Симфония в кресле парикмахера

Бронкс за окном задыхался в собственном ритме, но внутри салона «SEVA» время застыло, как муха в янтаре. Бил пришел ровно в 19:00. Весь его день был ритуалом отчаяния: утреннее чтение дневника, напоминавшее опись имущества после пожара; обед в самом дорогом ресторане, где еда казалась безвкусным гипсом. Психологи разводили руками — его меланхолия была им не по зубам.

В кресле его ждала Клара. Женщина пятидесяти пяти лет, чье лицо напоминало старую карту, где стерлись названия городов, но остались пути. Десять лет назад она потеряла всё, чтобы стать чем-то большим, чем просто мастером ножниц.

Клара накинула на Била белоснежный пеньюар, отсекая его голову от закрепощенного тела.

Клара: — Что же ты такой молчаливый и замороженный, валет червовый? Слишком долго общался с бубнами? Твой ум звенит от их пустого шума.

Бил вздрогнул, встретившись с её глазами в зеркале.

Бил: — А вы... кто? Очередной диагноз в фартуке?

Клара: (ее пальцы коснулись его волос, как струн) — Я? Богомазанная дама крестовая. Ну, здравствуй. Твои способности заперты под этим слоем пыли. Ты — дирижер оркестра, который еще не решился взмахнуть палочкой. Ты грезишь о Тибете, но в Гималаи тебе поехать не дано. Да и зачем? Глубины жизни я раскрою тебе здесь. Я ждала этой встречи полвека, Бил.

Она щелкнула ножницами, и этот звук в тишине прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Клара: — Смотри в зеркало. Точно так же, как в темноте просыпаются звезды, в тишине рождается песня. А в этой пустоте, в этом промежутке между «вчера» и «завтра», ощущается присутствие Бога. Сама жизнь.

Бил: (тихо, словно в трансе) — Я чувствую только тяжесть.

Клара: — Потому что ты задаешь вопросы, а тот, кто спрашивает слишком много, вылетает во второй состав. Оттуда, из ложи наблюдателя, ты иронично смеешься над миром, но втайне до боли хочешь вернуться в строй этого великолепного движения. Человеку не дано знать «как» и «что» дальше. Ему дано лишь следовать танцу.

Клара мягко повернула его кресло.

Клара: — Вот твой взгляд замер на отметке «час сорок пять». Ты увидел горы на плакате. Скажи мне, была ли там эта величественная вершина до того, как ты на нее посмотрел? Что это? Игра разума? Оптика? Или материя проявляется только тогда, когда на нее направлен взор?

Бил: — Это физика... или безумие.

Клара: — Это ответ. Всё происходит только для тебя. В этом пространстве, по правде, больше никого нет. Всё вокруг лишь принимает облик человека, чтобы насладиться актом творения. Это происходит по-настоящему — и одновременно нет. Ты и есть эта Вселенная, Бил. Ты и есть этот танец. Не спеши просыпаться, о дирижер, танцор и музыка!

Она начала стричь, и пряди волос падали на пол, как старые убеждения.

Клара: — Не каждый вокруг тебя по-настоящему жив. Только когда ты даришь им свое внимание, ты наполняешь их своей душой. Так интереснее играть. Ткань реальности сплетена лишь из нескольких живых душ, и сон продолжается...

Клара замерла, глядя на его отражение, и заговорила нараспев, словно читая текст, написанный прямо на воздухе:

В безмерной выси пылает
Душа — жизни вечный огонек.
Для всех реальность созерцает,
Мягкостью храня дитя-росток.
Вопросов больше нет,
Их она не задает.
Она творит
И милосердием живет.

Клара: — Ум должен слиться с танцем и принять каждый его поворот. Писатель пишет, но танец от того не меняется. Преобразиться нельзя. Разве что под слоем грима... Продолжаем движение.

Она вдруг замолчала, заметив, как в глазах Била что-то дрогнуло.

Клара: — Вижу... мысль промелькнула. Ты стих. Я вижу, как ты делился этим сокровенным с дамой бубновой. Она тогда и пригвоздила тебя к кресту своим непониманием. Но ты пришел вовремя. Секунда в секунду.

Она ласково, почти невесомо, коснулась его правого виска, будто снимая невидимую печать.

Бил: (растерянно) — Но ведь... ум на левой стороне. Психологи говорят...

Клара: (улыбнулась) — Ты ошибаешься. Разве что зеркально. Ум так же неподвижен, как и сознание. Тебе казалось, что он слева, но истинный центр здесь — справа. Всё. Теперь ты свободен. Можешь делиться со мной чем угодно.

С каждым движением её рук Бил чувствовал, как рассыпаются оковы «бубновых» людей. Когда Клара под конец сеанса звонко похлопала его по спине, в глазах полыхнуло. Ему показалось, что из самой глубины сердца вырвалась и растворилась темная аура — энергия тех пиковых женщин, которым он доверял свою судьбу и которые его едва не погубили.

Настала великая пауза. Секунд двадцать они смотрели друг на друга через зеркало — двое живых в мире декораций.

Бил: (голосом, в котором больше не было трещин) — И всё же... всё едино. Добра и зла не существует.

Клара: (отложив ножницы) — Я подыгрывала тебе. Твоим старым представлениям, пока ты не окреп. Я знала, что ты уже на этом уровне. Что ж, вместе с этими волосами пускай уходит всё прошлое. Пиши свой путь. Дай нам — твоим отражениям — время, чтобы исполнить твои цели. И больше не разочаровывайся. Знай: все твои мечты исполнены давным-давно в самом сердце танца.

Пятьдесят минут закончились. Бил встал с кресла. Ему больше не нужны были психологи. Он сам стал этим реверансом перед новой симфонией жизни.

Клара: (вдогонку, когда он уже был у двери) — И помни: когда танец будет окончен и поклон сделан — не вскакивай с места. Не суетись. Позволь пространству самому вести тебя к следующей мелодии. Она уже написана. Наслаждайся. А что нам еще остается?