Комсомолец

В августе 1929 года, когда хлеба уже скошены, а по вечерам над чёрной тамбовской землёй встаёт холодная, острая звезда, на пустыре у станции Пушкари случилось нечто странное. До той поры здесь была только степь — равнодушная, бескрайняя, та самая, что кормила разбойников и хоронила беглых. Была железная дорога, проложенная ещё при царе, в далёком 1868 году: рельсы, шпалы, семафоры. Станция Пушкари, названная по слободе, что маячила где-то в стороне дымными избами. А вокруг — ничего. Только ветер, только полынь, только глухое небо, которое по ночам давило на землю, и казалось, что ты один во всей вселенной.
И вот в августе — люди. Много людей. Молодых, орущих, злых от восторга и бессонницы. Приехали они не из далёких столиц, а из ближних деревень, из села Пушкари по большей части. Но с ними было что-то новое, не деревенское — какая-то стальная, скрежещущая сила, от которой сжималось сердце. Они пришли устраивать совхоз. И назвали его коротко и зло — «Комсомолец», словно выстрелили из нагана в эту сонную, вековечную тишину.
Первый дом, который они вскоре срубили, был огромен, как барак, и пах сырым деревом. В нём поселились все: и контора, и школа, и читальня, и общежитие. В одной комнате кто-то учил по складам «Интернационал», в другой — конторщик сводил дебет с кредитом, а в третьей — спали вповалку, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. За стенами выла степь. Казалось, она не принимает чужаков. Но люди не уходили.

Жизнь здесь была чёрная, как сажа в топке. Долгие годы, почти целое десятилетие, посёлок совхоза «Комсомолец» жил без электричества. Представьте себе эту тьму! Вечером, когда тамбовское солнце падает за край земли, как тяжёлый раскалённый шар, в посёлке зажигались керосиновые лампы, свечи, какие-то чадящие плошки. Мрак наваливался на бревенчатые стены, заглядывал в мутные стёкла, облизывал углы. В темноте всё казалось больше, страшнее. И степь выла уже не снаружи, а внутри, в каждом неприкаянном сердце. Люди работали до изнеможения. Они строили, пахали, возили землю. В 1930-е здесь появились пекарня — пахнущая жжёным хлебом и теплом, медпункт — где пахло карболкой и отчаянием, столовая — с вечными щами и кашей. Но свет! Света не было.
И они ждали его, как ждут чуда или казни. Говорили, что построят электростанцию. Шептались, спорили, ругались. И вот, наконец, в 1940 году — накануне большой, ещё неведомой беды — это случилось.
Тот вечер запомнился навсегда. Сначала что-то загудело за околицей, глухо и настойчиво, словно зверь ворочался в берлоге. Потом в конторе, в той самой большой деревянной избе, что служила всеми домами разом, моргнула и вспыхнула лампочка — маленькая, грушевидная, с тусклой, дрожащей нитью. И сразу стало видно всё: и трещины на стенах, и грязные руки человека, который стоял у рубильника, и его глаза — усталые, воспалённые, но смеющиеся. Электричество пришло в «Комсомолец». Свет победил тьму. Но тогда никто не знал, что через год тьма придёт снова — уже не в виде степной ночи, а в виде войны.

Война прошла по этим местам стороной — не слышно было здесь танковых гусениц и немецкой речи. Но она выпила кровь, как пиявка: забрала мужчин, оставив баб, подростков и калек. В 1947 году, когда ещё не зажили раны, а в полях валялись ржавые гильзы и осколки, совхоз «Комсомолец» вдруг расширил посевные площади. Странное, дикое упрямство жило в этих людях. Будто они не могли иначе. Будто земля сама тянула их к себе, заставляя пахать, сеять, рожать.
А в конце пятидесятых — новая, неожиданная сила: в состав совхоза «Комсомолец» включили несколько окрестных хозяйств. Это было укрупнение — железная рука государства сжала разрозненные земли в один кулак. Посёлок рос, как тесто на опаре. Появились новые дома, новые улицы, школа, детский сад. И в 1959 году случилось то, что окончательно сделало это место не просто точкой на карте, а центром: был образован Комсомольский сельсовет.
Теперь здесь решали судьбы. Сюда приходили за справками, за землёй, за правдой. Старая большая деревянная контора, помнившая ещё комсомольцев 1929 года, стояла по-прежнему, скрипела половицами и пахла временем. Но вокруг неё уже шумел посёлок — с электричеством, с дорогой до Тамбова (всего-то десять вёрст!), с трассой Р-22, которую тогда называли просто «Каспий». Грузовики шли на восток, поезда свистели на станции Пушкари, и люди в «Комсомольце» привыкли к шуму, как к дыханию.

Я не знаю, что думали бы те первые строители, если бы увидели этот посёлок в наши дни. Они, наверное, не поверили бы, что в нём живёт целое море душ. Что здесь есть свой Дом культуры, где по вечерам играет музыка, и школа искусств, где дети учатся выводить акварелью небо. Что больница не просто «медпункт», а отделение, где можно лечиться. Что заводы стоят — дома и производство.
Но главное — люди помнят. Каждый год, в августе, в посёлке совхоза «Комсомолец» бывает праздник. Называют его просто: День рождения. Открывается площадка перед Домом культуры, ставятся столы, зажигаются лампы — теперь уже электрические, яркие, гирляндами. Старухи пекут пироги, мужики достают гармошку, молодые включают колонки. И звучат песни — старые, комсомольские, и новые, такие, под которые уже никто не пашет и не строит вручную. А ветер всё так же дует из степи. Он приносит запах полыни и горячего асфальта с «Каспия». Он гладит флаг на здании сельсовета. И ему всё равно, какой сейчас год и сколько человек живёт в этом посёлке.
Но люди, закутанные в свои заботы и радости, выходят на улицу, поднимают головы к звёздам и улыбаются. Теперь здесь есть свет. Есть жизнь. Есть история, которую они продолжают писать своими руками. И это, пожалуй, самое страшное и самое прекрасное, что есть в русской степи.