Смерть в Каире

«И ныне для чего тебе путь в Египет, чтобы пить воду из Нила?» (Иеремия 2.18)

    Женя умирал. Умирал мучительно и недоуменно. Неотступная боль, то тупо гнетущая, то остриями раздирающая  нутро, в редкие мгновения едва ощутимо теряла силу. Она, словно хищный зверь приседала перед   новым прыжком и нападением на изможденное  тело, на пылающую болью, расплавленным свинцом налитую голову. В        редкие минуты послабления Женя обескуражено сознавал, что  находится   в египетском, каирском госпитале. Он потерянно смотрел на чужие, темные лица санитарок и тревожно вслушивался в звуки непонятной, чуждой речи. Тщетно пытался он найти объяснение в случайных, зыбких и ускользающих воспоминаниях, которые разбегались от его напряженного внимания шустро, словно тараканы ночью на кухне при включении света.
    Чаще всего в минуты послабления в  памяти  всплывал     родной  Воронеж, тихий,  любезный сердцу город. Даже боль в эти мгновения словно замирала  сочувственно, и Женя остатками сил и помыслов устремлялся в  воронежское прошлое. Воронеж - это вороны. Вспоминались первые дни весны, и черные  птицы, с горловыми, настырными криками суетящиеся на несокрушимых ветвях огромного тополя под окнами их дома.  Воро-неж. Первые рычащие звуки этого слова завершаются сокрытой нежностью.  А нежность - это мама. Главный человек на многие и главные годы его жизни.  К ней, как в детстве, он устремлялся, пытаясь найти облегчение и покой в её утешных объятиях. Память, всколыхнувшись, возвращалась к ней  словно к святому, целебному источнику.
    Вспомнилось, как наигравшись с мальчишками  во дворе, они с братом наперегонки вбегали на кухню. Мать наливала им молоко в кружки и отрезала краюшки хлеба. Обоим отрезала лакомые, хрустящие горбушки, чтобы никому не было обидно. Одному - с одного края буханки, второму - с другого. Молока кружка да хлеба горбушка.  Они пили, подтрунивая друг над другом.  А мать сидела, глядя  на них  с непостижимой,  маминой улыбкой, в которой всегда проглядывала  настороженная тревога за них. Впрочем, даже больше за него, а не за младшего Витьку. Может оттого, что в детстве, лет в 5-6 он тяжко переболел бронхиальной астмой. И когда на него нападали приступы удушающего кашля, мать брала его на руки, прижимала к теплой  груди и ходила по комнате, покуда   свистящие хрипы не стихали, и  не выравнивалось дыхание. Потом два года подряд отец отправлял мать с детьми на море, и болезнь как-то незаметно ушла. Только при излишних нагрузках  Женю вдруг одолевала гнетущая вялость и неодолимая усталость. Видимо из-за этой болезни  младший Витька обогнал Женю в росте и был  на пол головы  выше старшего брата.  Он вообще был шустрее, напористее, бойчее. Во дворе  Витька был всегда заводилой и верховодом. И в потасовках, вспыхивающих среди мальчишек, именно младший Витька вставал на защиту старшего брата. Женя всегда старался быть не участником шумных игр и стычек, а сторонним наблюдателем и примирителем. Ему даже дозволяли сидеть  в стороне с книгой, хотя других мальчишек за это презирали, а иногда и били.
    Так ходом жизни сложилось, что не он, а за него решали повседневные вопросы и  принимали важные решения. Витька придумывал, чем они будут заниматься на досуге, а мама, куда он пойдёт учиться. Отец смутной тенью промелькнул на задворках памяти, не отпечатавшись внятным, живым воспоминанием. После восьмого класса мать устроила Женю в медицинское училище, где в канцелярии работала её подруга Надежда Петровна, тётя Надя. Женя скоро смирился с этим решением, увидев в списке дисциплин педиатрию, которая, как ему объяснили, предполагала работу с детьми. Но этой робкой, затаённой фантазии не суждено было сбыться, потому что после обстоятельного обсуждения мама с тётей Надей остановили свой выбор на стоматологии. Женя попробовал, было, противиться, потому что сам отчаянно боялся зубных врачей и вообразить не мог, как он будет сверлить  кому-то  зубы. Однако житейская мудрость:  «зубы у всех болят, так что эта профессия всегда прокормит» оказалась несокрушимой.  И уже через пару лет Женя, облачённый  в белый халат, сначала помогал, а потом и сам лечил зубы. По счастливой случайности он попал в детскую поликлинику.   Все прочие  выпускники от этого хлопотливого и малоприбыльного распределения увиливали, а он согласился. Женя вообще  неосознанно тянулся к детям, ему с ними было проще и спокойнее.  К тому же сами дети и приводившие малышей мамаши тихого и доброго доктора любили. Потом…
   Что было потом?  Почему-то вспомнилось, как в отчаянной ссоре Витька, разозлившись, запустил в него будильник. Ударившись о стену, будильник упал на пол и стал жалобно, как-то по-человечески  постанывать. Две-три жалостливые нотки, похожие на  скулёж щенка,  и молчание; потом какой-то всхлип и снова те же две-три монотонные, безотрадные нотки и молчание. Женя даже вспомнил, как они, склонившись над  страдающим и умирающим будильником, чего-то ждали растерянно и сокрушенно. Разбитое вдребезги стекло наполовину выпало, а крошево остатков щербилось режущими, пугающими гранями. Витька осторожно поднял будильник и опасливо потряс. Изнутри послышалось короткое,  безотрадное дребезжание и треньканье  бьющихся друг о друга колёсиков и пружин.  Потом раздался недолгий стон постепенно стихающих обрывочных звуков, таившихся в  глубине изувеченного будильника. Отозвавшись на давние  воспоминания, Женя вдруг физически  ощутил себя таким разбитым будильником, которого жизнь со всего маху саданула по  уступам  и ухабам превратной судьбы.
   Вновь подступившая волна лютой, чёрной боли накрыла его, перекрывая дыхание и смывая воспоминания. Она слегка  отступила,  прихватив с собой остатки сил  и  желаний. Оставив  в опустошенном мозгу один жалобно скулящий, последний зов к спасительнице  и избавительнице, к  матери, к Матери-смерти.  Услышав     раздавшийся над ним голос, Женя приоткрыл глаза и увидел какую-то женщину.  Незнакомую, чужую, но белокожую и говорящую на родном, русском языке. Кто это и почему от неё исходит холод, раздражение и усталость?   
-  Доктор, что с моим мужем? Почему он  не узнает меня?
   Стоявший рядом с женщиной  доктор что-то тихо говорил ей  успокаивающе. До Жени долетело слово «деменция» и еще что-то неразборчивое.
    «Я её муж? Она моя жена?» – сознание с трудом поворачивало чугунные от  тяжести мысли, пытаясь уяснить смысл.  Женщина зачем-то провела рукой по его щеке. Бездушной рукой по покрытой болезненной испариной щеке и, наконец, ушла. Женщина ушла, а слово «жена», повисшее в воздухе рядом с её недоуменным криком, продолжало звучать в Женином мозгу, ударяя по черным клавишам памяти, исторгающим одни только резкие,  неблагозвучные, словно кричащие ноты.  Какие-то  смутные видения  всколыхнулись в оцепеневшей от боли голове, но  сознание со спасительным упорством отторгало эти воспоминания.
- Нет, нет,- пытался он прокричать, но издал лишь сдавленное, жутковатое и напряженное  мычание. Подоспевшая чернолицая медсестра быстро и ловко сделала Жене укол, и вскоре боль стала  размываться, рассасываться, как таблетка под языком. Женя с напряженной надеждой ждал  полного и безвозвратного освобождения от боли, но этого не произошло. Нет, боль была при нём теперь неотлучно.
     Внезапно сквозь чуть ослабевшую, но цепкую  и занозистую боль проступил, вернее, всплыл в лёгком, тающем облаке колеблющийся и трепетный облик женщины. Облик любимой женщины, его Жены.  Неожиданно  четко, в одно мгновение, как в магическом кристалле, отобразилась самая счастливая пора его жизни, завершившаяся как-то небрежно, коряво и безрассудно. Мелькнуло видение, от  просмотра которого он столько лет бежал, отталкивая и запихивая его в самую дальнюю подклеть  своей памяти.
    Той осенью он отправился в отпуск к      брату Витьке, который уже подполковником служил в дальней южной части на берегу Каспийского моря и звал на невероятную, жирную каспийскую уху с осетрами. Там Женя и познакомился с доктором   Аней, Аннушкой, Анютой, в которую была влюблена вся Витькина воинская  часть. Он несколько раз повторил мысленно это слово: часть, участь, участие. Аня окружила тогда Женю сочувственным вниманием, неназойливо вызывая на откровенные разговоры, которых он обычно избегал. Как-то невольно  в Жениных рассказах обнаружились отзвуки  некого смутного, неосознанного недовольства своей судьбой. Аня  эти подсознательные мотивы деликатно и убедительно Жене истолковала. Тридцатилетний мужчина уже не ребенок, и он не может жить околомаминой жизнью, ему нужна своя жизнь, свой дом, свои дети, наконец. С недоуменным и блаженным восторгом Женя  вскоре понял, что красавица и умница Аня готова поддержать его. И тогда единым махом Женя вверил свою участь, свою будущую судьбу в её умелые и надежные руки. Невероятно легко и быстро Ане удалось вернуться в Москву и продать свою    скромную московскую однушку.   Расписавшись с приехавшим из Воронежа Женей, они набрали необходимую доплату  и через пару месяцев поселились в просторной двухкомнатной квартире неподалёку от  метро. Также просто Аня подыскала Жене  работу в соседней поликлинике. Но если воронежские годы Жениной жизни текли с легковесной будничностью и неощутимой,  беспечной постепенностью, то теперь каждый день новой московской   жизни, круто взметнувшись ранним утром, продолжался суетливой крутовертью с  неизменной  очередью больных у его кабинета, с какими-то поездками,  встречами, разговорами-переговорами. Решением всех дел неизменно занималась Аня, Женя участвовал  в этих суматошных заботах лишь своим присутствием. Он с удовольствием возвращался вечером домой.  Правда, ощущения «своего дома» у Жени так и не появилось. Хотя он, словно разбуженный, осваивался в новой жизни с неожиданным приливом сил, обустраивая этот дом, что-то покупал, прибивал, вешал, закреплял. Затем последовали годы  ожидания  самого надобного и недостающего в их семье – ребёнка.  Женя в глубине души мечтал о тихой и ласковой девочке. Но через три года ожиданий и походов по врачам Аня, наконец, родила сына. Сын! Это слово неожиданно взорвало  мозг и оживило память. Он вспомнил, с какой гордостью говорил всем, что у него родился Сын. Его кровиночка, его поздний, долгожданный и единственный ребёнок. Дальнейшие воспоминания придавили  Женю чугунной тяжестью, как прессом. В потемневшем от боли сознании остался только постоянно и неумолчно кричащий малыш. И Аня, которая плачет, прижимая сына к груди,  плачет, молча, безропотно и обреченно. Но почему же они уходят от него? Или он уходит от них?
    В последнюю, секундную вспышку он  вспомнил, каким грузом вдруг обернулось для него долгожданное пополнение в семье.  Сначала недосыпы, потом детские болезни, и постоянная, неотступная забота о ребенке, который, как ни странно, не пробудил в нём отцовской любви, а лишь утяжелил бремя ответственности. Он  не только осложнил Женину жизнь, но и отнял  у него Аню. Не осилив тягот  этой жизни, Женя как-то невзначай от неё отступился и   малодушно  бежал. Но тень этой брошенной жизни он оторвать от себя не смог. Она  преследовала его,  сгущаясь с ходом лет, и всё тяжелее становилось  упрятанное на дне души  неизбывное чувство вины, чувство непростительного и не прощённого греха.
    За прощением он всегда бежал к маме, и она всегда прощала. Но почему мама всё время ускользает из памяти?   Мамы больше нет?! Без матери человек навсегда  обречен на сиротство. Сирота - какое слово сирое, убогое, обездоленное и неприкаянное. Так он и есть горемыка неприкаянный, непонятно почему и как  умирающий в чужой, нелюбимой, окаянной стране.
    Женя задыхался от отчаяния и разраставшегося в его сердце покаяния.  Сердце билось мучительно, колко и  рушилось в нём от неизбывного сокрушения.
 - Господи, прости! Простите, простите – прошептал Женя, испуская последнее дыхание.
                *****
     Женю схоронили на русском кладбище под Каиром. Исполнили все, как положено. Даже православного коптского батюшку пригласили, который провёл обряд отпевания. Народу было немного, забежали какие-то знакомые. Через час за унылым поминальным столом остались только Тоня, Женина жена с черной, траурной повязкой на голове да племянник Вовка со своей супругой, шустрой Катериной. Впрочем, племянник скоро убежал. Дела, дела.  Оставшись вдвоём, они посидели некоторое время, молча, потом выпили ещё по стопочке за вечную память.
- Тонь, а как ты с Женей познакомилась? – полюбопытствовала Катерина.
- Как познакомилась?! Да зуб он мне лечил. Уж не помню, кто мне его присоветовал. Наверно, твой Вовка. Через него и дальше всё случилось.  Женька-то был мужик  ещё молодой, красивый. И зуб вылечил в момент, совсем без боли. Ну, я его отблагодарила… продуктами. Это уже 90-е годы были на дворе, везде полный дефицит. А я тогда на базе работала, продуктовой. Говорю ему – Обращайтесь, если надо будет. Он в ответ – И вы, если надо обращайтесь.  Несколько раз я ему с продуктами помогла, а потом он меня в ресторан пригласил. Его жена тогда с мальчишкой на даче были. Мы так хорошо там посидели, а потом я его к себе пригласила. Ну и закрутилась история на всё лето. Поначалу он всё  больше молчал, а   потом уж  разоткровенничался, всё жаловался, что жена, мол,  внимания ему мало уделяет, все разговоры и заботы только о  ребенке. Ну, а уж позже признался, что не спит она с ним.  У меня тогда никого рядом не было, и мне приятно было мужика утешить, тем более такого видного да красивого. И главное,  даже не приласкать,  а захотелось освободить его от чувства вины или хотя бы переложить часть вины на  другого, на жену его. Видимо, удалось.  Вот  он ко мне и потянулся, как за каким-то  освобождением, избавлением.  Только вскоре жена его что-то почувствовала, потом разузнала и выгнала Женю, а я приняла.
    Думали, вот заживём! Твой Вовка, помнишь, тогда его в частную клинику устроил. Дело доходное, да только нагрянули бандиты, клинику отжали. Женьку заставили на них работать, причём не  только зубы лечить, но и пулевые ранения случались.    Ну, а потом ты знаешь. Когда твой Вовка бизнес замутил в Египте, я уговорила Женю хоть на недельку вырваться отдохнуть. Знаешь,  после нашей холодной зимы солнце яркое да жаркое чистым раем показалось. И опять же никаких рэкетиров нет. А Вовка картины соблазнительные рисует: свой кабинет откроешь, деньги лопатой загребать будешь. Ну, Женьке деньги как-то не очень соблазнительны были. Он никогда  жадным не был, но солнце, море и покой показались  заманчивыми. Вот мы и перебрались. А  скоро, как ты помнишь, все наши мечты и планы пошли прахом. Как-то незаметно, но быстро эта деменция на него напала, а потом ещё и опухоль в голове обнаружилась. Сколько месяцев он просидел, бессмысленно глядя в одну точку. А когда что-то вспоминал, маялся сильно, мычал что-то несуразное и плакал. И уж  когда боли стали одолевать невыносимые,   удалось устроить его в эту клинику. Там хоть уколами помогали…Вот так Женька пришёл в мою жизнь и  вот так ушёл. Хороший он был мужик, красивый и ладный да нескладный.
- Слушай, Тонь, а ты его жене  и сыну  сообщать-то  будешь?
- Да я и адреса их не помню. Посмотри, вон там, в коробке остались Женины бумаги.
- Ой, сколько фотографий! Это она, его Анна? Красивая.   И сын. Смотри, он даже свидетельство о его рождении сюда забрал. И свидетельство о браке.  Тонь, глянь-ка! А ведь он умер аккурат в день его свадьбы с той Анной!!!!