Любить нельзя ругать...

Не заметил, как слова о любви к своей стране стали плохим тоном. Можно, конечно, сослаться на тысячу объективных причин. А с другой стороны — когда было легче? Если взять за основу политические свободы, то Листьева убили в самое «счастливое» время. Вот и выходит, что в России может быть счастливым только дурак или подлец, а человек с хорошим лицом обязан быть русофобом.

Это, конечно, сарказм — не столько смешной, сколько грустный. В нём обыгрывается ситуация, которая многим знакома до боли: любые твои чувства к собственной стране оказываются взяты в заложники политикой. Ты не можешь любить — потому что вокруг война и репрессии. Ты не можешь не любить — потому что тогда ты предатель.

Самый простой выход из этого тупика — принять правила игры. Если страна — это власть, народ и территория, взятые в неразрывном единстве, то действительно всё просто: либо ты это единство принимаешь целиком, либо отвергаешь целиком. Первых условно называют «государственниками», вторых — «либералами» (или «русофобами»). Жить в такой системе координат легко: достаточно выбрать сторону — и не рефлексировать.

Проблема в том, что живой человек устроен сложнее. Но когда все вокруг требуют лояльности, любая противоречивость воспринимается как измена. И в этом смысле определённость — это как раз то, что делает человека либо дураком, либо подлецом.

Реплика про Листьева — ключевая. Действительно, если взять за основу «политические свободы», то 1995 год был временем, когда эти свободы, казалось бы, существовали. И если продолжить эту логику, окажется, что «хорошего времени» не было никогда. А значит, любить страну в принципе нельзя — потому что не за что. А если нельзя любить, то остаётся только ненавидеть. Или притворяться.

Но это — ровно та ловушка, которую и стоит высветить. Потому что если «хорошего времени» не было никогда, это означает, что мы вообще не умеем оценивать время иначе как задним числом. Это означает, что любовь к стране не может быть основана на её «хорошести» — потому что в любой момент найдётся что-то плохое.

Когда человек говорит «я люблю Россию», он редко имеет в виду солидарность с властью. Чаще всего это что-то личное: «здесь мой дом», «здесь говорят на языке, на котором я думаю», «здесь могилы моих родителей», «здесь я чувствую себя своим, даже если всё вокруг рушится».

Эти чувства не отменяют происходящего здесь и сейчас. Но и происходящее не отменяет этих чувств. Они сосуществуют в одном человеке — и в этом нет ни лицемерия, ни глупости, ни измены. В этом есть только человеческая сложность, которую наша эпоха постоянно пытается свести к простой формуле.

Сарказм, с которого мы начали, был не насмешкой, а симптомом. Он показывает, как абсурдно выглядят попытки загнать живые чувства в прокрустово ложе идеологии. И если мы сможем отказаться от этого — если позволим себе и другим любить и ненавидеть, оставаться и уезжать, критиковать и молчать, не требуя объяснений, — возможно, тогда исчезнет и сама необходимость в сарказме.

А пока он остаётся единственной честной формой разговора о том, что невозможно обсуждать всерьёз.