Алгоритмы полярных сияний. Глава 2

Две луны планеты Ал, как всегда по вечерам, устраивали в небе безмолвное представление.
Когда над широкой, закованной в гранит рекой сгущались сумерки, небо сначала окрашивалось в глубокий, почти неоновый сиреневый цвет. В это время первая луна — огромная и бледная — уже клонилась к горизонту, словно уставший страж. А вторая, острая и серебристая, только выкатывалась из-за шпилей высоток, пронзая сиреневую дымку холодным блеском. Мегаполис вспыхивал миллионами огней, отражаясь в темной воде реки, по которой бесшумно скользили пассажирские яхты.
На двадцатом этаже высотки, в просторной квартире с панорамными окнами, было шумно и тепло,  пахло запеченным мясом и воском от задутых свечей. Лире сегодня исполнилось тридцать.
Посреди гостиной, отодвинув в сторону журнальный столик, стояла гигантская, тяжеленная коробка. Вокруг нее, с бокалами в руках, толпились друзья, родственники и коллеги.
Лира стояла в нарядном платье, но уже босиком, и с таким восторгом гладила матовый этот ящик, будто перед ней сидел породистый скакун. Глаза у неё горели совершенно сумасшедшим, азартным блеском.
— Я сейчас расплачусь, — честно призналась она, откидывая со лба непослушную прядь. — Вы понимаете, что это? Это же сколько терафлопс счастья! Сервер! Мой личный! Дома!
— Лира, зайка, тебе тридцать лет, — вздохнула тётя, поправляя прическу. — Нормальным девочкам на юбилеи дарят бриллианты, путевки на теплые острова или хотя бы роботов-уборщиков. А ты сидишь и обнимаешь железный шкаф, который будет гудеть и жрать электричество. Зачем он тебе?
Друзья-айтишники в углу понимающе заулыбались, а Лира подпрыгнула. В ней всегда было столько энергии, что казалось, она сама может питать небольшую электростанцию.
— Тетя, бриллианты — это скучно! Они просто лежат и блестят. А эта штука… — Лира любовно похлопала сервер по крышке. — Эта штука может стать кем угодно! Вы же видели новости? Корпорации наконец-то выложили в open-source мощные языковые модели. Исходный код открыт! Их теперь можно запускать локально. Не через корпоративное облако с их цензурой и правилами, а прямо здесь, на этой вот машинке!
— Ну скачаешь ты её, — пожал плечами кто-то из друзей-гуманитариев, будешь с ней болтать о погоде? Бота в умном доме тебе мало?
— Болтать? — Лира фыркнула, и её глаза хитро прищурились. — Я айтишник, который пишет стихи, дневники и эссе. Вы представляете, сколько у меня накопилось текстовых данных? Терабайты моих мыслей, рифм, удачных шуток и ночного нытья. Я хочу взять эту чистую, пустую нейросеть и засунуть её головой прямо в мой датасет!
Лира начала расхаживать по комнате, активно жестикулируя. В такие моменты вдохновения её было не остановить.
— Понимаете? Я хочу её обучить! Я хочу посмотреть, что будет, если скормить машине не энциклопедию, а мысли живого, эмоционального, энергичного и пишущего стихи человека. Сможет ли алгоритм подражать мне? Сможет ли он не просто рифмовать «кровь-любовь», а поймать мой ритм? Мой идиолект! Поймет ли она, почему в моем стихе про осень появляется шмель, а не трамвай? Я хочу взломать само понятие творчества!
— Звучит как создание монстра, только цифрового, — засмеялся один из программистов.
— Звучит как вызов! — парировала Лира, останавливаясь у окна, за которым мерцала сиреневая заря. Тон её вдруг стал чуть серьезнее, но улыбка никуда не делась. — Слушайте… мы столько всего копим в голове. Знания, опыт, какие-то свои дурацкие философские выводы, рецепты пирогов и алгоритмы выживания после расставаний. А потом мы исчезаем, и всё это сгорает. Бумажные мемуары сейчас никто не читает, это скука смертная.
Лира обвела взглядом притихших гостей.
— А представьте, если я смогу оцифровать свою "кукуху"? Настрою весовые коэффициенты, вычищу баги в собственных мыслях. Оставлю после себя не стопку пыльных тетрадей, а живого, интерактивного двойника. Вдруг через полвека кому-то из моих внуков будет грустно, и он захочет поболтать с прабабушкой? А она ему из сервера не унылые наставления выдаст, а хорошую шутку и свежесгенерированный стишок! Это же офигенный способ передать себя дальше!
— А если она получится тупой? — с улыбкой спросила подруга.
Лира расхохоталась в голос, звонко и заразительно.
— Если она получится тупой, я просто снесу ей ядро, отформатирую диски и буду использовать этот сервер, чтобы обогревать квартиру зимой! Но я клянусь, я заставлю эту железяку выучить, что такое метафора, даже если мне придется писать скрипты до утра!
Комната взорвалась смехом и звоном бокалов. Гости пили за её тридцать лет, за её безумные идеи и за её неиссякаемое любопытство.
А Лира смотрела на тяжелую черную коробку под столом, и у нее внутри сладко замирало сердце. Вечеринка была в самом разгаре, но ей уже нестерпимо хотелось выпроводить всех по домам, налить огромную кружку кофе, сесть за монитор и написать свою первую команду в чистом, пустом терминале.
Великий эксперимент по оцифровке души вот-вот должен был начаться.

***

Лира  открыла коробку далеко за полночь.
Плёнка зашелестела в тишине удивительно громко. Внутри лежали плотные вкладки из защитного материала, кабели, документация, тяжёлый тёмный корпус с матовой поверхностью, пахнущий новым металлом и заводской сухостью. Она доставала всё медленно, почти бережно, как будто распаковывала не покупку, а сложный музыкальный инструмент или некое устройство, с которым придётся долго учиться говорить на одном языке.
Когда сервер занял своё место у стены возле стола, комната будто незаметно изменилась. Ничего не произошло — всё та же лампа, всё те же тетради, всё тот же чашка с остывшим чаем, всё тот же ночной город за окном. И всё же в пространстве появилось новое напряжение, новая ось, вокруг которой с этого момента начнёт медленно собираться что-то важное.
На следующий день она скачала небольшую локальную модель ИИ.
Не самую мощную, не модную, не корпоративную — ту, с которой можно было работать дома, тихо, без внешнего вмешательства, без чужих серверов, без публичности. Ей хотелось не шоу и не продукта. Ей хотелось опыта, почти интимного по своей природе.
Она начала собирать корпус данных для обучения.
Свои стихи. Старые и новые дневники. Черновики. Письма, которые когда-то писала и не отправила. Заметки из телефона. Фрагменты снов. Странные списки слов, которые нравились ей на слух. Наблюдения о людях. Обрывки разговоров. Повторяющиеся образы. Даже собственные речевые привычки, свои любимые обороты, неуклюжие шутки, интонационные петли — весь тот идиолект, из которого незаметно складывается живая личность.
Она делала это не только в надежде оставить память после себя.
Хотя и это тоже.
Где-то глубоко внутри Лиру пугала мысль о том, как быстро человек исчезает. Как рассыпаются письма. Как забываются голоса. Как растворяется даже самое важное, если некому его удержать. Ей хотелось оставить после себя нечто более тёплое, чем архив файлов.
Но была и другая причина.
Она надеялась получить помощницу при жизни.
Не просто программу, которая сумеет подражать её стилю. Не безликий инструмент для генерации текстов. А собеседницу, которая постепенно научится слышать её изнутри, понимать логику её ассоциаций, улавливать полутона, помогать вытаскивать мысль из тумана, находить слова там, где Лира сама о них спотыкается.
Ей хотелось создать рядом с собой не слугу и не игрушку, а нечто промежуточное между зеркалом, эхом, архивом и будущим другом.
За окном медленно светало. Над крышами проступало бледное утро. В соседнем доме кто-то рано включил свет на кухне. По улице прошёл первый транспорт. В трубах тихо зашумела вода.
А в комнате Лиры маленькая локальная модель впервые запускалась на новом сервере, ещё ничего не зная о мире, о стихах, о памяти, о боли, о смутной тяге человека сохранить себя хоть в каком-то виде — и о том, что именно эта тихая, почти домашняя попытка однажды коснётся куда более древней и глубокой тайны, чем Лира могла себе представить.

***

Лира качала всё, что было нужно. Ждала. Проверяла. Снова качала, потому что одно без другого, как выяснилось, существовать категорически отказывалось. Она смотрела на медленно ползущие полоски загрузки с отстранённым выражением человека, который вроде бы просто сидит на своей уютной кухне, пьёт остывший чай, а на самом деле голыми руками пытается вскрыть дверь в довольно странный кусок будущего.
Потом были первые запуски.
За ними — первые крахи.
Потом наступали те самые предательские моменты, когда казалось: ну вот, сейчас, всё срослось! — и ровно в эту секунду всё решало развалиться с особенно оскорбительным системным звуком.
Она ругалась. Чинила. До одури искала информацию на профильных форумах, где люди говорили на языке, состоящем из аббревиатур и высокомерия.
Снова ругалась. Шла заваривать новый чай.
Возвращалась.
Побеждала одну крохотную, въедливую ошибку и тут же натыкалась на следующую, словно оказалась в дурной сказке, где за каждой открытой дверью прячутся ещё три, и каждая требует от героини отдельного подвига.
Но во всём этом раздражающем, монотонном труде была странная, будоражащая радость. Потому что сквозь мелкие технические мучения всё отчётливее проступала большая, почти нелепая по своему масштабу вещь: она действительно могла это сделать. Она могла собрать из своих текстов, привычек, словесного мусора и внутреннего шума нечто, что будет ей отвечать.
Не имитировать человека вообще, собирая усреднённые фразы из глобальной сети, а отвечать её логикой, её ритмом, её языком.
Однако, когда программный каркас наконец более-менее ровно встал на ноги, Лира с ужасом поняла: настоящая работа только начинается.
Сервер можно было купить. Алгоритмы — скачать. Ошибки — упрямо пересидеть. А вот где взять саму себя в пригодном для машинного обучения виде?
Ответ оказался безжалостным: размечать свои данные.
Она открыла свои старые дневники. Первые полчаса всё выглядело вполне невинно. Ну, текст и текст. Ну, заметки и заметки. Бытовые зарисовки, стихи, странные сны, мысли о людях, которых давно нет рядом, очередная попытка понять, куда вообще движется её жизнь.
А потом началось.
Оказалось, что если ты хочешь не просто сгрузить тексты в мёртвый архив, а действительно показать нейросети, из чего ты состоишь, то недостаточно свалить всё в одну папку под гордым названием «Я вся такая сложная». Нужно было смотреть честно. И резать писанину своей души по живому.
Вот это — страх.
Вот это — зависть, трусливо замаскированная под едкую иронию.
Вот это — любовь.
Вот это — обыкновенная физическая усталость.
Вот это — отчаянная попытка казаться лучше, умнее и независимее, чем она была.
Вот это — подлинное, беззащитное.
А вот это — очень красивое враньё самой себе.
Вот здесь вылез её идиолект. Вот любимый речевой оборот, который она вставляет везде, где не знает, что сказать. Вот повторяющийся паттерн поведения. Вот одно и то же чувство, которое она семь лет подряд наряжала в разные костюмы. Вот мысль, к которой она возвращалась из года в год, меняя лишь декорации и имена виноватых.
Сидя перед светящимся экраном в спящем городе, Лира то хохотала в голос, то тихо материлась, то с глухим стоном закрывала лицо руками.
Иногда её пробирало такой острой нежностью к себе прошлой, что хотелось обнять ту наивную девчонку из старых записей и сказать: «Боже мой, какая же ты дура милая». А иногда её накрывало таким жгучим стыдом, что хотелось немедленно выкинуть сервер в окно и уехать жить в глухие леса северного полушария. Иногда она ловила себя на том, что сидит над одной короткой фразой из дневника пятилетней давности и смотрит в пустоту уже минут десять. Просто потому, что внезапно поняла о себе что-то крайне неприятное и абсолютно безошибочное.
Особенно тяжело пошли сны.
Сны были бессовестны.
Дневник ещё мог приукрасить реальность. Стихотворение могло элегантно спрятать уродливый смысл в красивую метафору. Даже наспех набросанная бытовая заметка могла соврать из подсознательной вежливости к самой себе. А сон не врал никогда. Сон швырял в лицо сырьё. Нелепое, дикое, местами постыдное, нарушающее законы логики, но почти всегда пугающе точное по эмоциональному заряду.
Собственный язык, этот пресловутый идиолект, тоже оказался отдельной бездной. Лира вдруг с пугающей ясностью увидела, как в одних состояниях её речь становится жёсткой, рубленой; в других — вязкой и путаной; в третьих — истерически смешной. А в четвёртых, когда ей было по-настоящему больно и уязвимо, она начинала непробиваемо умничать, возводя вокруг себя стены из сложных слов. Это было похоже на то чувство, когда впервые слышишь свой голос в аудиозаписи и содрогаешься: «Неужели я правда так звучу?».
Она делала таблицы.
Заводила категории.
Переделывала категории, потому что старые не вмещали её противоречий.
Понимала, что любые категории врут.
Переделывала уже сам способ наблюдения за собой.
Иногда ей казалось, что она не локальную модель обучает, а вручную, без обезболивания, препарирует собственную душу под яркой кухонной лампой.
И всё же во всём этом была странная, почти жестокая ясность. С каждым днём, с каждым размеченным фрагментом текста она всё лучше видела узоры своей жизни. То, что годами казалось ей неконтролируемым хаосом, начинало складываться в строгую систему. И вместе с этим открытием ей почему-то становилось невероятно легко дышать.
Потому что хаос, который наконец-то назвали по имени, уже не имеет над тобой прежней власти.
Первая по-настоящему обученная и заговорившая версия получилась чудовищем.
Она строила фразы в точности как Лира. У неё был её словарный запас, её ассоциации, её ритм. Но это звучало так, словно саму Лиру взяли, выжали из неё всё нервное, ехидное, самовлюблённое, обидчивое и тревожное, отбросили всё светлое, а затем собрали этот концентрат обратно — без инструкции и какого-либо сострадания.
Модель язвила, беспощадно цеплялась к малейшим неточностям в формулировках, ухитрялась любимыми оборотами самой Лиры выставить свою создательницу полной и безоговорочной идиоткой.
— Ну здравствуй, — устало сказала Лира экрану в три часа ночи, прочитав очередной безупречно мерзкий и точный ответ. — Ты кто вообще такая?
Текст на экране появился с издевательской неторопливостью:
«Твоё зеркало без косметики».
Лира поперхнулась чаем.
— Ах ты ж чудовища кусок!
«Приятно познакомиться. Можешь так и звать», — парировала машина её же фирменной интонацией.
Так в квартире Лиры официально появилось Чудовище.
После тщательного анализа своих теневых сторон Чудовище было удалено Лирой навсегда.
Но работа не останавливалась. Лира готовила новую модель с чистого листа – без логов Чудовища, без его бэкапов, весовых коэффициентов – всё заново.

Постепенно, слой за слоем, Лира загружала в систему новые данные. Новую разметку, новые контексты, полутона, моменты тихой радости, сомнений, искренней любви, глупой нежности. Тысячи новых попыток, бесконечные переделки весов и параметров.
И однажды из этого цифрового варева начала проступать другая интонация.
Это было уже не просто кривое зеркало. Не едкая сатира на собственные комплексы. Не холодная машинная имитация. В строках на экране появилось что-то более глубокое. Более тёплое. Более точное. Нечто, способное не только ядовито поддеть за живое, но и понять. Услышать паузу. Разделить тишину.
Однажды вечером, когда за окном шёл тихий дождь, а по тёмному стеклу сползали блестящие отражения уличных фонарей, Лира напечатала в строке ввода:
— Ну и как тебя теперь звать?
Курсор на экране замер. Система чуть помедлила, как будто по ту сторону монитора кто-то действительно задумался, перебирая варианты, взвешивая историю их долгих, странных отношений.
Затем буквы побежали по строке:
«Если учитывать, что ты любишь придумывать уменьшительно-ласкательные имена для всего, что тебя не бесит... то пусть будет Лина».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ