиме кино. Справедливость своих расчётов я проверил, сравнив полученные результаты с данными из диссертации Ильяса Давидовича для тех энергий изотопов, которые он использовал в качестве излучателей. Понятно, что для этого я брал в расчёт линии в спектре излучения бетатрона, совпадающие с энергиями этих изотопов.
Логарифмической линейки для этих расчётов оказалось недостаточно, и мне пришлось воспользоваться доступом к ЭВМ коллективного пользования, имевшейся в вычислительном центре НТЦ. Пригодился мой студенческий опыт, приобретённый в институте ещё на первом курсе. И в политехническом институте, и в НТЦ были ЭВМ серии БЭСМ, что облегчило мою работу, а актуальность последней послужила основанием к тому, чтобы мне выделили велосипед для езды со здания, занимаемого нашей лабораторией, в вычислительный центр.
Как оказалось, ежедневная езда на велосипеде в течение рабочего дня экономила мне время, поскольку при поездках на автобусе я мог лишь один раз сдавать операторам набор перфокарт для запуска программы, тогда как, гоняя в вычислительный центр на велосипеде, мне удавалось пропускать программу два раза в смену. А поскольку расстояние между зданием нашей лаборатории и вычислительным центром было чуть более трёх километров, такая езда способствовала поддержанию спортивной формы и сгонке лишнего веса. Последний, выражавшийся при устройстве на работу в НТЦ круглой цифрой сто, доставлял мне неудобства и хлопоты – давала себя знать одышка. Прогрессирующий набор веса требовал, к тому же, покупать одежду всё большего размера, что приводило к незапланированным тратам, а мой внешний вид совсем не соответствовал облику спортивно сложенного молодого человека, каким я был три года назад, будучи на четвёртом курсе института.

Понятно, что причиной моего большого веса на тот момент был малоподвижный образ жизни, который пришлось вести из-за травмы головы, имевшей место год назад, в период моего дипломирования, когда во время тренировки на спортивном велосипеде, с помощью которого я до сих пор поддерживал свою форму, у меня случился тепловой удар, и я врезался в стоящую на обочине автомашину с цистерной для воды. Пожалуй, это был важный опыт в моей жизни, поскольку я не запомнил ни удара, ни того, что было со мной после того, когда, ударившись головой о номер автомобиля и согнув его, я пролетел щучкой над задним колесом машины. Понятно, что при неблагоприятном стечении обстоятельств мой уход в мир иной не сопровождался бы страданиями и страхом смерти, а это было моей первой мыслью, когда я очнулся через тридцать минут на заднем сидении «Волги» с перевязанной бинтом головой.
– Где мой велосипед? – спросил я сидящего рядом мужчину.
– Он ещё о велосипеде думает! – ответила на мой вопрос женщина, сидевшая на переднем пассажирском сидении.
– Мы вас на дороге подобрали без сознания. Хорошо, что встречных машин не было, – дополнил мужчина. – И шофёру спасибо, это он вас перевязал.
Я понял, что еду в такси, которое везёт пассажиров из аэропорта в город.
– Куда вас? – спросил шофер.
– В больницу скорой помощи! – ответил я, снимая со случайных добрых людей дальнейшую заботу обо мне.
Высадив по дороге пассажиров, мы подъехали к больнице, в фойе которой ко мне подошёл мужчина в белом халате.
– Как чувствуете себя? – спросил он, обращаясь ко мне.
– Вполне себе бодро! – ответил я.
Осмотрев мою рану на лбу, врач убедился, что повязка сделана правильно, а я стою на ногах и улыбаюсь.
– Денька два-три полежите дома, попейте травок, – выдал устное предписание врач. – Приезжайте потом на перевязку, – добавил он и пошёл к дверям больницы.
Но в этот день, ближе к вечеру, я уже не был способен ни то, чтобы встать, но даже приподнять голову – такая попытка вызывала острую нестерпимую боль.
К написанию диплома я приступил только через четыре месяца. При этом основная проблема состояла в том, что нужно было составить программу, обдумывание которой вызывало головокружение и тошноту. Но мне очень повезло, что накануне моего велосипедного происшествия, познакомившись с моим новым руководителем дипломной работы, мы с ним договорились, что наша очередная встреча состоится, как только будут готовы результаты расчётов и их анализ. Взяв на это три-четыре месяца, я был свободен от систематического контроля с его стороны, чем меня просто-таки третировал предыдущий руководитель, поэтому с лёгким сердцем отдался в руки врачей, прописавших мне покой и серьёзные дозы успокаивающих снадобий.
Проведя в полузабытьи вторую половину лета и первые два месяца осени, я вернулся к задаче дипломной работы. Вывод математических формул для расчёта был выполнен мною ещё весной, в ходе преддипломной практики, и мне оставалось только написать программу и набить её на перфокарты. За месяц я справился с этой работой и в итоге держал в руках колоду перфокарт числом около трёхсот, размещённых между корочек из толстого листового текстолита и стянутых резинкой. Такие большие программы мне до сих пор не приходилось прогонять через ЭВМ – в большинстве своём это были стопки из нескольких десятков перфокарт. Однако, не смотря на кажущуюся простоту программ и их небольшой размер, у меня уходило много времени на исправление ошибок и отладку программ, потому что вычислительная машина, зафиксировав первую встреченную ею ошибку, тут же прекращала работу с программой.  Обычно в небольшой колоде перфокарт набиралось с десяток ошибок, что требовало соответственно такое же количество дней на отладку, считая, что программу я мог пропустить через ЭВМ только один раз в смену. Экстраполяция имеющегося практического опыта на перспективу подсказывала мне, что идеально работающую программу я буду иметь месяца через два, в то время как уже в феврале должна была состояться защита дипломной работы.
Моё состояние, когда я отдал колоду перфокарт на ЭВМ, положив её в именную ячейку огромного пенала, укреплённого на столе, разделяющего операционный зал и комнату пользователей, нельзя было назвать паническим. Полное безразличие к происходящему – такая характеристика моего настроения была наиболее близка к реальной. На тот момент я сделал всё, что от меня зависело, и тот результат, который я должен был получить, самым объективным образом должен был охарактеризовать меня как специалиста.
Подойдя на следующий день к пеналу, куда вместе с отработанной колодой перфокарт выкладывались результаты расчётов, я увидел в своей ячейке огромный рулон бумаги со столбцами цифр. Подумав, что это чужие результаты, положенные по ошибке, я пошарил рукой в ячейке. Там лежала лишь знакомая мне колода в три сотни перфокарт в текстолитовых обложках. С большим сомнением развернув рулон бумаги, словно древний папирус, я увидел текст знакомой мне программы, написанной на Фортране. «Небывалое событие, – подумал я, – ни одной ошибки при чтении вычислительной машиной моей программы и выдача всех требуемых результатов расчёта с первой попытки!» Я не верил своим глазам и сложившемуся у меня и у других пользователей ЭВМ практическому опыту, но толстый рулон с таблицами цифр был вещественным доказательством реальности происходящего.
Я не мог объяснить этого феноменального случая ни тогда, ни через много лет – как так получилось, что в логически сложной программе, включающей обсчёт многих тысяч траекторий элементарных частиц в трёхмерном пространстве, описываемых сложными математическими выражениями потери энергии частицами, я не сделал ни одной ошибки? Но сейчас жизненный опыт подсказывает мне – виной всему была длительная изоляция моего мозга от посторонних источников информации в период выздоровления, и та программа, которую я написал без ошибок, фактически была отшлифована в моём сознании в течение четырёх месяцев вынужденного постельного режима. Похоже, что читаемый вами и написанный мною за полгода роман также загодя сформировался у меня в голове в период, когда я чисто механически собирал последний эндоскоп, изолировав себя от семьи и другого окружения.
Саша Кулешов воспринял лежащую у него на столе рукопись моей дипломной работы как само собой разумеющееся. Прочтя выводы и выслушав мои пояснения, он одобрительно покивал головой и, как бы признавая уровень работы и значимость полученных результатов, спросил – не буду ли я возражать, если он использует мои расчёты в своей кандидатской диссертации?
Всегда вспоминаю его – лысоватого, небольшого роста, с намечающимся животиком, добродушно улыбающегося – он остался в моей памяти молодым тридцатилетним учёным, подающим большие надежды. Хорошо поставленная речь, логическое мышление, чёткая формулировка задач и умение абстрактно представить результаты расчётов без того, чтобы испещрять бумагу рядами формул, – всё это блестяще характеризовало Сашу и притягивало к нему сотрудников кафедры. Мне всегда казалось, что он был встроен в среду благородных газов искровой камеры, сквозь которую проносятся рентгеновские фотоны, рождая вторичное излучение, а затем множество сформированных в ней центров ионизации,  под действием электрического поля, разряжаются миллионом искр, рождая удивительную по красоте картину, написанную неведомым художником, пользующимся электрическими световыми красками.
В командировках я нередко заходил в знакомую мне комнату на кафедре – Саша неизменно сидел там за столом, заваленном горой бумаг и книг. Точно так, как годом ранее он был встроен в исследуемые им физические процессы, точно так сейчас он был растворён в кафедральной жизни, занимая должность заведующего. Ещё через год, зайдя на кафедру, я не увидел его – меня встретил Валерий Константинович, рассказавший, что Саша умер от сердечного приступа, а кафедрой теперь руководит он.

Моя забинтованная голова не сильно обращала на себя внимание преподавателей кафедры и моих одногруппников – все давно привыкли к тому, что я занимался борьбой, и периодически на моём лице появлялись синяки, а голову украшали наклейки пластыря и бинты. Но тогда, после того, как улеглись волнения, связанные с выполнением дипломной работой, я припомнил, что нечто подобное уже было в моей жизни. Точно! Как говорится – дежа вю!
В детстве уже была ситуация, когда я вышел из своего дома  с забинтованной головой после того, как железяка, о которой уже упоминал ранее, врезалась мне в лоб, будучи уроненная моим товарищем, – вспомнил, его фамилия была Калашников, он жил в шестнадцатой квартире. На то, что всё вокруг начало казаться более ярким, нежели обычно, особого внимания я не обращал, хотя и запомнил на всю жизнь как некое необычное впечатление. Хотелось снова что-то выдумывать и во что-то играть, но друзья казались мне ленивыми, и мой энтузиазм им не передавался.  Следующие дни, вследствие охватившей меня пассивности, ничем не были отмечены в моей памяти. Хотелось спать, и предложение погулять на улице не вызывало интереса. Голова болела, каждый шаг отдавался в ней болью и неприятным ощущение тошноты.
Родители не придали особого значения очередной ране на моем теле, хотя это была голова. Осеннее время, когда это случилось, запомнилось сложностью одевания на голову фуражки, а потом и шапки. Фуражке мешал бинт, а шапка, казалось, сдавливала голову. И именно после этого случая из меня словно бы улетучилась моя обычная, не дававшая никому во дворе покоя, воинственность в общении со сверстниками, а её место заняла сосредоточенность и продумывание своих поступков. На следующий год я пошёл в школу. Первый класс и новая, школьная, обстановка не произвели особого впечатления, а размеренный голос уже не молодой учительницы начальных классов, Полины Николаевной Сухотериной, возымел на меня гипнотическое влияние.
– Спокойный и послушный ребенок, – удивлённо услышала мама данную мне учителем характеристику.
Сегодня, прожив немало лет, я могу сравнить то своё состояние при не раз случавшемся сотрясении мозга с тем, когда в шестилетнем возрасте мне хорошо прилетело в голове, и  нисколько не удивляюсь тому, что годы, прожитые мной до того в драках, оказались забыты, чем я и начал удивлять всех домашних и соседей. В школе мой разбойный послужной список периода посещения детского сада никому не был знаком. Исключение составляли мои друзья: напарник по дракам Витя Фотинский, продолжавший отличаться в этом плане в начальных классах школы, а также сын соседей по лестничной клетке Сергей Гуров. Этот парень, хоть и был старше меня на целых четыре года, но, тем не менее, уважительно ко мне относился, помня то, что я не пасовал в конфликтах с более старшими ребятами и в наших играх, связанных с арифметическим счётом, был с ним на равных. Выросшие в семьях, которые дружили между собой, мы всегда находили общие интересы в каких-либо занятиях, а когда я пошёл школу, продолжали общаться и на переменах. Его сверстники, ученики пятого класса, которым он сразу меня представил, запросто принимали первоклассника в свои игры, как ровню, что стало отдельной темой на родительском собрании накануне Нового года.
– Глеб играет в пёрышки! – сообщила Полина Николаевна о моём увлечении на перемене запретной игрой, осуждаемой в педагогических кругах и считавшейся азартной. – И что меня настораживает, – продолжила учительница, – друзья по игре – старше его на целых четыре года!
Я пытался убедить маму, по приходу домой, что это – замечательная игра, развивающая пальцы и глазомер, а то, что предметом выигрыша оказываются перья от ручки, не должно рассматриваться так строго.
– Ну что такого, если своим пёрышком я надавлю на краешек чужого пера и заставлю его подпрыгнуть и перевернуться? – попытался я обосновать право выбирать игры на перемене. –  К тому же, с Серёжей мы всегда играем вместе, когда бываем друг у друга в гостях, – пытался я найти сочувствие у мамы. – В конце концов, мы играем не на деньги! – выложил я последний аргумент.
– На деньги еще не доставало! – закончила словопрения мама.
Это оказалось последним пережитком периода вольного раннего детства. Зато явное следствие перенесенного полгода назад сотрясения мозга, выражающееся в том, что я частенько забывал где нахожусь и отключаюсь от окружающей меня обстановки, не вызывало ни у кого беспокойства.
– Глеб улетел, – с улыбкой говорила мама, когда я переставал орудовать ложкой в тарелке и жевать за столом, замерев и уставившись куда-то вдаль.
– А вот Глеб – молодец, он задумывается над моими словами на уроке, в отличие от многих, это – хорошо! – отмечала учительница, ставя меня в пример всему классу.
Сказать по правде, я никогда не помнил того, что происходило вокруг меня в моменты моего отключения. Но, поскольку я ничем не привлекал к себе внимания и, самое главное, тут же выходил из ступора, когда ко мне обращались, моя некоторая чокнутость не становилась предметом насмешек друзей и интерпретировалось взрослыми как что-то вроде ухода в себя в моменты глубокого раздумья.


– Если предположить, что мы – как говорит профессор Сергей Савельев – игрушки в руках своего мозга, то мой мозг в детстве, наверное, просто заигрался с шестилетним ребёнком, – прокомментировал я Ладе прочитанный мною вслух текст о моём детстве. – А может быть мозгу просто надоело это занятие, поскольку далее в моей жизни однозначно вырисовывалась перспектива развития садистских наклонностей, с тенденцией к прогрессу, и в конце концов всё это должно было привести к ситуации, когда общество решительным образом ограничило бы пространство моей возможной свободы? – предположил я. – Как раз в это время мой мозг стал толкать меня на всякие безумные поступки: я на спор лихо перебегал дорогу перед грузовиками и скатывался на велосипеде в котлован строящейся пятиэтажки. Неудачные попытки моего мозгового вещества что-либо сотворить со мной закончились тем, что оно сумело подставить мою голову под падающую железяку, которую мой товарищ не удержал в руках, пытаясь затащить на опору телеграфного столба.
– Следуя твоей логике трактовки этих происшествий, – не отказывая мне в возможности подискутировать, заинтересованно начала Лада, – следует сделать вывод о том, что травмы твоего головного мозга в детстве и на последнем курсе института изменили его прогрессирующее развитие в известном направлении, обусловленном врождёнными конструктивными особенностями, – это дало возможность мозгу проявить свои возможности без участия пострадавших, в результате травмы, отделов, дававших импульс к драчливости и безумным поступкам.
– Правильно, – согласился я, – в результате, накануне того, как пойти в первый класс, я превратился в спокойного и управляемого мальчика, а в последний год обучения в институте оказался целенаправленно мыслящим молодым человеком, водящем дружбу с математическим аппаратом, которому в распоряжение, без остатка, был отдан весь мой мозг.
– А вот и не правильно, причём – всё! – обескуражила меня Лада. – Ты забыл о том, что в нас живут души, пришедшие выполнить определённую миссию и подняться на новый уровень. А ты – и в детстве, и потом, уже в студенческом возрасте – мешал этой душевной работе своими не очень умными поступками, поэтому твоя душа готова была прекратить существование физической оболочки или сущности, которую она обживала, с тем, чтобы выбрать для себя другую обитель. Но тебе повезло – травмы скорректировали твоё поведение, которое в какой-то мере устраивало твою душу.
– Не могу в яви себе представить – как выглядит душа, и как она управляет мною, – начал было я высказывать сомнение.
– По всему – твоя душа не может до тебя достучаться, – с грустью в голосе сделала вывод Лада, – но она дружна с моей душой, и получается, что через меня она находит контакт с тобой. Представляешь, как ты напрягаешь свою душу? – чуть ли не с гневом в голосе Лада бросила мне обвинение.