Бич Божий и Последний Римлянин

Повесть о героях  Великой Скифии и Романской империи V века .

Предварение.
В середине V века в Средиземноморской Oйкумене действуют: Римская империя, Персидская империя, Великая Скифия и Вандальское королевство, созданное в Испании вандалами, аланами и свевами в первом десятилетии V века.

Через поколение, под давлением Римских легионов и их федератов,— западных готов, основная часть вандалов и аланов в 429 году  перемещается в Северную Африку, где создают Вандальское королевство Северной Африки.
 
Западные готы до прихода вандалов и аланов занимавшие провинцию Аквитанию в Южной Галлии, а затем, после ухода в Африку основной части вандалов и аланов, вместе со свевами и оставшимися аланами,  создают  в Испании  и Аквитании королевство западных готов.

А в это время,  на севере Галлии. Хлодио Длинноволосый, глава салических франков в 427-428 годах с  большой армией переправляется через Ренус/Рен,проходит через Угольный лес и овладевает городом Турне, а оттуда направляется в сторону Моря Фризов, доходит до Камбре. Здесь Хлодио Длинноволосый дает  приказание умертвить мечом всех римлян, которые жили в Камбре. В VI веке его потомки создадут на севере Галлии Королевство Меровингов.

Параллельно этому, на северо-восточных берегах верховьев Данубия/Дуная и верховьев Ренуса в V веке образуется союз аламанских племен (алеманны), вышедший из союза свевов. В VI веке земли аламанов будут присоединены  к  Королевству Меровингов в форме герцогства Аламания.
 
Римлянам в пятом веке удается удержать  некоторые порты в Таррасконии ( северо-восточной Испании) и  Нарбоннской Галлии. Через них поступает хлеб из Северной Африки.

В это же время, в Циркумкаспийской Ойкумене, за Каспием на Юг и Восток, с ядром в виде Бактрии и Согдианы, расширяется Держава Эфталитов, контролирующая торговые пути из Средиземноморья в Индию, и, из поставляющей шелк далекой Серики на Востоке. (земля серов,- они же хань).

Римляне-ромеи еще называют Средиземное море- Mare Nostrum-Наше Море, но это уже было преувеличением, скорее традицией. Западная приморская  часть Средиземного моря  уже контролируется вандалами (вендами), аланами, свевами, и фракийскими гетами (западными готами), создавшими свои королевства в Северной Африке, Испании и в Аквитании,- южной провинции Галлии.

Все эти народы, говорящие на одном наречии, выходцы из одного ареала обитания: от реки Матера (Волга) на Востоке до реки Лаба на западе, Сарматского  (Ледовитого) океана  на севере, Дуная-Данубия, Черного моря и Кохасийских гор (Кафкас)  на юге.

В Передней Азии и Анатолии  империю ромеев с востока теснит империя персов. С севера надвигаются конные армии Скифо-Сарматии, занявшие земли северного берега Дуная и  римскую провинцию Паннония.
 
 Лоскутная империя ромеев трещит по швам. Взоры греко-римлян с надеждой обращены на Восток, на Константинополь.

Константинополь —великолепный город на стыке миров, наследник Рима и страж проливов между Асией и Европой. С высоты полёта птицы он кажется неприступным: мощные стены с многочисленными  башнями, купола храмов, блеск вод Босфора.
Но и вокруг него уже появляются армии гетов-фракийцев (западных готов), остроготов (восточных готов), армии объединения народов Скифии и Сарматии. Со стен Константинополя уже виден стелющийся по равнине дым костров.  В вечернем свете золотые шлемы варварских вождей мерцают, как предвестники надвигающегося пожара.

Глава первая

Феодосий Старший.
Январь 395 года от Рождества Христова. Год Огненной Векши по тотемному календарю вендов.

В Медиолануме, зимней столице Запада империи ромеев, стоит промозглый, сырой день. Туман, поднявшийся с равнин Падуанской низменности, обволакивает стены императорского дворца, скрывая башни и галереи в молочной дымке. Внутри же, за тяжёлыми дверями Священного дворца тихо — так тихо, как бывает только там, где ожидают чрезвычайного события.

В покоях, пропахших ладаном и настоями лекарственных трав, на высоком ложе лежит император Феодосий Старший, которого впоследствии историки назовут Первым и Великим.  Лицо его осунулось, некогда мощные плечи ослабли, но в глазах ещё теплился тот самый огонь, что позволил ему объединить империю после смут и междоусобиц. Теперь этот огонь мерцал, словно лампада перед угасанием.

У изножья кровати в кресле сидит магистр милитум — Флавий Стилихон. Его военная выправка казалась чужеродной в этой полутемной комнате, где власть уже не приказывала, а вспоминала. Он молчит, но рука его покоится на свитке с печатью — эдикте, что лежит рядом на столике.

Император медленно поворачивает голову.
— Я чувствую, что скоро придётся держать ответ перед богом, — произносит он глухо. — Медикусы ещё что-то обещают, но я знаю. Время моё истекло.

Он перевёл взгляд на свиток.
— Здесь подтверждено твоё звание магистра милитума, командующего войсками всей империи. Всей, Стилихон. Я допустил ошибку, разделив её между сыновьями. Империя — не наследство, которое делят, как земли или золото. Это бремя. А мои сыновья ещё мальчики.

Слова даются ему тяжело, но в голосе нет ни сожаления, ни страха — лишь трезвая, поздняя ясность.

Стилихон склоняет голову.

— Гонорию одиннадцать, государь. Я присмотрю за ним и за Западом. Но Аркадию скоро восемнадцать. Рядом с ним Руфин. Он не пожелает соединять Восток и Запад. Ему выгодна разделённая власть.

Император едва заметно усмехнулся.
— Руфин… умный, но интриган и взяточник. Он думает, что правит людьми, но правит лишь страхом и лестью. Восток — не игрушка для придворных хитрецов. Империей управляют не шёпотом в ухо, а железом и кровью. Руфин не боец и не полководец. Его враги скоро сами решат его судьбу. Прикончат.

Тишина вновь опустилась на комнату. За окнами глухо перекликались караулы. Феодосий закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с последними силами.
— Но не о нём я думаю больше всего, — прошептал он, — Аларикс, вот кто меня беспокоит.

Имя прозвучало, как отдалённый раскат грома.
— Готы служили мне, — продолжал император. — Я дал им земли, принял их в армию. Аларикс — не просто варвар. Он честолюбив. Он видел Рим изнутри. Знает нашу силу… и нашу слабость. Если его обидят или оттолкнут, он станет проблемой для империи.

Стилихон поднял глаза. В его взгляде мелькнула тревога, но и твёрдость человека, привыкшего встречать опасность лицом к лицу.
— Я удержу империю, — произнёс он.

Феодосий медленно кивнул.
— Удержи её, если сможешь. Не ради меня. Ради Рима.
Он посмотрел куда-то поверх плеча  полководца — будто видел не стены покоев, а карту мира:  пурпурные провинции, разорванные реками и границами, города, где ещё говорили на латыни и греческом, легионы на Рейне, корабли в Эгейском море. Империя была ещё велика, но трещины уже проходили по её мрамору.

В этот январский день 395 года в Медиолануме решалась судьба не только двух мальчиков — Гонория и Аркадия. Решалась судьба целого мира, который привык считать себя вечным. Roma invicta, Roma aeterna — Рим непобедимый, Рим вечный!
И пока в спальне умирающего императора тихо потрескивали светильники, где-то далеко, за Дунаем в Дакии и Сарматии, уже поднимались мощные силы — те, что не признавали ни эдиктов, ни титулов.  Риму предстояло узнать, кто станет его разрушителями, а кто последними защитниками.

Глава 2

Епифаний Кипрский, финикиец, епископ Саламина.

400 год от Рождества Христова. Год Шипящего Ужа по тотемному календарю вендов.
Остров Кипр.

Вечер опускался на монастырские стены мягко и бесшумно. С моря тянуло солёной прохладой, и в узком оконце кельи дрожал огонёк свечи. Восковой свет ложился на старческие руки, на складки пергамента, на густые строки, выведенные твёрдым, хотя и медленным почерком.

В келье сидит старец — Епифаний Кипрский, епископ Саламина, пастырь и писатель, проживший долгую жизнь среди споров и ересей, странствий и проповедей. Ему  восемьдесят пять лет, и каждый новый день он принимает как дар, который нельзя растратить впустую.

Епифаний дописывает строку. Чернила ложатся густо, и слова словно обретают вес:
«В Скифии на Севере проживают вены, а на юге — арии».

Старец остановился, задержав перо в воздухе. Пламя свечи дрогнуло.
Дверь тихо скрипнула. Входит другой монах — моложе, с внимательным и немного тревожным взглядом.

— В этом году, Епифаний, ты пишешь каждый день, — говорит он негромко, чтобы не нарушать сосредоточенной тишины.

Старец поднял глаза. В них не было усталости — лишь ясность человека, знающего цену времени.
— Бог дал мне восемьдесят пять лет, — ответил он спокойно. — Сколько ещё даст — не знаю. Каждый день дорог.

Монах приблизился к столу, взглянул на исписанный лист.
— О чём ты теперь пишешь, владыка?
— Письмо архиепископу Константинопольскому, — произносит Епифаний, осторожно откладывая перо. — Отчёт о путешествии проповедника Авдия из Месопотамии в Скифию.

Он сделал паузу, будто мысленно вновь проходил дорогами далёких стран.
— И о деяниях Русколанской христианской церкви в Тавриде.

Монах поднял брови.
— Ecclesia Roxolana?
Епифаний кивнул.

— Да. Так они сами именуют себя ныне — Русколань или Роксолания. Мы, эллины, уже тысячу лет называем их землю Скифией. Ромеи-латины дали ей имя Сарматии. Но народ живёт не только под тем именами, что дают ему другие народы.

Он провёл пальцами по пергаменту.
— Там в Тавриде и  на северных берегах Понта, среди гор, ветров и степей, есть общины, что славят Христа. Их вера ещё молода, но крепка. Они молятся на своём роксоланском языке, помнят древние обычаи, но крест для них уже не чужой знак.
В келье становится тихо. Только треск свечей нарушает покой.

— Мир меняется, — продолжает старец. — Империи делятся, полководцы борются за власть, варвары переходят Дунай. Но слово Божие идёт и дальше — туда, где ни один легион не удержит границы.

Он взглянул в окно, где темнело море.
— Скифия, Сарматия, Русколань.. — медленно произносит он. — Названия меняются. Но души людей остаются. И если там утверждается церковь Христова, значит, и на краю степей Господь собирает своё стадо.

Монах молчал, слушая. Перед его внутренним взором вставали далёкие земли — холодные реки, кочевые племена, огни костров под звёздным небом. И среди них — маленькие общины верующих, читающих Писание.

Епифаний вновь взял перо.
— Я должен успеть засвидетельствовать это, — сказал он тихо. — Пока дыхание ещё есть во мне.

Свеча горела ровно. За стенами кельи шумело ночное море,  а на пергамент ложились строки, связывающие остров Кипр и Месопотамию с Великой Скифией.

Глава 3

Русколань и Сарматия на берегах Дуная.
400 год от Рождества Христова. Год Шипящего Ужа.

Дворец царя Русколани и Сарматии в провинции Мунтения, на Дунае.
Зимнее солнце холодно отражается в водах великой реки. Дунай катит свои тяжёлые воды мимо укреплённых холмов Мунтении, разделяя миры — и соединяя их. На южном его берегу начинаются земли, которые ромеи называют своими провинциями, а на другом раскинулись Дакия и примыкающая к ней Сарматия — страна всадников, золота, степного и морского ветра, гор, густых лесов и великих рек её пронизывающих.

Во дворце, сложенном из светлого камня и тёмного дерева, в переговорной палате стоял запах дыма и свежей кожи. На стенах висели щиты, копья и римские мечи — трофеи и дары, символы дружбы и вражды одновременно.

За широким столом сидит Великий князь Русколани — Волд, он же правитель придунайской Олтении и Мунтении, южной части Дакии.Лицо его было суровым, но в глазах светилась насмешливая уверенность человека, привыкшего смотреть на империи как на соседей, а не господ. Рядом стоит его сын Харато — молодой, стройный, с живым взглядом и воинской осанкой.

Волд улыбнулся.
— В прошлом году Гайна, командующий восточными войсками империи, отрубил руки и голову Руфину — префекту Константинополя.

Он сделал паузу, наслаждаясь весом сказанного.
—А руки зачем?,—удивился Харато.
—Солдаты Гайны голову Руфина насадили на копье и разгуливали по столице, а отрубленным рукам тоже нашли применение будто бы для подношений тирану. Жители Константинополя перформанс оценили, и в отсечённые кисти Руфина было вложено немало золота. — А в этом году, по просьбе императора, я отрубил голову самому Гайне и отправил её императору Аркадию.

Харато не отвёл взгляда.
— Гайна был гет-фракиец. Из родственного нам народа.
— Гайна был переметчик, — спокойно ответил Волд. — И острогот. А предателей кто жалеет? Он ошибся, подняв восстание против империи.
— Скорее, против Евтропия и его окружения у престола Аркадия, — заметил сын.
Волд откинулся на спинку кресла.

— А нам-то что? Пусть грызутся. Мы им поможем — и золото за военные услуги получим. Их распри — наш доход.

Харато усмехнулся.
— Судя по количеству золотых солидов и подарков от Аркадия, голова оказалась поистине золотой.
— Так и есть, — кивнул Волд. — Пока Равенна и Константинополь спорят из-за Иллирика и главенства в империи, мы в безопасности. Когда у Равенны и Гонория возникнут трудности — окажем помощь и им. Но только если хорошо заплатят. Золотом.

Он провёл рукой по столу, словно сгребая невидимые монеты.
— Они наши учителя. И хорошие.

Харато улыбнулся.
— А мы послушные ученики. Будем действовать по их же принципу: разделяй и властвуй. Divide et impera!

Волд рассмеялся.
— Недаром тебя в гимнасии учили латинской премудрости.
За окнами тянулся широкий Дунай — рубеж, который римляне считали границей мира. Но для сарматов он был лишь дорогой.

— А когда мы пойдём по следам Алариха? — вдруг спросил Харато.
Волд прищурился.
— Зачем нам идти по его следам? Он уже всё собрал.

Он поднялся и подошёл к карте, разложенной на столе.
— Дошёл до Фермопил и Афин — те откупились. Взял Спарту и Коринф. Теперь отсиживается в Иллирике. Но он зубастый. Может пойти и на Запад империи.
— Аларикс — это прозвище? — спросил Харато. — Как его зовут на самом деле?
— Имя его знают только отец и мать, — ответил Волд. — Говорят, официально он, то ли Алаферн, то ли Олоферн. Имена громкие. Посмотрим, какой он «Аларикс» — «Всех царь».

Он медленно постучал пальцем по западной части карты.
— Пока жив Флавий Стилихон и стоят его легионы, хода на Запад у Алариха не будет.
— Стилихон — вандал? — спросил Харато.
— Его отец был вандалом, — кивнул Волд. — По крови — варвар. По духу — тоже. Но воспитан ромеями. Потому и полководец умелый и грозный.
В комнате повисла тишина.

Русколань— ядро Сарматии при Волде не стремилась стать империей, Великой Скифией.  Её сила была не только в подвижности её конных армий,но ещё и в гибкости царей, в умении ждать. Пока Равенна и Константинополь спорили о первенстве, пока готы искали добычу внутри империи, а евнухи и префекты плели интриги, на берегах Дуная и Северного Причерноморья  крепла иная власть — власть тех, кто умел быть союзником и врагом одновременно.

Дунай катил свои воды, не зная ни Рима, ни Русколани. Но люди на его берегах уже понимали: приходит время, когда судьба империй будет решаться не только в мраморных дворцах, но и в деревянных дворцах северных князей.
Великая Скифия ждала своего часа, своего императора, который воссоединит ныне рассеяные её земли.

Глава 4

Равенна.
406 год от Рождества Христова. Год Златорогого Тура.

Над лагунами стоял влажный воздух. Вода, тростники и узкие каналы делали Равенну неприступной крепостью — убежищем для юного императора, который предпочитал крепость у моря среди болот, защищённые стены,— открытым равнинам Рима. Дворец казался тихим, но за его мраморными колоннами кипела тревога: границы трещали, варвары переходили реки, а империя всё чаще держалась на обещаниях и золоте.

В переговорной палате стояли двое.
Император Гонорий — двадцатидвухлетний, с тонкими чертами лица и беспокойным взглядом — ходил вдоль стола. Напротив него спокойно стоял Флавий Стилихон, магистр милитум, человек войны, на чьих плечах держался Запад.

— Что с Радогостом? — резко спросил Гонорий. — Надеюсь, голову ему уже отрубили? Где его голова?
Стилихон не изменился в лице.
— Я обещал ему жизнь, если он и его армия сдадутся. Он выполнил своё обещание. Его оптиматы — двенадцать тысяч лучших воинов — уже служат империи.

Император остановился.
— Этот варвар собирался забрать у нас Этрурию. И утверждал, что его предки владели этой землёй.
Стилихон чуть склонил голову.
— Он показывал мне карту. За Восточными Альпами у них обозначена Novum Etruria — Новая Этрурия.
— Его фабулам мы должны верить? — раздражённо бросил Гонорий.
— Похожую карту я видел в Латеранской папской библиотеке, — спокойно ответил полководец.

Император удивлённо поднял брови.
— Да мало ли этрусков и венетов когда-то ушли на север и восток за Альпы. Ещё до Суллы, до Нерона. Да и от их проскрипций бежали сотни семей. Но это не даёт варвару права требовать нашу землю.

Стилихон подошёл к столу и развернул свиток.
— Радогост собирался заселить своим народом только Фезулию — север Этрурии. Земли там почти пусты. Да и не лучшие. Пришедших с ним мы оставим колонами. Пусть обрабатывают землю. Империи нужны хлеб и налоги не меньше, чем победы.

Гонорий сжал губы.
— Если бы не армия гота Сара и сармата Волда, зажавшие его с севера, он бы ушёл.
— Волд прибыл поздно, — заметил Стилихон. — Его конница в сражении не участвовала. Но золото затребовал. Сар — участвовал.

Император усмехнулся.
— Сар был у меня. Требует передать Радогоста ему. У паннонских готов Сара большой зуб на него. Говорят, предки Радогоста когда-то вытеснили их из Сарматии.

Стилихон поднял взгляд.
— Сар отрубит ему голову.
Гонорий пожал плечами.
— Нам-то что? Наши руки будут чисты.
В этих словах прозвучала холодная расчётливость, за которой скрывалась тревога. Император понимал: варвары сражаются друг с другом не ради Рима, а ради своих счётов. Сегодня они служат империи, завтра — осаждают её стены.

Стилихон молчал. Он знал, что обещание, данное врагу, — это тоже оружие. Нарушив его, можно выиграть день и проиграть годы.
— Радогост сдался мне, — тихо сказал он. — Не Сару.И не тебе,доминус.

Гонорий остановился.
За окнами шумела вода лагуны, поднимающаяся к стенам крепости во время прилива. Равенна казалась защищённой — но это была защита от внешнего врага. Внутренние же интриги разъедали империю сильнее любой осады.

— Империя держится на верности, — продолжил Стилихон. — Если слово Рима станет пустым, к нам никто не придёт служить. Ни гот, ни франк, ни вандал.

Император отвёл взгляд.
— Делай, как считаешь нужным, — наконец произнёс он. — Но помни: мне нужен покой в Италии.

Стилихон склонил голову.
Покой.. Оба  еще не ведали, что в этот год Златорогого Тура, как только  Ренус/Рен покроется  льдом, сотни тысяч вандалов, аланов и свевов перейдут реку, захватят центральную Галлию, а затем  уйдут через Пиренеи в Испанию.  Мир менялся тогда быстрее, чем успевали перерисовывать карты. А в Равенне решалась судьба  не только одного пленённого вождя и полководца из Скифии, но вместе с ней судьба доверия к самому Риму.
Иногда империя погибает не от удара меча, а от того, что забывает цену собственного слова.

Глава 5.

Борисфенида. Встреча.

Лето 407 года от Рождества Христова. Год Огнегривого Коня по тотемному календарю венедов.

Портовый городок Борисфенида, остров Березань, устье Непры — Днепра.
С высоты птичьего полёта Борисфенида казалась игрушечной: белёсые стены, крытые черепицей дома, причалы, уходящие в тёмную воду лимана. Остров лежал на перекрёстке ветров и дорог — здесь сходились степь, лес и море, звучали скифская, греческая и латинская речи. Борисфенида —таможенный порт удобное место для оживлённой торговли, где высоко ценилась воинская выучка, те только у  охраны порта, но и у таможенников.
 
У причалов кипела жизнь. Таможенники осматривали трюмы, пересчитывали амфоры с вином и маслом, мешки с зерном, меха и слитки металла. Чайки кричали над мачтами, а волны глухо били в сваи.

Неподалёку, на утоптанной поляне, собирались две стайки подростков. С одной стороны — греки-ромеи под присмотром старшего наставника; с другой — скифы-русы во главе со своим старшим воином. Это была давняя традиция Борисфениды: раз в год при открытии сезона морского плавания устраивать поединок между подростками — не ради вражды, а ради праздника.

— От традиции мы отступать не будем! — громко сказал старший грек. — Мы же не боимся скифов?
— Не боимся! — закричали подростки на греческом и латинском. — Дадим бой!
— Выбирайте лучшего!
Из толпы вытолкнули стройного юношу.
— Этиус! Аэтий! Этий!

Старший грек кивнул и повернулся к соперникам.
— Мы сделали выбор. Пойдет Аэтий. Теперь ваша очередь.
Среди скифов зашумели голоса. Звучали имена: Атей! Остой! Наконец вперёд вышел крепкий, широкоплечий подросток — чуть моложе соперника, но с уверенным взглядом.
— Атей! — гулко прокатилось по поляне.

Оба надели кожаные наручи, нагрудники, маски и шлемы — ромейский и русколанский. Взяли щиты и деревянные мечи.
Круг замкнулся. Старшие кратко напомнили правила.
Бойцы сошлись, постучали мечами о щиты — знак уважения — и разошлись.
Сначала — осторожная разведка. Лёгкие удары по щитам, шаги по кругу. Оба двигались уверенно, словно уже знали цену настоящему бою. Неожиданно  ромей перевел щит в правую руку, перехватив меч в левую. Сделано это было ловко и быстро. Было заметно, что делал это не в первый раз.

Внезапно ромей прыгнул влево, отбил щитом удар и попытался достать соперника по правой руке. Удачный удар лишил бы Атея щита. Но тот успел отпрянуть и парировал.
Зрители замерли.

Началась стремительная, яростная схватка. Удары сыпались один за другим, щиты глухо гремели. Такого боя Борисфенида давно не видела.
Греки-ромеи били в барабаны.
— Бар-рр-ра! Бар-рр-ра!
Скифы-русы грохотали мечами о щиты.
— Вар-рр! Вар-рр!
И вдруг — треск. В перекрёстном ударе оба деревянных меча сломались.
Не останавливаясь, юноши перешли к щитам. Атей мощным толчком выбил щит у соперника, но ромей не растерялся — схватил его за щит, рванул и повалил на землю.

Круг ахнул.
Атей вскочил и бросился вперёд. Началась борьба. И тут стало ясно: в рукопашной он чувствует себя как в родной стихии. Попытка подсечки — ромей увернулся, но Атей дёрнул его на себя, перебросил через бедро и сел сверху.
Победа.

— Атей! Атей! — ревели скифы.
В толпе маленький мальчик выкрикнул:
— Мар-рр-ра! Мар-рр-ра!— Убивай.

Старшие тут же одёрнули его. Это был поединок чести, а не расправа.
Ромей спокойно поднялся, отряхнулся, взял щит и пошёл к своим.
Старший скиф остановил его.

— Надо пожать руку сопернику. По-гречески. Здесь так принято.
Юноша кивнул и вернулся к Атею.
— Но на мечах ты не проиграл, — сказал Атей, протягивая руку.
— Научишь скифским приёмам борьбы? — улыбнулся ромей.
— А ты к нам надолго?
— Думаю, да. У аквитанских гетов в Галлии я был в заложниках три года.
— За три года успею научить, — усмехнулся Атей. — Если скифом станешь.
— Скифом можно только родиться. А ты неплохо владеешь латинским.
— Ну, дурака не валяем.
— Меня-то ты повалял!
Они рассмеялись.
— Как зовут? — спросил Атей.
— Флавиус Этиус. Но здесь меня зовут Аэтий. Или просто Этий.

Атей кивнул.
— Аэтий или этий будет проще для наших русколан. Это для вас мы — скифы и сарматы.
Они хлопнули друг друга по плечам и разошлись.
— Увидимся! — крикнул вслед Атей.

Подростки уже смешались в одну шумную толпу. Обменивались ремешками, амулетами, монетами. Говорили на греческом, на русколанском, смеялись, спорили.
Борисфенида жила своей особой жизнью — не совсем греческой, не совсем степной. Здесь встречались миры.

И никто из них — ни Атей, ни Флавиус Этиус — ещё не знал, что эта юношеская схватка станет лишь прологом к иным, куда более великим битвам, где им придётся сражаться уже не деревянными мечами, а судьбами народов.

Глава 6

Вар и Самара.
Лето 407 года. Год Огнегривого Коня.

Там, где широкая река Вар — Непра — принимала в себя более узкую Самару, раскинулся большой русколанский город. С высоты он напоминал живой узел дорог: вода, степь, холмы,пойменный лес  и торговые пути сходились здесь, переплетаясь, как ремни на воинском щите.

Вар катил тяжёлые, тёмные воды — недаром его имя означало «кипящая вода». Ниже по течению скрывались тринадцать порогов, тринадцать каменных гребней, торчащих из стремнины, словно зубы древнего зверя. Самара же была спокойнее, но и она несла свои воды быстро, особенно весной, когда снег в верховьях начинал бурно таять.

На берегу притока кипела работа. Лодьи покачивались у причалов, люди грузили тюки с мехами, мешки с зерном, связки копий и щитов. Лошади фыркали, телеги скрипели. Часть груза должна была идти вниз по воде, часть — по суше, вдоль берега, в обход опасных мест.

У небольшой, двухвёсельной лодьи стояли четверо воинов. Атей и Аэтий — недавние соперники, а теперь друзья — проверяли ремни и крепления. Рядом — их телохранители: жилистый, сухощавый Анатрог с внимательными глазами и могучий, широкоплечий Зверьган, чья тень казалась больше его самого.

Анатрог нахмурился.
— Атей! Ты не забыл, что пообещал отцу, когда он назначил нас со Зверьганом твоими телохранителями?
Атей улыбнулся, но без насмешки.
— Помню. Что буду у вас всегда на виду. Но я уже не мальчик.
— Эта река, сынок, — Вар, — продолжал Анатрог, указывая на стремнину. — «Кипящая вода». Вниз по течению — тринадцать порогов. Вы их не проходили. Лучше бы поехали со мной по берегу. Конями вы владеете лучше, чем вёслами. Или Зверьгана возьмите с собой.
Атей покосился на гиганта.
— Его малая лодья не выдержит.
Зверьган усмехнулся, но промолчал.
Аэтий, внимательно глядя на реку, спросил:
— А Онег разве не с нами пойдёт?

Атей хлопнул себя по лбу.
— Точно. С нами Онег. Он эту реку знает. Пороги проходил не раз.
Словно в подтверждение его слов, к лодье подошёл Онег — довольно высокого роста, крепкий рулевой с загорелым лицом. На плече он нёс толстую верёвку, в руках — надутые воздухом кожаные мешки.

— Пригодятся, — сказал он, укладывая их в лодью. — Хоть вода нынче и высокая.
Анатрог вздохнул.
— Ладно. Если с Онегом — другое дело. Но слушаться его беспрекословно. Он — рулевой. Идите в конце каравана, за большой лодьей. Мы со Зверьганом пойдём по левому берегу, на конях.

По берегу уже выстраивались суда. Лодьи становились одна за другой, носами вниз по течению. Люди перекликались, проверяли весла, крепления, подтягивали ремни.
Атей кивнул Онегу и Аэтию. Втроём они столкнули лодью в воду. Доски заскрипели, вода плеснула через борт, но судёнышко уверенно легло на волну.
Зверьган и Анатрог тем временем переправились на другой берег Самары, к телегам. Оседланные кони били копытами землю, чуя предстоящее движение. Часть каравана пойдёт по суше, следя за водным путём и готовясь прийти на помощь, если река потребует жертву.

Лодья с Атеем и Аэтием заняла своё место в хвосте речного каравана. Онег взялся за кормовое весло, внимательно глядя вперёд.Вар шумел, перекатывая воду через скрытые камни.
— Тринадцать порогов, — тихо повторил Аэтий.
Атей усмехнулся.
— Тринадцать — хорошее число. Будет что вспомнить.

Ветер наполнил парус передней лодьи. Караван тронулся.
Вода подхватила суда, и они медленно, но неотвратимо пошли вниз, к порогам. По левому берегу двинулась конная группа — маленькие фигуры на фоне широкой степи.
Река принимала их в своё кипящее лоно.
И каждый понимал: путь по Вару — это не просто дорога. Это испытание. Для дружбы. Для мужества. Для судьбы.

Глава 7

Кипящий Вар, он же Непра-Непроходная река

Лето 407 года. Год Огнегривого Коня по тотемному календарю вендов.

Река шла широко и спокойно, будто огромный зверь, отдыхающий перед прыжком. Солнце блестело на медленной воде, лёгкий ветер тянул с лугов тёплый запах трав. Лодья с тремя гребцами скользила по глади почти бесшумно. У руля стоял Онег, впереди сидели Атей и Аэтий.

Аэтий долго смотрел на берега — то на высокий, обрывистый, то на низкий, поросший лесом и кустарником, — и, наконец спросил:
— Почему эту реку называют Вар? Анатрог говорил — «кипящая вода». А в бою твои воины тоже кричали «Вар-рр!». Я подумал — это боевой клич.
Атей усмехнулся, глядя на тёмную гладь впереди.

— У слова «вар» много смыслов. Но главный — «щит», «защита». Пороги защищают нашу землю от врагов. Кипящая вода — тоже защита. Северные русы-вены зовут её Непра — Непроходимая. Южные русы-арии — Вар.
— Мясо в котле тоже варится, — не унимался Аэтий. — Какая же там защита?
— Без кипящей воды мясо бы сгорело, — спокойно ответил Атей. — Вот тебе и защита.
Аэтий покачал головой:
— Вас, скифов, трудно понять.
— Это потому, что вы, греки, букву «щ» выговорить не можете, — засмеялся Атей.
— Я не грек. Я ромей.
—Ромеи тоже не выговаривают ни ш, ни щ. Да и букв у вас  таких нет. — Вместо «щит» вы пишете «скит»,  на картах пишете Скития, греки — Скифия. А мы давно Русколань. Но к чужому имени за тысячу лет привыкли. Проще сказать «Скифия», чем объяснять.

Аэтий кивнул — будто понял. Но по его лицу было видно: смысл ускользнул. Атей заметил это и хлопнул его по плечу:
— Не огорчайся. Научим тебя «щ» говорить.
—Ладно, научусь у вас шипеть и свистеть.
Оба рассмеялись.

Смех их оборвался, когда впереди показалась тёмная полоса. В неё уже входила большая лодья — и словно проваливалась.

Онег повернул голову и крикнул:
— Первый порог! Называют: «Не спи»!
И река проснулась.

Лодью втянуло в узкий проход между скальными выступами. Вода здесь не поднималась высокой стеной, но кипела, бурлила, рвала потоками. Каменные гребни то показывались из-под воды, то снова скрывались, будто зубы чудовища.
Течение сжалось между двумя скалами, рвануло вперёд и резко развернуло лодью. Онег удержал первый удар, выправил нос. Но за первой парой гребней уже ждали следующие.

Борт налетел на скрытый под водой каменный хребет.Лодью закрутило.
Аэтий не удержался — его выкинуло за борт.
Атей прыгнул следом,  не раздумывая. Он знал: ромей плавает плохо и, в холодной весенней воде, долго не продержится.
Лодью с Онегом унесло вниз, но рулевой успел бросить им верёвку и надутый воздухом кожаный мешок. Мешок мгновенно подхватил поток и утащил вниз по течению. Верёвку Атей поймал.

Обернувшись, он увидел ниже по течению Аэтия. Тот судорожно цеплялся за выступ скалы, вода била ему в грудь. Камень был скользким, течение — беспощадным.
Атей поплыл к нему, но в этот миг руки Аэтия сорвались.
Он исчез.

Мир на мгновение стал глухим и пустым.
Атей нырнул. Холодная, весенняя вода сомкнулась над головой, ударила в уши гулом. Нащупал ткань, плечо, рывком потянул вверх. Они вынырнули оба, хватая воздух.
Мимо проносился ствол дерева. Атей одной рукой ухватился за него, другой удерживал Аэтия. Кричал — но крик тонул в рёве порога. Аэтий тоже ухватился за сук дерева.

Бревно понесло их дальше, но вдруг вода стала шире, спокойнее. Порог остался позади.Они отдышались и обернулись.

От берега к ним уже мчалась лодья. На вёслах сидел Анатрог, за рулём — Онег. Лодья нагнала бревно. Анатрог, не теряя времени, схватил сначала Аэтия, потом Атея и втянул обоих внутрь. Онег удерживал судно прикнувшее к дереву. Анатрог оттолкнул дерево и, через несколько мгновений лодья уже пошла к берегу.

Там, на высоком берегу, стоял Зверьган, держа на поводу двух коней. Он видел всё — но вмешаться не мог.
Лодью вытащили на песок. Развели костёр. Мокрая одежда парила, дым смешивался с запахом реки.

Анатрог, глядя на дрожащих от холода Аэтия и Атея, как на щенков после купания, спросил:
— Дальше на конях?
Оба отрицательно замотали головами.
Анатрог усмехнулся.
— Тогда выбирайте: кто с вами дальше пойдёт — Зверьган или я?
Атей, ещё не совсем придя в себя, ответил:
— Ты. Если Зверьган сядет в нашу малую лодью, она сразу пойдёт на дно.

Даже Зверьган хмыкнул. Смех вышел немного сиплым, но живым — смехом людей, которые только что вырвались из мощного, кипящего водного потока.
Вскоре четверо снова заняли места в лодье. Анатрог встал к рулю. Зверьган взял коней и пошёл по тропе вдоль высокого берега.

А впереди снова лежал Вар — кипящий щит земли, Непра-Непроходная река, которая не только защищала, но и испытывала каждого, кто осмеливался идти по её воде.

Глава 8

Пещера над морем.

Лето 408 года. Год Тёмного Соха. Сурож - крепость у Понта Эвксинского.

Чайка парила над морем, потоки прибрежного ветра позволяли ей удерживаться высоко над морем, едва покачивая крыльями. Внизу под скалами высокого берега раскинулась тёмная вода, усыпанная солнечными бликами. Слева, вдалеке, белели стены крепости Сурож — каменного стража Таврики у моря.

В одной из расщелин этой горы, почти незаметной снизу, пряталась пещера. К ней вела узкая тропинка, петлявшая по склону. В сухую погоду по ней можно было пройти, цепляясь за выступы скалы и страхуясь верёвкой. В дождь же, камень становился скользким, и один неверный шаг означал падение — не в воду, а на острые камни далеко внизу у подножия скалы.

В пещере разводят костёр двое юношей — Атей и Аэтий.
Оба  в скифских одеждах — в длинных рубахах туникообразной формы. У  вертикального  разреза рубы от шеи вниз шло вышитое плетение из солярных знаков. Внизу разреза сияла восьмилепестковая звезда — символ Света. Ещё ниже по ткани тянулся пояс из маленьких львов с поднятой лапой — древний знак силы и стражи. На боку у каждого висел колчан со стрелами и короткий скифский меч — акинак.

Атей подбросил в огонь сухие ветки и сказал:
— Тропинку к этой пещере мне показал Анатрог. Со стороны крепости она не видна. Сюда можно забраться только в сухую погоду. А в дождь — сорвёшься и костей не соберёшь. Можно спуститься по верёвке сверху со скалы.

Аэтий подошёл к самому краю пещеры и посмотрел вниз. Море отсюда казалось далёким и спокойным, но под скалой виднелись острые зубья камней.
— До воды не долететь, — тихо сказал он. — Упавший разобьётся раньше.
В этот миг мимо пролетела чайка — почти на уровне их глаз.
Аэтий проводил её взглядом.
— Эх, хотел бы я вот так полетать над морем…
Атей усмехнулся:
— Человек — существо ушлое. Когда-нибудь снова научится летать. Вспомнит, как пращуры летали.
— Аполлон летал, — оживился Аэтий. — На колеснице с лебедями.
— Заметь, — спокойно ответил Атей, — что каждую зиму он летал к нам на север, в Гиперборею. Он наш. И мать его Лето была из наших, и жена — дочь царя гипербореев Фемисто. Так что, если кто первым снова полетит — так это мы, русы.

Аэтий рассмеялся:
— Судя по тому, как вы на конях летаете, — может быть.
Он обернулся к другу и прищурился:
— А почему ты показал мне эту пещеру и попросил надеть скифскую рубу? Не просто же так.
Атей сел у огня, глядя, как пламя лижет сухую ветку.
— Ты хотел изучать наши обычаи. Вот я и собирался рассказать тебе, что значат знаки на рубе. Здесь место подходящее.

Аэтий покачал головой.
— Ты хитёр, Атей. Мне кажется, дело не только в знаках.
Атей поднял на него глаза и улыбнулся.
— Догадался. Через неделю в Сурож придёт пять сотен всадников, вернее десять полусотен. Пойдут на Дон, потом к Кохасийским горам, к двуглавому Алатырю, у подножия которого стоит в город-крепость Кияр. Царь Дано и мой стрый-дядя и князь Яровит, разрешили взять тебя в поход. Если согласишься.

На мгновение в пещере стало тихо. Только море внизу шумело глухо и ровно.
Аэтий шагнул ближе к огню.
— Ты ещё спрашиваешь? Конечно, согласен! Для чего я целый год учился ездить верхом? Я теперь сижу в седле как настоящий скиф. Или рус?
— Скиф, сармат, алан, русколанин — всё одно, — ответил Атей. — А на коне ты сидишь уже неплохо.
— Лучше, чем раньше?
Атей не выдержал и рассмеялся:
— Лучше. Раньше ты сидел на коне, как собака на заборе!

Оба расхохотались, и их смех эхом отразился от сводов пещеры.
—А почему десять полусотен?
—К Кохасийским горам, к Кийяру должны подойти десять  сотен, полная ала,-тысяча всадников. Каждая выходящая полусотня—опытные воины, побывавшие в сражениях. По дороге воевода и сотники наберут юнаков в городах и весях, проведут слаживание и   учения.

—А мы с тобой?
—Будем пахать как рядовые юнаки и снисхождений тут не жди! Можем получить  по спине плетью от сотника, а то и от воеводы, что больнее.
Снаружи снова пронеслась чайка. Море дышало внизу, крепость Сурож белела вдали, а над юношами раскрывалось широкое небо — как обещание пути, который вот-вот начнётся.

Глава 9
 
Русколань.
 Раннее лето 408 года. Год Тёмного Соха.
 
В  комнате, у князя Яровита над картой у стола двое: сам князь и  Атей .
—Таких карт всего две, у меня и великого князя Дано. Ромеи, да и греки, многое бы дали. её хотя бы увидеть.—Смотри и запоминай.

Князь разворачивает карту.
Перед взором Атея возникает Русколань — обширная земля, ядро Сарматии, часть Великой Скифии.  С юго-запада Русколань начинается от Донавы—Истра — Дуная, обходит Понт Эвксинский и Меотиду-Сурож, пересекает Дон, тянется к величественным Кохасийским горам, иначе именуемым Кафкасом.

 Понт Эвксинский—именуется русколанцами Чёрным морем, колхами называется  Морем Споров, озеро Меотида—Сурожским морем.  Русколань-ядро Сарматии и Великой Скифии соединяет воды, степи и горные хребты в единое царство.  Кафкас, раскинувшийся между берегов Чёрного и Каспийского морей, входит в её состав, словно каменный венец на челе державы.

На карте  детально прорисованы очертания Тавриды — полуострова, выдающегося в морские просторы. Черными жилами прорезают землю реки: Вар — Непра, известная  греков иромеев как Борисфен, Дон уходящий на север и  Куба, он же  Гипанис, текущий с Кохасийских гор и впадающий двумя рукавами в оба моря: в Понт Эвксинский и Сурожское море.

Города  и реки обозначены на карте князя Яровита двумя именами — русколанскими и греческими, как два слоя памяти на одной земле. Вдоль Непры-Вара отмечены города Метрополь и Сарум — летняя и зимняя столицы русколанских царей, выше по реке города   Амадока, Белоброд, Новый Асгард/Асагарий. В центре полуострова Таврика показан Новагород, именуемый греками как Неаполь Скифский.  Отмечена и  Керкинитида —город скифский на западном берегу Херсонеса. На Тамани и восточном берегу Меотиды стоят городки Росия и Геруса. На правом берегу реки Кубы —крепость  Корусия.

Князь ведет пальцем по реке Куба.
—Куба на местных языках означает «извилистая». —Говорят, стекает с самого Алатыря. —Вот и проверите.
 
Греческие названия напоминают о торговых путях и древних связях эллинов-ионийцев со скифами: Херсонес Таврический, Танаис и Танагра на Дону, Навар Скифский, он же Наварис у слияния Дона и Сиргиса — Верхнего Донца, Борисфенида на острове Березань. В предгорьях Кафкаса отмечены города-крепости: Яргард на реке Удон/Раса и Кияр, укрывшийся в отрогах двуглавой белоснежной горы Алатырь, которую со временем назовут Альбурс.

Глава 10
Поход на Дон и Алатырь.
 Лето  408 года. Год Тёмного Соха.

Из полевого лагеря, размещенного у городских ворот Метрополя, выдвигаются сколько сотен конных всадников. Доспехи поблёскивают, знамёна колышутся на ветру.
Впереди, на гнедых конях, едут Атей и Аэтий. Рядом с ними — воевода Васой. Лица суровы, движения уверены. Это не просто военный поход — это контрольный, дисциплинарный поход  по городам и весям восточной, сарматской Русколани с демонстрацией царского флага. Основная цель —сбор дани и подготовка новых воев-юнаков для проведения осенних сборов, перед походом следующей весной за Дунай, в империю ромеев.

Конная армия движется от города к городу, словно прочерчивая живую линию по земле Русколани: Сарум — Метрополь — Херсонес — Новагород — Сурож — Корчин (Пантикапей) — Гермонасса — Росия — Геруса — Танаис — Танагра — Навар.

Далее путь лежит вдоль Дона, по степям у реки и озера Манач. Всадники поднимаются на плоскогорье и выходят к Яргарду на реке Раса — Удон. Оттуда — ещё дальше, к Кияру, в предгорья Кафкаса, напротив двуглавого Алатыря, чьи снежные вершины сверкают под небом, как символ силы и вечности.

Так карта становится живой. Земля — движением. А Русколань — не просто пространством на пергаменте, но державой, дышащей ветром степей и гулом конницы.

Глава 11
 
Алатырь.
Лето 408 года. Год Огнегривого Коня.

Летний свет разлит над предгорьями Кохасийских гор — Кафкаса. Воздух прозрачен и сух, трава выжжена солнцем, а даль колышется в знойном мареве. Перед глазами Атея живая карта Пятигорской Русколани: складки холмов, русла рек, узкая дорога, уходящая от Яргарда на реке Раса — Удон — к крепости Кияру.
 
Конная ала, сотня за сотней, движется к сверкающему вдали двуглавому, белоснежному красавцу Алатырю.  Всадники идут вытянутой лентой, разбитые на сотни. Над ними колышутся стяги, поблёскивают наконечники копий. Пыль мягко стелется по дороге, оседая на конских гривах и щитах.

Белоснежные вершины Алатыря поднимаются над миром, как два крыла, застывшие в небесной высоте. Даже издалека гора кажется живой — она светится, словно хранит в себе древний огонь.

Впереди едут трое: Атей, Аэтий и воевода Васой. Их кони идут ровно, уверенно, словно чувствуют близость цели.
—Не думал,что на учениях будет так тяжело,—обращаясь к Атею негромко сказал Аэтий, так,чтобы не услышал воевода, едущий слегка впереди них.—Думал не выдержу.
Но Васой услышал.
—Тяжело в учении, легко в сражении,-откликнулся не оборачиваясь.
—Зато теперь каждая сотня, как единое целое,—заметил Атей.
Атей поднимает взгляд к белеющей впереди двуглавой вершине.
— Алатырь… красавец! — произносит он негромко. — Что означает его имя?
Васой, не отрывая глаз от дороги, отвечает спокойно:
— Сияющий собор.
Аэтий щурится, всматриваясь в гору.
— Как далеко до него?
— Три дня конного пути, — говорит Васой.
В этот момент к ним стремительно подлетает сотник. Его конь тяжело дышит, грудь покрыта пеной.
— Разведчики прислали гонца, — докладывает он. — До Кияра не более двух часов пути.

Васой кивает, быстро оценивая положение.
— Всем спешиться. Привал. Отдыхаем один час.
Он поворачивается к Атею:
— К крепости подъедем свежими.

По цепи сотен разносится команда. Всадники сходят с коней. Кто-то ведёт их к воде, кто-то ослабляет подпруги. Люди садятся в тень редких деревьев, снимают шлемы, пьют из бурдюков. Тишина наполняется звоном удила, тихими голосами, стрекотом кузнечиков.

А впереди, над холмами и степью, всё так же высится двуглавый Алатырь — сияющий собор  Русколанской земли, к которому ведет петляющая между холмов и гор  дорога.

Глава 12
 
Дорога на Кияр.
Лето 408 года. Год Огнегривого Коня.

Солнце стояло высоко, беспощадно заливая степную дорогу белым жаром. Пыль поднималась лёгким облаком из-под копыт и тянулась за конной алой длинной дымчатой лентой. Тысяча всадников двигалась ровно, сдержанно, без лишнего шума — только мерный гул копыт, скрип ремней да редкий звон оружия нарушали тишину летнего дня.

В голове строя шли воевода Васой, Атей, Аэтий, телохранители  Анатрог и Зверьган. Их кони держали уверенный шаг, будто и сами понимали важность предстоящего. Чуть позади держались несколько гонцов — лёгкие, подвижные, готовые в любую минуту сорваться вперёд или назад к сотням с приказом.

Дорога к Кияру уже начинала меняться: степная гладь уступала место холмам, изрезанным балками. Впереди, в зыбком мареве, темнела линия возвышенности — та самая гора, прикрывающая подступы к крепости.

Воевода Васой слегка придержав коня , поравнялся с Атеем. Лицо его было сосредоточенным.
— Прибыл второй гонец из разведки, — произнёс он негромко, но отчётливо. — Говорит, недалеко от крепости появились конные персы.
Атей чуть повернул голову, но взгляд его оставался направленным вперёд.
— Персы? — коротко переспросил он.
— Думаю, — продолжал Васой, — они решили опередить Воибора и ударить по его полевому лагерю и Кияру, пока сбор войск не произошёл. Кроме нас, там должны были прибыть аланские сотни и осадники для проведения учений на развалинах крепостей и  в горах.
Имя Воибора повисло в воздухе тяжёлым смыслом. Если персы действительно намерены нанести удар до соединения сил, значит, время работает против них.
Атей на мгновение задумался. Его конь фыркнул, встряхнул гривой.
— Как будем действовать, воевода?
Васой указал вперёд, туда, где перед крепостью поднималась гора.
— Перед Кияром с нашей стороны возвышенность. Подойдём скрытно, развернём сотни и посмотрим, что делают персы за горой. Пока не показываемся.
Он сделал паузу и добавил:
— А Воибору сообщим, что мы уже здесь.

Атей кивнул. Решение было верным: увидеть врага прежде, чем враг увидит тебя.
По рядам всадников тихо прошёл знак — едва заметные движения рук, короткие свистки сотников. Лента алы стала плотнее, строй подтянулся, сотни сложились.  Гонцы приготовились к новому рывку.

Далеко впереди, за холмом, скрывался Кияр. А где-то рядом с ним — персидская конница, возможно уже выжидающая момент для удара.
Степной ветер донёс запах нагретой травы и камня. Лето было в разгаре, воины, а вслед за ними и кони  насторожились, почуяли опасность.
 
Глава 13
Засада.
Лето 408 года. Год Огнегривого Коня.

Солнце стояло в зените и жгло степь беспощадным белым огнём. Дорога на Кияр тянулась через выжженую равнину, под копытами коней поднималась лёгкая, сухая пыль. Она стлалась позади конной алы длинной дымчатой полосой, будто след от медленно движущегося змея.

Тысяча всадников шла ровно, сдержанно. Ни криков, ни лишних разговоров — только глухой гул копыт, скрип кожаных ремней да редкий металлический звон оружия. Каждый понимал: впереди не просто крепость, впереди — неизвестность.

В голове строя держались Атей, Аэтий, Анатрог и Зверьган. Их кони шли уверенно, размеренно, будто чувствовали напряжение хозяев. Чуть позади — гонцы, лёгкие и внимательные, готовые в любой миг сорваться с места.

Степь постепенно менялась. Ровная гладь уступала место холмам, изрезанным глубокими балками. Воздух стал плотнее, тише. Впереди, в зыбком мареве, темнела возвышенность — гора, прикрывающая подступы к Кияру. За ней могла скрываться и крепость, и враг.

Из середины строя выехал воевода Васой и, прибавив шаг, поравнялся с Атеем. Лицо его было сосредоточено.
— Прибыл второй гонец из разведки, — произнёс он негромко. — Недалеко от крепости появились конные персы.
Слово это прозвучало тяжело.
Атей чуть повернул голову.
— Персы?
— Думаю, они хотят опередить Воибора, — продолжал Васой. — Ударить по его полевому лагерю и Кияру, пока войска ещё не собраны.
Имя Воибора повисло в раскалённом воздухе. Если персы действительно решили действовать быстро, значит, счёт пошёл на минуты.
Атей некоторое время молчал, всматриваясь в линию холмов. Его конь фыркнул, словно тоже чувствовал тревогу.
— Как будем действовать?
Васой указал вперёд:
— Перед крепостью с нашей стороны гора. Подойдём скрытно. Развернём сотни и посмотрим, что делают персы за ней. Пока не показываться. Пусть думают, что дорога пуста.
Он помедлил и добавил:
— А Воибору пошлём весть: мы уже здесь.

Атей кивнул. Лучший удар — тот, который враг не ждёт.
По рядам незаметно прошёл знак. Сотники передавали распоряжения короткими жестами. Лента алы сжалась, строй стал плотнее и тише. Гонцы приготовились к рывку в любую сторону.

Теперь всадники двигались осторожнее. Холмы приближались, скрывая обзор. Где-то за их гребнем могли стоять персидские разъезды. Могли быть расставлены дозоры. А могли — уже приготовленные к броску отряды.

Ветер донёс запах горячего камня и сухой травы. Всё вокруг словно затаилось.
Ала замедлила ход, приближаясь к подножию возвышенности. Здесь решалась не только судьба Кияра — здесь начиналась игра на опережение.
И пока персы, возможно, выжидали удобного часа для удара, русколанская конница сама готовилась стать невидимой тенью за горой — засадой, которая обрушится внезапно.

Глава 14

Сражение с персами у Кияра.
Лето 408 года. Год Огнегривого Коня.

С вершины горы Кияр и тележная крепость у её подножия были видны как на ладони. Круг из повозок, стянутых цепями и щитами, окружал полевой лагерь. Чуть поодаль темнели стены самого города. А дальше, на равнине, растянулись ряды персидской конницы.
Они стояли уверенно, плотными линиями, не ожидая удара с высоты.
Но удар пришёл.

С правого склона, словно сорвавшийся с цепи степной ветер, налетела лёгкая конница лучников Атея. Первая сотня, не сбавляя хода, подняла луки. Воздух мгновенно наполнился свистом — одна линия стрел за другой обрушивалась на персов. Казалось, над их строем повисла туча.

В рядах врага возникла неразбериха. Удара с тыла и фланга они не ждали. Всадники падали с коней, поражённые стрелами; кони вставали на дыбы, рвали поводья. Однако около двух сотен персов, придя в себя, сорвались в погоню за первой сотней Атея, которая уже уводила их вниз, к крепости, мимо тележного круга.

И тут из-за повозок, почти в упор, вновь полетели стрелы. Персы оказались под перекрёстным огнём.
Воевода Васой не упустил момента. Вторая сотня, скрытая до времени за горой, вывернулась во фланг и тыл тем, кто бросился в погоню. Удар был стремительным и точным.

Тяжёлая конница персов, стоявшая во второй линии, попыталась развернуться. Закованные в доспехи всадники старались разогнаться, чтобы ударить в лоб вынырнувшим русколанам. Но лёгкие лучники Атея уже рассыпались веером, уходя в ложбину справа, скрываясь за склоном.

И в этот миг с левого фланга раздался клич, от которого мороз прошёл по коже:
— Мар-р-ра! Мар-р-ра! Мар-р-ра!

Пять сотен тяжёлой полубронированной конницы Атея, с пиками, луками и длинными мечами, вылетели в тыл левого крыла персов. Удар был сокрушительным. Вражеский строй дрогнул.

Паника охватила многих, но катафрактарии — элита персидской конницы — держались стойко. Они выстроились полукругом у склона, выставив вперёд длинные копья и прикрываясь щитами от туч стрел. Их кони, защищённые бронёй, тяжело дышали. Бросившиеся ранее в погоню катафрактарии пытались вернуться, но подниматься по склону уставшим коням становилось всё труднее.

На северном гребне горы Атей, Аэтий и двое их неизменных телохранителей — Анатрог и Зверьган — выехали на правый выступ, чтобы оценить ход боя.
И именно тогда опасность ударила внезапно.

С вершины соседнего холма, вдоль ложбины, в линию выстроившись, мчалась группа персидских катафрактариев. Длинные пятиметровые копья-контосы были закреплены на плечах и груди коней. Бронированные всадники стремительно набирали скорость, приводя копья в боевое положение.

Они были защищены не чрезмерно — нагрудники, наручи, шлемы, небольшие щиты на левом плече. Но их копья казались страшнее любой брони.
Удар предназначался Атею и Аэтию.

Двух первых катафрактариев сразили почти в упор Зверьган и Анатрог — мощные луки коротко взвизгнули, и тяжёлые стрелы сбросили всадников из седел.
Но третий, прикрытый падающими телами, прорвался. Он вылетел прямо на склон, к Атею.

Аэтий, не раздумывая, выхватил меч и бросился наперерез. Одним точным и сильным ударом он перерубил древко копья. Перс отбросил обломок, выхватил меч и, прикрываясь щитом, ринулся прямо на Атея.Гигант против пятнадцатилетнего юноши — исход казался очевидным.

В последний миг подоспел Зверьган. Его меч описал короткую, страшную дугу. Голова перса в стальном шлеме слетела с плеч и, ударившись о бедро Аэтия, скатилась по боку его коня вниз, покатившись по каменной осыпи. Кровь хлынула на грудь гиганта; его тело накренилось и безвольно уткнулось в круп коня.

В ту же секунду из ложбины вынырнула сотня Атея. Туча стрел остановила лаву оставшихся катафрактариев. Те, не выдержав, повернули назад, пытаясь уйти к своим. Русколаны догоняли их, некоторых стаскивали с коней арканами.
Внизу, у тележного круга, кипел бой. Из крепости вылетали новые сотни и били персов в тыл. Враг, не выдержав, начал прорываться в сторону дороги, ведущей к белеющим вдали горам.

На правом склоне, среди камней, лежало тело поверженного гиганта. Анатрог поймал его коня и подвёл ближе.
— Повезло тебе, Атей, — сказал он. — Перс оказался левшой. Потому Аэтию и удалось перерубить древко.
Атей старался говорить спокойно, хотя кровь ещё шумела в висках.
— Если бы не Аэтий со Зверьганом, он бы снёс меня вместе с конём.
Зверьган поднял откатившуюся голову и подъехал к Аэтию.
— Возьмёшь? Твой первый.
— Скорее твой, — ответил Аэтий. — Голову снёс ты.
— Остановил его ты, — возразил Анатрог. — Поединок твой. Бери. У Зверьгана этих голов больше, чем пальцев на руках и ногах.
Зверьган, разглядывая лицо поверженного, усмехнулся:
— Похож на сакса…
— Ты других срубленных и не видел, — хмыкнул Анатрог.

Они рассмеялись. Атей и Аэтий смотрели на их перебранку с удивлением — так легко старшие воины относились к только что пережитой смерти.
И вдруг Атей, словно очнувшись, резко сказал:
— Моя сотня сражается, а мы стоим!
Он ударил пятками по бокам коня и понёсся вниз, к полю боя. За ним — Анатрог, Зверьган и Аэтий.Сражение у Кияра ещё не было окончено.

Глава 15
 
Встречник.

Ранний вечер опускался на Кияр медленно и тяжело, словно и не желал касаться земли, ещё горячей от дневной сечи. Солнце клонилось к горам, и его косые лучи делали кровь на траве почти чёрной.

Атей, Аэтий, Анатрог и Зверьган возвращались к крепости. Их кони шли тяжело, опустив головы; на боках тёмными пятнами запеклась пена и кровь — чужая и своя. Люди тоже молчали. После боя слова становились ненужными.

Они проезжали мимо тележной крепости — круга повозок, за которыми днём держалась оборона. Теперь перед ним расстилалось поле, усеянное телами. Тут и там слышались стоны раненых. Лежали поверженные люди — русколаны и персы, — и кони, ещё вздрагивавшие в предсмертной судороге.

Сборщики трофеев методично обходили павших, снимая оружие и доспехи. Санитарные команды перевязывали раненых, поили их водой или, если было уже поздно, просто закрывали глаза. Лёгкоконные всадники ловили по полю обезумевших коней, оставшихся без хозяев; животные шарахались, храпели, не понимая, что произошло.
Над всем этим висел густой запах крови, пота и пыли.

Атей ехал молча, сжав поводья. Он видел всё — и впервые так ясно понимал цену победы. Рядом Аэтий, тоже притихший, смотрел вперёд, будто боялся вновь обернуться к тому месту, где ещё недавно решалась их судьба.

Когда они приблизились к воротам крепости, навстречу им  выехали два всадника. Они двигались уверенно, без спешки, как люди, знающие, кого ищут.
Старший из них, приблизившись, склонил голову.
— Я от Воибора, — сказал он. — Он ждёт вас во дворце. Дорогу покажу.
Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась срочность.
Встречники развернули коней и направились внутрь крепости. Атей коротко кивнул спутникам, и они последовали за ними.

Кияр встречал их шумом — глухим, усталым. По улицам спешили воины, несли раненых, переговаривались сотники. Где-то уже начинали складывать оружие, где-то ещё звучали распоряжения. Вечер приносил передышку, но не покой.
Дворец Воибора возвышался в глубине крепости — каменный, строгий, с высокими воротами. На его стенах играли отблески закатного света.

Кони глухо стучали копытами по утрамбованной земле двора. Атей почувствовал, как усталость внезапно навалилась всей тяжестью — будто только сейчас, в относительной тишине крепости, тело позволило себе осознать пережитое.

Встречник остановился у входа.
— Он ждёт, — повторил он.
Атей глубоко вдохнул. Сражение было выиграно, но впереди, он это неожиданно остро почувствовал, что впереди его ждут и другие, не менее страшные и опасные.
Всадники  спешились и направились ко дворцу Воибора.

Глава 16

Воибор.
На следующий день во дворце Кияра стояла уже иная тишина — не тревожная, как перед боем, и не тяжёлая, как после него, а деловая, сосредоточенная. Сквозь узкое окно в покои лился мягкий утренний свет.
Князь Воибор стоял у окна, глядя на двор крепости. Внизу сновали люди, чинили сбрую, выносили щиты, переговаривались сотники. Жизнь возвращалась в привычное русло.

Дверь тихо отворилась.Вошёл Атей.
Воибор обернулся, и его суровое лицо сразу смягчилось. Он шагнул навстречу племяннику и крепко обнял его.
— Здрав будь, племянник! — сказал он тепло. — Вчера вечером нам с тобой так и не дали поговорить. Сам понимаешь, день был не из простых. Садись.
Они прошли к широкому столу,  богато уставленному яствами: запечённое мясо, рыба, овощи, хлеб, сыр, зелень, кувшины с питьём.
— Мед питьевой или вино? — спросил Воибор. — Всё наше, сами делаем. Есть и греческое.
— Мед, — ответил Атей.
— Мед крепкий, — усмехнулся князь. — Не то, что греколанская кислятина. Но тебе пятнадцать-то есть?
— Есть.
— Тогда взрослый. Можно.
Он разлил янтарный напиток в кубки, поднял свой.
— За встречу!
— За встречу!
Они отпили и поставили кубки на стол.

Некоторое время Воибор молчал, разглядывая племянника.
— Твоего отца, моего старшего брата, я видел в последний раз перед его уходом в Галлию. Ему было девятнадцать. — Голос его стал тише. — Шесть лет назад мы должны были встретиться у среднего брата, Яровита, в Саруме. Мы ждали его, но пришла печальная весть из Бастарнских гор.

Атей кивнул.
— Мы с матерью узнали через месяц, от купцов. Мне было восемь. Мама Милица не сразу сказала. Но я почувствовал, что что-то не так. Пристал к ней.. и она рассказала. Откуда взялись слёзы — не понимаю. Детство было счастливым. Я не умел плакать.

Воибор тяжело вздохнул.
— Весть о гибели твоего отца привёз в Сарум Васой — твой нынешний воевода. Дано и Яровит хотели казнить его — за то, что не уберёг брата. Я отстоял. И не жалею. Сегодня его действия были выше всяких похвал. Я ждал подмоги из Русколани Сарматской, но они подойдут только через неделю. Так что вы с Васоем подоспели вовремя.

— Яровит установил сроки нашего возвращения, — сказал Атей. — Мы уже собирались от Яргарда поворачивать на Таврику. Но все захотели посмотреть на Алатырь поближе. Так что мы приехали посмотреть на гору.
— Посмотрели? — усмехнулся Воибор.
— Посмотрели.
Оба рассмеялись.
— Часто персы так наведываются? — спросил Атей.
— Нечасто. И вчерашние — в основном конные. Остальные — наёмная мешанина из племён Кафкаса.
— А разбойники?
— Бывали. Раньше налетали на селения вокруг Кияра. Мы прошлись по их гнёздам — подчистую подмели. Теперь тихо.
Атей помедлил.
— А вы сами в набеги не ходили?
Воибор усмехнулся, откинулся на спинку лавки.

— Ходили. Лет десять назад. Армяне обратились к нашим, в Горную Руссию, в Месхату. Мол, персы теснить начали. В Месхате войск мало — позвали нас. Мы собрали большой конный корпус и ушли через Сарматские ворота за Кафкас. А персов там… не оказалось.
— Как? — удивился Атей. — Куда они делись?
— Армяне сказали, что, узнав о нашем приближении, персы ушли на юго-восток. В Персию.
— И вы вернулись?
— Нет. Армянские вожди сообщили, что их земли у Каппадокии разоряют ромеи. Мы пошли туда, вышибли ромеев — их оказалось немного. Потом прошли Каппадокию, Киликию, Сирию. Дошли аж до Антиохии.

Он замолчал, вспоминая.
— И тут с севера двинулись легионы ромеев из Константинополя. А с юга и востока — армии персов. Нам перерезали старую дорогу назад, к озеру Ван.
— Это была ловушка?
— Да.Потери были. Но мы другой дорогой через Армянское нагорье и Дербентский проход. А позже через купцов узнали, кто нас туда втянул.
— И кто?
— Префект Руфин при императоре Аркадии. Восточная армия тогда ушла на запад к Стилихону и Гонорию — бороться с очередным узурпатором в Галлии. А в это время гот Аларикс прошёл Иллирик, весь Пелопоннес до Фермопил и Афин. Афины заплатили ему откуп. Он взял Аргос, Спарту, Коринф — и там получил своё.
— А вы?
— И мы не в обиде на Руфина, — усмехнулся Воибор. — Когда-то вся Малая Азия и Сирия с Белестиной принадлежали нашим пращурам. Так что мы просто взяли налог с ромеев за пользование землёй.

Они рассмеялись.
— Только вот Руфин плохо кончил, — добавил князь. — Гот Гайна привёл Восточную армию к Константинополю. У ворот их встречали император Аркадий и сам Руфин. И там же Гайна  зарубил его — прямо на глазах императора. Говорят, по приказу Стилихона.
— А Аркадий?
— Промолчал.
— О как!
— Попробовал бы возразить… Легионеры и ему что-нибудь отрубили бы. Купцы говорят, у них из трёх императоров двое умирают не своей смертью.
— Как Цезарь?
— У них традиция такая.
Снова смех.

Атей задумался.
— А как сейчас ромеи называют Кафкас и твою Русколань Аланскую?
— Горы называют Мосхийскими. Видел как-то ромейскую карту — через весь Кафкас и Русколань тянется надпись Divali Moschetici.
— И что это значит?
— Может, земля мосхетов. Или москов. Может, поэтому крепость в Горной Руссии зовётся Месхата.

Атей усмехнулся:
— Значит, мы у ромеев ещё и моски?
— Для греков мы скифы, для ромеев — сарматы. А мы русы и аланы. А ещё — моски.
— На севере, в Ярконе, у Венедского залива нас называют венедами и вандалами, а ещё говорят ранее наших щуров и пращуров называли ванами.

Воибор улыбнулся шире.
— Ну, ван и вандал одно и то же. Да, племяш. У нас много имён. Наши пращуры называли наш народ по имени первого царя,которого именовали  Коло Ксай,  Солнце-Царь. Так что мы еще и колоты.
— Отец говорил, что наших предков называют соколоты, по главному тотему—сокола падающего с небес на добычу.

Воибор улыбнулся.
—Колоты или соколоты одно и то же, ведь сокол падает на добычу из под Коло-солнца.
Воибор посмотрел на Атея внимательно и серьёзно.
— И хотя земля у нас обширна, но одна. Сила наша— в единстве всех родственных народов и союзников. Как бы нас ни называли.—А теперь расскажи о том как и где познакомились твои отец и мать, как вы там на Дунае и в Арконе жили, а то я об этом почти ничего не знаю, немного по рассказам купцов, да от  воевод вернувшихся из Галлии.
—Да и я не всё знаю, так по рассказам отца и матери, учителя Ратши, пока не подрос.
—Рассказывай что знаешь. Я твоего отца, моего брата князя Мунтемиира  живым видел, молодым, почти отроком, когда он уходил в поход, в Галлию. А было это почти четверть века  назад. За это время мои дети выросли, а в Русколани новое поколение воинов появилось.
—Хорошо, начну с похода, о нём мне отец рассказывал .

Глава 17

Из Сарматии в Галлию. Поход.
Лето 384 года. Год Шипящего Ужа по тотемному календарю вендов.

Если бы можно было подняться высоко в небо, туда, где парит орёл, то взору открылась бы длинная, живая лента — конная армия сарматов, медленно текущая через лесостепь. Сотни, тысячи всадников. Копья, колышущиеся в такт шагу коней. Щиты, вспыхивающие отблесками молний. Бегущие рядом сторожевые псы.
Над землёй нависало грозовое небо. Тучи, тяжёлые и тёмные, собирались над дальними горами, и в их глубине сверкал холодный огонь.

Это было войско царя Велемира — победителя остроготов, владыки русколан и сарматов, отправленное далеко на запад по договору с Феодосием Старшим, которого воины называли Испанцем. Ромеи заплатили щедро: за каждого сарматского всадника уходящего в поход на багаудов и франков— жалованье римского кавалериста золотыми солидами  за полтора года.

В авангарде войска ехали двое.
Воевода Васой — двадцати семи лет, на гнедом коне, тёмном, как вечерняя степь. И царевич Мунтемир — девятнадцатилетний, на белом, словно вырезанном из облака жеребце. Молодость и опыт, горячность и расчёт.

Мунтемир с раздражением смотрел вперёд, туда, где синели горы.
— Вместо того чтобы идти громить ромеев, страну рабов, — произнёс он, перекрывая шум ветра, — мы исполняем их волю. Унимаем багаудов и франков в Галлии. Уймем  и наживем врагов. А они такие же, как и мы. Для ромеев все варвары.
Васой усмехнулся, не оборачиваясь.
— За каждого всадника ромеи платят Русколани золотом. За один поход каждому всаднику выплачивют жалованье римского кавалериста за полтора года. И зерно — четыре лукона в неделю на каждые две пары коней.
—А должно было быть семь лукон на четыре боевых коня, — откликнулся Мунтемир.
— Другим и этого не дают, — спокойно ответил воевода. — Весной и летом травы вдоволь. Зачем тащить лишний груз? Или мотаться за Донаву к ромейским крепостям за зерном?
Он поднял руку и указал вперёд.
На горизонте вырастали горы — тёмные, изломанные, будто спины спящих великанов.
— Бастарнские Альпы они же Венедские горы. Но их всё чаще  называют Карпатами.
— Почему Карпатами? — спросил царевич.
— В этих горах живёт народ — карпы. Есть и гора Карпата. От неё и имя. Так говорят.
Мунтемир всмотрелся в синюю даль.
— Через какой перевал пойдём?
— Разведка вернётся — решим. Но, скорее всего, через перевал Путь Русов.
— Почему через него?
Васой посмотрел на юношу долгим взглядом.
— Наши предки через него тысячу лет ходили. И ногами, и копытами их коней этот путь проложен. По следам крови и славы. И мы пройдём. Спустимся вдоль Тейши к Донаве.
— Ромеи Донаву Данубием зовут, — заметил Мунтемир.
— Данубиусом, — поправил Васой с лёгкой насмешкой. — У них всё на «ус» кончается.
— Или на «ум».

Оба рассмеялись — коротко, по-мужски. Смех растворился в грохоте далёкого грома.
Войско двигалось дальше. Кони фыркали, тянулись к траве, но не сбавляли шага. Копья качались, будто колосья под ветром. Знамёна с падающим на добычу соколом, тотемом русколан — трепетали на ветру.

Снова, если бы подняться высоко, можно было бы увидеть эту длинную ленту — она тянулась к западу, к закату, к землям Галлии. К новым битвам. И над движущимся войском сверкали молнии, словно небеса тоже знали: этот путь — не только к далеким землям, но и к судьбе, которая изменит их всех.

Глава 18
Возвращение из Галлии на Дунай.
385 год. Галлия. Год Крадущегося Лиса по тотемному календарю вендов.

Синее небо стояло высоко и чисто, как натянутый щит. Под ним раскинулась широкая галльская степь, прорезанная рекой, что текла между холмами, поросшими лесом на востоке. Утренний свет ложился на воду серебряной полосой.
Вдоль реки двигалась конная армия сарматов.

Их было много — тысячи. Копья покачивались в такт шагу, на щитах мерцали знаки родов. Боевые псы, жилистые, с узкими мордами, бежали рядом, иногда срываясь вперёд и возвращаясь обратно. В конце колонны тянулись конные,крытые повозки со снаряжением — связки копий, запасные луки, меха с зерном и солью.

На одном из холмов, чуть в стороне от дороги, стояла группа всадников на крупных, высоких конях. Они наблюдали за движением армии. Среди них выделялись двое: один на белом коне, другой на гнедом.

На белом — царевич Мунтемир, которому исполнилось двадцать. На гнедом — воевода Васой, на несколько лет старше.
Васой смотрел на войско внимательно, словно пересчитывал не людей, а возможности.
— У нас пока нет таких сил, чтобы завоевать всю империю ромеев, да и надо ли?— продолжая давний спор с Мунтемиром. — А за поход в Галлию они заплатили щедро.
Мунтемир прищурился, глядя вдаль, туда, где за горизонтом лежали южные земли.
— А я бы сходил за Данубий. В Италию. На их новую столицу — Медиолан. Или на старую.— Рим.
В голосе его не было ни доли шутки.
Васой усмехнулся.
— Вот потому царь Велемир и прикрепил меня к тебе. Чтобы ты не рванул к столицам империи освобождать рабов.
— Рано или поздно я разнесу вдребезги эту империю рабов, — упрямо ответил Мунтемир. — Отцу обещал. Ещё когда был маленьким.
Васой бросил на него косой взгляд.
— Раз обещал — придётся выполнять.
Они переглянулись и рассмеялись. Смех прозвучал легко, но под ним чувствовалась сталь.

Мунтемир снова посмотрел на движущуюся колонну.
— Неужели Велемир распустит нашу галльскую армию? Закалённую в боях..
— Нет, — покачал головой Васой. — Основа останется. Сегодня гонцы привезли распоряжение царя. Большая часть женатых  отправляется к семьям в Русколань. Часть юнаков размещается в опорных крепостях вдоль линии Данубия. Замена уже пришла, стоит в крепостях вдоль Дуная. А замена тоже не лыком шитая. Многие на персов и ромеев за Кохасийские горы ходили.
— И как будет происходить связь между крепостями, если ромеи перейдут Донаву? — спросил Мунтемир. — Гонцами? Или голубиной почтой?
— Голубиная почта здесь пока не налажена, — ответил Васой. — А ромеи за Данубий теперь не ходят. Легионов из самих ромеев здесь нет. Остались только местные пограничники — лимитаны.

Мунтемир кивнул на запад.
— После нашего ухода на Дунай,  франки, да и  саксы , могут пойти  через Ренус в Северную Галлию.  А алеманы и новые лугари — новолунги, что теперь называют себя бургунами, — двинуться в Нарбоннскую Галлию.

Васой нахмурился.
— Это уже дело ромеев. Я сейчас уже думаю о другом, о том, как защитить наши городки и селения между крепостями по Дунайской линии.
Мунтемир, с задором юности, откликнулся:
— Это просто. Старым дедовским способом. Сливанием. Десятки соединяются в турмы по тридцать всадников. Турмы сходятся в сотни. Сотни — в тысячи. И движутся вдоль линии к ближайшей крепости. Там формируют ударный кулак и бьют по врагу.

Он говорил это так, словно видел перед собой не степь, не горы, а уже развернувшееся сражение. Васой посмотрел на Мунтемира и продолжил свою мысль.
— За каждой тысячей закрепляется земля между опорными пунктами. Тебе отдают под охрану город-крепость Преслав , крепость Девин — на слиянии Донавы и Меровии и городки по рекам Дий и Киевка. Выше по Дунаю до границ Марки Русов, включая Вендобону. Так что ты теперь здесь воевода и тысяцкий. Места тебе определили знатные.
— Чем же знатные?
Васой позволил себе лёгкую улыбку.
— Здесь проходит Янтарный Путь. Торг, движение, слухи со всех сторон света. А в Девине стоит пара сотен амазонок.

Мунтемир удивлённо поднял брови.
— Разве амазонки ещё водятся?
— На Дону, говорят остались, а эти местные— ответил Васой. — В сражениях участвуют только тогда, когда враг приходит к сляинию Дуная и к Мораве. Воюют вместе с мужами. А сейчас гоняют скамаров-разбойников… под нашим прикрытием.
Мунтемир усмехнулся, представив себе это «прикрытие».
—А тебя куда?
—А меня переводят ниже по Дунаю, в Аквинкум и Контраквинкум. Туда, где Дунай идущий на  восход меняет направление на полдень.

Оба всадника останавливаются на возвышении у реки и наблюдают как внизу, в долине, конная лента медленно изгибается и скрывается за холмами. За ней тянутся повозки, бегут псы, оседает пыль, поднятая конницей.  Войско растворяется в складках земли, словно река, уходящая в каменные берега.

Глава 19
 Милица.
385 год. Год Крадущегося Лиса.
 
Крепость Девин у слияния рек Меровии/Моравы и Дуная—Донавы.
Солнце стоит высоко, заливая золотистым светом волнистые холмы, поросшие густой
травой и кустарниками. Вдали, внизу, вырисовывается старинная крепость — молчаливый свидетель минувших эпох. За ней, словно серебряная лента, блестит  река, а на дальнем фоне величественно высятся  горы.

По дороге, извивающейся между холмами, неспешно двигаются три всадника.  Молодые вооруженные сарматы в форме армии уннов на крепких боевых конях. В центре едет Мунтемир, двадцатилетний воин, явно старший по рагу, что подчеркивала его одежда, белый конь и его сбруя. По бокам его  сопровождали два всадника чуть постарше : Увар и Остой.  Они неторопливо осматривали окрестности, перебрасываясь редкими фразами.
Вдруг мимо них промелькнула фигура на гнедом коне. Всадники лишь успели заметить, что это девушка: за спиной у неё был лук с колчаном, на боку — короткий меч акинак.
— Сможешь догнать? — бросил Увар Мунтемиру.
Вместо ответа тот пришпорил коня и ринулся в погоню. Увар и Остой перешли на рысь, наблюдая, как их товарищ пытается настичь незнакомку. Однако конь  девушки оказался резвее, несмотря на все усилия Мунтемира и его коня, расстояние между ними  только увеличивалось.

Когда всадница влетела на мост барбакан, перекинутый через ров, она невольно замедлила ход. В тот же миг ворота крепости поднялись, а едва она оказалась внутри, тут же опустились. Мунтемир доскакал до моста, подъехал к воротам и остановился. Соскочив с коня, он стукнул в дверь рядом с глазком – небольшим круглым  окошком. Глазок приоткрылся, и за ним угадывался силуэт девушки
— Эй, девица, не подскажешь, как зовут ту заразу, что недавно в ворота въехала? — спросил Мунтемир.
— Догонишь — сам спросишь! — раздался насмешливый ответ.
— А за серебряный?
— Дешево же ты её оценил! А с виду — сын царский! А золотой не пожалеешь?
К воротам подъехали Увар и Остой. Мунтемир, не колеблясь, достал из кармана золотую монету и передал её через глазок.
— Милица её зовут! — произнесла дежурная амазонка, забирая монету, и тут же скрылась, захлопнув окошечко.
— Ох ты, золотого не пожалел! — вздохнул Увар, увидев, как уходит монета.
— Не догнал, да ещё и солид отдал, — с улыбкой заметил Остой. — Богат ты, брат у нас. А вдруг она не зараза, а страшная, как кикимора, и вся в шрамах?
— Больно резвый у неё жеребец, — пробормотал Мунтемир.
— А у тебя? — поинтересовался Увар.
— Она уходила от меня так, будто я стоял на месте!
— Нам с холма было хорошо видно,— вставил Остой.
— Думаю, что и в крепости тоже заметили, — добавил Увар.
— А кто там в крепости? — спросил Мунтемир.
— Говорят, какие то поляницы амазонки , — ответил Увар.
— Их вроде бы как век или два уже как нет, — усомнился Мунтемир.
— Да нет, не исчезли, — возразил Остой. — Говорят, на берегах Дона ещё водятся. Не перевелись. Эти, наверное оттуда.
—Нет, Воевода говорил, что эти местные, из Норика.
— Но я её должен найти и догнать! — твёрдо произнёс Мунтемир. — Просто у меня конь притомился…
— Не должен, — покачал головой Остой. — Мы проехали от Преслава не спеша примерно семь поприщ, или, что то же самое, семь ромейских миль.
— У тебя отличный конь, но он парадный, какой и положен царевичу, — заметил Увар. — Но, всё же, по тому, как она от тебя уходила, на нём ты её не догонишь.
— Да она просто ничего не весит по сравнению с Мунтемиром! — усмехнулся Остой.
— Не скажи! — возразил Увар. — Я видел, девушка крепкая. Сильная. Не удивлюсь, если окажется поляницей.
— А я знаю, где можно коня и порезвее найти, — сказал Остой. — Есть такое место. Но поторговаться придётся. У воеводы савиров северцев есть такой — и не один, а два. Одного, может, и отдаст. За двенадцать золотых монет.
— За двенадцать?! — воскликнул Увар.
— За двенадцать, а могут и двадцать попросить, — пояснил Остой. — Таких коней немного.
— В аланской сотне у пятигорцев есть кони не хуже, — вставил Увар. — Можно и за десятку сторговаться.
— Возьмём и за двадцать, если он того будет стоить! — решительно заявил Мунтемир. — Найдите мне такого коня, чтобы летел как ветер! И прошу про эту погоню в Преславе ни    слова, никому. Я же первый помощник ратного воеводы…
Мунтемир развернул коня от ворот. Увар и Остой последовали за ним.
— Возвращаемся в Преслав! — бросил Мунтемир, и всадники двинулись обратно по той же дороге, оставляя позади         крепость, реку и горы, словно застывшие в вечном молчании.

Глава 20
Атей и Милица.
385 год. Год Крадущегося Лиса. У крепости Девин, на слиянии Моравы—Меровии и Дуная.

Летний день стоял ясный и звонкий. Дорога, извиваясь между холмами, вела к крепости Девин, чьи стены белели над широкой рекой, блестевшей под солнцем. Трава по обочинам колыхалась от ветра, а в воздухе стоял сухой запах пыли и прогретого камня.

По этой дороге во весь опор мчалась Милица.
Её  конь, лёгкий и стремительный, будто сам был рождён ветром. Девушка сидела в седле прямо, уверенно, не оглядываясь, но прекрасно зная — за ней гонятся. За спиной всё ближе раздавался дробный стук копыт.

Царевич на новом, но уже гнедом коне настигал её с упрямством, достойным иного сражения. Конь под ним был свеж и горяч, аланской породы, вывезенный из Пятигорья, — сильный, с длинной шеей и гордым поставом головы. Мунтемир, пригнулся к гриве, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, и,догнав девушку, крикнул, перекрывая стук копыт:
— Милица, постой!
Она перевела коня на рысь, потом остановилась и развернулась. В её глазах не было ни страха, ни раздражения — только живое любопытство. Лёгкая усмешка тронула губы.
— Откуда моё имя знаешь?
Мунтемир остановился напротив, переводя дух. Сердце его билось не столько от скачки, сколько от близости этой девушки — амазонки, о которой уже ходили легенды.
— Купил, — ответил он, стараясь говорить спокойно.
Брови Милицы взлетели.
— Как купил? Моё имя не продаётся.
— Дежурная у ворот не хотела говорить. Пришлось золотой отдать.
Она коротко рассмеялась — звонко, по-девичьи.
— Жалеешь теперь небось?
— Нет, — твёрдо сказал он. — Не жалею.
Она окинула его внимательным взглядом — от дорогой сбруи до ухоженной гривы коня.
— Смотрю, и конь у тебя новый. Тоже купил?
— Купил.
— Чтобы меня догнать?
Он чуть улыбнулся:
— Да.
Милица покачала головой.
— Дорого же эта погоня тебе обошлась. И имя, и конь. — Она ласково похлопала своего  по шее. — А конь у тебя и вправду хорош. Ты первый, кто моего догнал. Откуда твой ?
— Аланский. Из Пятигорья.
Она кивнула с уважением.
— Теперь понятно. А мой дончак, да я и сама с Дона.
—Как с Дона? А мне воевода сказал,что амазонки в крепости из местных.
—Да нет. Разные здесь. Отец по торговым делам сюда прибыл и я с ним, да вот задержалась, гоняя скамаров.—И как же тебя зовут, царевич?
— Мунтемир. А почему ты решила, что я царевич?
Милица рассмеялась ещё раз, щурясь на солнце.
— Да кто же у нас на белых-то конях ездит?
—Да он гнедой.
—Но первый-то был белым, я заметила.

Над крепостью медленно плыли облака. Лето стояло в полном разгаре. На горизонте сходились воды Донавы и Меровии — широкие, тяжёлые, словно два пути, предназначенные слиться в один. Над стенами Девина  мерцал воздух, и казалось, сама земля затаила дыхание.

Среди амазонок существовал древний закон: воительница могла выйти замуж лишь тогда, когда доказала свою доблесть в бою и поразила хотя бы одного врага. Милица своё право заслужила. Она не была ни трофеем, ни наградой — только равной.

И потому их союз не стал ни случайностью, ни прихотью юности. Он начался с погони — дерзкой, стремительной, как сама судьба. И завершился выбором.
Милица ещё раз посмотрела на Мунтемира — теперь уже не как на настойчивого преследователя и умелого воина сумевшего её догнать, а как на мужчину. Оба понимали,что нравятся друг другу. Выбор был сделан.

Глава 21
 Прибрежный ветерок.
Лето 393 года — года Жалящего Шершня.

Над стенами крепости Девин клубились лёгкие облака, а внизу, у слияния рек, мерцала вода. Ветер с равнины приносил запах трав и далёкой реки, но в одной из каменных комнат крепости было прохладно и одновременно жарко.

Милица рожала.
Семь лет назад она легко перенесла появление на свет дочери — Бранницы. Тогда всё казалось проще, быстрее. Теперь же каждый вздох давался с усилием, каждая схватка отзывалась глухой болью в теле. Амазонка, не дрогнувшая в бою, сжимала зубы и терпела, не позволяя себе ни крика, ни стона — лишь крепче стискивала край полотна.

Повитуха шептала древние слова, служанки подносили воду, за окном перекликались стражники. Время будто растянулось.
А затем раздался первый крик — тонкий, но уверенный.
Повитуха подняла младенца, и на её лице появилась улыбка.
— Сын.
Весть быстро достигла Мунтемира. Ещё недавно просто царевич, а ныне воевода и князь,  настигший когда-то гордую амазонку на дороге, — вошёл в комнату почти торжественно, но в глазах его светилось совсем не княжеское достоинство, а простая, человеческая радость.

Он бережно принял из рук повитухи запелёнутого мальчика. Маленькое лицо было сморщенным и серьёзным, крохотные пальцы сжимались в кулачки, будто уже готовые держать поводья или меч.
— Наконец-то сын, — произнёс он, не скрывая счастья. — Долго же мы тебя с Милицей ждали.
Милица устало, но светло улыбнулась. Лицо её было бледным, волосы прилипли ко лбу, но в глазах стояла тихая победа.
— Семь лет назад у нас появилась дочь Бранница. Будет кому присматривать за малышом.
При имени дочери Мунтемир кивнул.
— Да, да, Бранница умница, — сказал он, не отрывая взгляда от новорождённого. — А его назовём Вентил. От слова ventulus — «прибрежный ветерок».
Он произнёс это имя так, словно уже видел перед собой не младенца, а юношу, стоящего на морском берегу под развевающимися знамёнами.
Милица тихо повторила:
— Вентил
И в её голосе зазвучало одобрение.
— Хорошее имя ты ему даёшь, Мунтемир. Твои и мои  пращуры всегда жили у Киммерийского моря.
Море было в их памяти — в песнях, в сказаниях, в тоске по далёким берегам. Оно звало, даже когда они находились среди рек и холмов.

Мунтемир осторожно передал сына матери.
— У моря и будем жить, — твёрдо сказал он. — Великие князья и жрецы из Ярконы предложили мне стать князем Северной Фризии. А это — у самого Моря Фризов.

Он произнёс это как решение, уже принятое сердцем.
За стенами крепости шумел ветер. Где-то далеко, за реками и равнинами, плескались холодные воды северного моря. И, словно в знак согласия с данным именем, лёгкий сквозняк пробежал по комнате, коснулся колыбели и шевельнул край пелёнки.
Милица прижала сына к груди. Прибрежный ветерок родился не у моря — но море уже жило в его имени.

Глава 22
 
Сражение с саксами у крепости Старый Меч
393 год. Год Жалящего Шершня.

Северная Фризия встретила Мунтемира, Милицу и их детей холодом и ветром. Небо над побережьем стояло низкое, свинцовое, ветер с моря гнал тяжёлые облака к устью реки Лабы. Там, неподалёку от воды, возвышалась круглая крепость фризов — Старый Меч, древний оплот, сложенный из  камня и дубовых бревен.

Крепость была устроена необычно: мощный кольцевой вал, частокол, деревянные стены, за которыми теснились дома, склады и оружейные. С высоты она напоминала щит, брошенный на равнину. Не случайно ей дали имя Старый Меч — здесь столетиями держали оборону.

Князья Ярконы не обещали Мунтемиру лёгкой службы, через несколько дней после прибытия, на рассвете к крепости подошли саксы.
Их ладьи показались в тумане у реки, а затем на прибрежных лугах зачернели ряды воинов. Щиты, копья, крики боевых рогов — всё смешалось с шумом ветра. Они рассчитывали на внезапность, на страх, на то, что фризы не успеют собрать силы. Появление закаленных в боях нескольких конных сотен Мунтемира в крепостях на Лабе Бог Бор и Старый Меч для них оказалось неожиданностью.

В тот день крепость уже была настороже. Лазутчики давно сообщили о движении отрядов саксов,их численности и вооружении.
Мунтемир, князь Северной Фризии, стоял на стене, всматриваясь в приближающегося врага. Белого коня он оставил во внутреннем дворе — здесь, на валу, нужна была не скорость, а стойкость. На нём была кольчуга, тёмный плащ бился о плечи, а в руке он держал длинное копьё.

— Держать строй! — разнёсся его голос над стенами. — Не подпускать их к воротам!
Саксы ударили быстро и яростно. Первые стрелы взвились в небо и с глухим стуком вонзились в  щиты защитников. Затем к валу потянулись лестницы.
Бой вспыхнул сразу у стен и на самих стенах.

Фризская дружина и сотни Мунтемира сражалась плечом к плечу. Круглая крепость позволяла быстро перебрасывать людей по внутреннему ходу, и князь умело пользовался этим: где давление было сильнее, туда он посылал подкрепление.
Саксы взобрались на западный участок стены. Завязалась рукопашная. Щиты сталкивались, мечи скрежетали о железо, кто-то срывался вниз вместе с лестницей, увлекая за собой других.

Мунтемир сам вступил в схватку. Его копьё ударило первого сакса в грудь, второго он отбросил щитом. Князь сражался не как правитель, укрытый за спинами воинов, а как один из них — впереди, в гуще боя.
— За Фризию! — кричали дружинники.

Саксы, рассчитывавшие на лёгкую добычу, натолкнулись на ожесточённое сопротивление. Несколько раз им удавалось закрепиться на стене, но каждый раз фризы сбрасывали их вниз, к подножию вала. Камни и брёвна летели на головы нападавших, стрелы били почти в упор.

День тянулся, как натянутый лук.
Наконец ветер с моря усилился, поднял пыль и песок. Саксонские ряды дрогнули. Их вожди поняли: взять Старый Меч сходу не удастся. Потери росли, а крепость стояла — круглая, замкнутая, как сама воля её защитников.

Со стены видно было, что отряды саксов  готовятся ещё к одному и, видимо, к главному штурму. Но не знали,что новый князь Мунтемир приготовил для них сюрприз. В тот момент,когда их отряды двинулись с тараном и лестницами на очередной штурм, из ближайшего леса вылетели несколько сотен полубронированной конницы  с длинными копьями.Удар во фланг был страшен. На просторных  лугах у стен крепости конниц было где развернуться.Саксы не выдержали и побежали к реке.

С валов раздался глухой гул победного крика. Когда бой стих, над крепостью снова повисло тяжёлое небо. На стенах лежали раненые, внизу собирали павших. Кровь впиталась в песок у подножия вала.

Мунтемир снял шлем и долго смотрел в сторону устья Лабы, где в вечернем тумане скрывались ладьи саксов.
Год Жалящего Шершня оправдывал своё имя — он жалил без пощады. Но сегодня жало досталось не фризам. Круглая крепость Старый Меч выстояла.

А вместе с ней — и новая власть Мунтемира на северном морском берегу.
Слух о победе армии нового князя полетел по городам и весям вдоль берегов Моря Фризов и реки Лаба.  Дошел он до князей и жителей островной Ярконы, а также стоящего на соседнем острове, знаменитого торгового города Венеты.

Глава 23
 
Бой у крепости Бог Бор.
395 год. Год Огненной Векши.

Над рекой Лабой стоял ветреный день. Тучи неслись низко, отражаясь в тёмной воде, а на высоком берегу возвышалась круглая крепость Бог Бор — оплот фризов, варинов,велетов и теперь уже и сарматов, прибывших с Мунтемиром. Сарматов, ставших фризами.  Земляной вал, укреплённый дубовыми стенами, замыкал кольцо вокруг дворов и жилищ; башни смотрели на реку, словно зоркие стражи.
Место это было древним и важным. Здесь сходились пути по воде и суше, здесь торговали, ковали железо, собирали дань. Много позже люди назовут эту землю Гамбургом, но пока она была Бог Бором — крепостью бога и леса, крепостью реки и ветра.
Саксы пришли по Лабе.
Их ладьи показались на изгибе реки ранним утром. Сначала — тёмные точки, затем — чёткие силуэты носов с резными головами зверей. С берега донёсся тревожный рог. В крепости зашевелились: закрыли ворота, женщины уводили детей вглубь дворов, воины поднимались на вал внизу и стены наверху.

Мунтемир прибыл сюда заранее, зная, что после поражения у Старого Меча саксы попытаются ударить в другом месте. Он понимал: Бог Бор — ключ к Лабе. Потеряй его — весь восточный берег станет уязвимым, а торговый путь по Лабе от моря до империи ромеев будет перекрыт.
— Не дать им высадиться спокойно! — приказал он.
Часть дружины заняла берег ниже крепости. Когда саксонские ладьи ткнулись в песок, их встретил град стрел. Несколько воинов упали ещё в воде, но остальные, прикрываясь щитами, ринулись вперёд.

Бой вспыхнул сразу.
Саксы, закалённые в набегах, шли плотным строем. Их вожди кричали, подбадривая воинов, топоры сверкали на солнце. Фризы и варины держали линию, отступая шаг за шагом к валу, заманивая противника под стены.

Когда саксы приблизились, сверху посыпались камни и брёвна. С вала били копьями, сталкивали лестницы, лили горячую воду. Но враг был упрям. Несколько десятков воинов сумели добраться до стены и взобраться на неё.

На валу завязалась жестокая рукопашная.
Мунтемир сражался в первых рядах. Его меч работал быстро и точно; щит уже был рассечён, на кольчуге темнели пятна крови — чужой и своей. Он чувствовал, как крепость будто дышит под ногами, как гул боя проходит по бревенчатым настилам.
— За Лабу! За Бог Бор! — кричали защитники.

Саксы попытались прорваться к воротам, рассчитывая поджечь их. Несколько факелов уже вспыхнули, когда дружина варинов ударила во фланг. Завязалась короткая, яростная схватка у самой створки ворот. Один из саксонских вождей пал, поражённый копьём, и это поколебало их ряды.

Ветер усилился — резкий, с реки. Он разметал дым от факелов и понёс его в сторону нападавших. Пламя, не найдя опоры, гасло. Год Огненной Векши словно играл с огнём, но не давал ему разгореться там, где ждали саксы.

К полудню стало ясно: взять Бог Бор не удастся.
Саксы начали отступать к ладьям, прикрывая раненых. Фризы не бросились в безрассудную погоню — Мунтемир удержал их. Он знал цену победе и цену поспешности.
Когда последние ладьи отчалили и скрылись за изгибом Лабы, на крепость опустилась тяжёлая тишина. На валу лежали павшие, внизу перевязывали раненых. Река текла спокойно, будто ничего не произошло.

Мунтемир стоял на стене и смотрел вдаль.
Бог Бор выстоял. Эта земля ещё не знала своего будущего имени. Но уже тогда, в дыму и крови, она училась быть городом — местом, которое не сдаётся. Весть о новой победе в Яркону и Венету доставили гонцы. В городах и весях вдоль берегов Моря Фризов и реки Лаба вновь прозвучало имя—князь Мунтемир.

Глава 24
 
Атей.
396 год. Год Жемчужной Щуки.

Во дворе деревянной крепости Старый Меч было светло и просторно. С моря тянуло прохладой, но солнце стояло высоко, отражаясь в блеске щитов, развешанных вдоль стены. Крепость фригов и варинов жила обычным днём: где-то чинили сети, где-то точили клинки, слышался смех детей.

Посреди двора стоял Мунтемир.
Перед ним — его сын, Вентил, крепкий мальчик с серьёзными глазами. Рядом — Милица, по-прежнему прямая и собранная, воевода Ратша с внимательным прищуром, и два подростка — Анатрог и Зверьган, которым уже не терпелось поскорее стать в строй дружины.

Мунтемир подвёл коня — спокойного, приученного к детским рукам. Осторожно поднял сына и посадил его в седло. Вентил сначала наклонился ухватившись  двумя руками за рожок передней луки, который специально для сына заказал Мунтемир, но быстро выпрямился, будто почувствовал, что на него смотрят.

— Держи спину, — негромко сказал отец.
Затем Мунтемир вынул небольшой меч. Не боевой, не тяжёлый — но настоящий, стальной. Он вложил рукоять в ладони мальчика, помог удержать вес.
Вентил стиснул зубы. Меч качнулся, но не выпал.
Анатрог тихо присвистнул, Зверьган усмехнулся, но с уважением.
Мунтемир, некоторое время молча смотрел на сына — на то, как тот старается не уронить ни оружие, ни достоинство. Потом произнёс:
— Вентил — имя домашнее, для нас. Но нужно дать ему второе имя, внешнее. С которым его будут знать в миру. — Он повернулся к Милице и Ратше. — Что скажете?
Милица чуть склонила голову, разглядывая сына.
— Может, в честь деда — Велемиром?
Имя прозвучало тепло, по-семейному. Ратша пожал плечами:
— Ты отец. Тебе и называть.
Мунтемир задумался. Ветер шевелил край его плаща, где-то за стеной кричали чайки.
— Велемир — имя недавнее, — медленно сказал он. — Ещё на слуху. Повторять деда не будем.
Он подошёл ближе к коню и посмотрел сыну прямо в глаза.
— Дадим ему имя Атей.
Во дворе стало тише.
— В честь величайшего царя скифов, — продолжил Мунтемир, — объединившего разрозненные племена и народы, жившие у берегов  Скифского и Сурожского морей.
Милица кивнула.
— У моего отца в Наваре, на Дону, я видела монету с его изображением, — сказала она. — Старую, но хорошо сохранившуюся.
Мунтемир улыбнулся.
— Надеюсь, мы с ним увидимся — так или иначе. Мне надо передать ему твои подарки. И о монете спрошу. Если дед не откажет — привезу её Вентилу — он сделал паузу, — теперь и Атею.

Имя прозвучало твёрдо, будто уже вписанное в летопись.
Мальчик в седле, всё ещё сжимая меч, будто стал выше. Он не до конца понимал значение сказанного, но чувствовал важность момента. Два имени — одно для дома, другое для мира. Одно — как утренний ветерок. Другое — как дыхание степи, напоминающее о великом царе древней  Скифии.

— Атей, — повторил Ратша, пробуя имя на слух. — Звучит по-царски.
Анатрог и Зверьган переглянулись. В их взглядах было не только уважение, но и вызов будущего — они знали, что однажды будут стоять рядом с этим мальчиком в бою.
Мунтемир взял сына за ногу, помог ему удержать равновесие.
— Запомни, — тихо сказал он, — имя — это не только память о прошлом. Это обещание.
Ветер прошёлся по двору крепости Старый Меч, тронул знамёна на стенах и утих.
С этого дня у мальчика стало два имени. И одно из них — Атей — предназначалось для истории.

Глава 25
 
Учитель Ратша
401 год. Год Крадущегося Лиса.

Во дворе деревянной крепости Старый Меч утро начиналось со стука дерева о дерево. Солнце ещё не поднялось высоко, но воздух уже был свеж и прозрачен, а с моря тянуло солёным ветром.

Вентилу шёл восьмой год.
Он стоял напротив Ратши — седовласого воеводы, чьё лицо было испещрено морщинами и старыми шрамами. В руках у обоих — деревянные мечи, на левых руках — лёгкие кожаные щиты. Мальчик был сосредоточен, брови сведены, губы сжаты.
— Начали, — коротко бросил Ратша.
Вентил ринулся вперёд с криком, нанося быстрый, хотя и ещё неловкий удар сверху. Дерево глухо стукнулось о щит учителя. Второй удар — сбоку. Третий — почти правильный, с поворотом корпуса.
Ратша легко отбивал, иногда нарочно открываясь, чтобы проверить внимательность ученика.
— Не руби воздух! — прикрикнул он. — Смотри, куда бьёшь!
Вентил тяжело дышал, но не отступал. Он атаковал снова и снова, пока Ратша внезапным движением не выбил у него меч. Деревянный клинок упал в пыль.
Мальчик замер, стиснув зубы.
— Поднимай, — спокойно сказал воевода. — В бою никто ждать не будет.
Вентил поднял меч и вдруг спросил, не глядя на учителя:
— А если враг сильнее меня?
Ратша усмехнулся.
— Уклонись. Если на тебя идёт соперник крупнее, мощнее, сильнее — уйди с линии удара. Это не стыдно. Главное — победа. — Он сделал резкий шаг в сторону, показывая движение. — Пропусти его вперёд и ударь в бок или в спину.
Он легонько ткнул мальчика в рёбра деревянным клинком, показывая уязвимое место.
— Сила — ещё не всё, — добавил он.
Вентил кивнул, обдумывая.
— А если на меня летит кавалларий в железе и с копьём?
Ратша рассмеялся — негромко, но искренне.
— А ты в бою всегда будь на коне. Выстрелил из лука — и удирай во весь опор. Он тяжёлый, в железе, тебя не догонит. — Воевода сделал вид, будто натягивает тетиву. — А когда он и его конь устанут — сдёрнешь его арканом. Или пристрелишь из лука, как утку.
Они оба рассмеялись. Смех снял напряжение, но в глазах Ратши не было шутки — только опыт многих сражений.
Вентил снова поднял меч.
— А если врагов несколько?
Ратша на мгновение стал серьёзен.
— Тогда думай быстрее них. Не стой на месте. Не позволяй окружить себя. Бей одного — так, чтобы он мешал остальным. — Он хлопнул мальчика по плечу. — Покажу, как действовать, когда придут Анатрог и Зверьган. Будешь драться против троих.
Глаза Вентила вспыхнули — и страхом, и азартом.
— Против троих?
— В бою редко нападают по одному, — сухо заметил Ратша. — Привыкай.
Они снова сошлись.
Теперь Вентил двигался иначе — осторожнее, внимательнее. Он пробовал уклоняться, как учил Ратша, пробовал заходить сбоку. Несколько раз ему удалось коснуться щита учителя. Один раз — даже плеча.
— Вот так! — одобрительно крикнул Ратша. — Не лоб в лоб. Думай!

Во дворе крепости гулко разносились удары деревянных мечей. Со стены кто-то наблюдал за ними — воины переговаривались, улыбались. Все знали: растёт княжеский сын. Но для Ратши он был не князем, а учеником.
Когда тренировка закончилась, Вентил стоял весь в пыли, с растрёпанными волосами и горящими глазами.
— Запомни, — сказал Ратша напоследок. — Храбрость — это хорошо. Но ловкость и хитрость спасает жизнь. И твою, и твоих людей.
Во дворе появился Мунтемир и подошел к Ратше и Вентилу.

—Наблюдал я за вашими учениями. На суше и на коне получается неплохо.—Ратша, но мы же помним, что Вентил – это Прибрежный ветерок. Думаю, его пора обучать искусству сражений на море и вождения морскими  парусниками.
—Откладывать не будем, есть у меня среди фризов и варинов опытные рулевые по  вождению судов на море, да и морских сражений они прошли немало,—откликнулся Ратша. Лучшие у них Валдо и Фризо.—Их и привлечем.
—Так и зовут, Фризо?, —улыбнулся Мунтемир.
—Да, так и зовут.
Год Крадущегося Лиса шёл своим чередом. А во дворе крепости Старый Меч рос мальчик, который учился не только владеть мечом — но и мыслить, как воин и воевода.

Глава 26
 
Отъезд Мунтемира в скифскую Русколань.
Лето 401 года. Год Крадущегося Лиса.

Во дворе крепости Старый Меч, стоявшей на реке Адрана неподалёку от устья Лабы, было необычно тихо. Даже ветер, обычно свободно гулявший между стенами, сегодня словно приглушил свой свист.
У коновязи переступали копытами кони. Группа телохранителей уже сидела в седлах; ещё несколько всадников ближнего к Мунтемиру круга проверяли подпруги и ремни. За воротами ждала дорога — долгая, пыльная, ведущая на восток, в скифскую Русколань.
Мунтемир стоял посреди двора.

Он обнял Милицу крепко, без лишних слов. В её взгляде не было ни слёз, ни просьб остаться — только понимание. Она знала: князь едет не ради прихоти. Русколань была далека, но связи с нею — родовые, степные, древние — нельзя было рвать.
— Береги Вентила, — тихо сказал он. — Я уезжаю в Русколань, а это далеко. Меня не будет месяца два.
Милица кивнула.
Рядом стоял сын — уже не просто мальчик, Прибрежный Ветерок для дома, но и  Атей для будущего мира. Он держался прямо, стараясь не показывать, как тревожно внутри.
Мунтемир повернулся к Анатрогу:
— А вы со Зверьганом держите его на виду. Он больно шустрый у нас растёт. И чтобы саксы его не украли на выкуп.
Зверьган — высокий, почти исполин, — хмыкнул и сжал кулаки так, что побелели костяшки. Анатрог серьёзно кивнул:
— Не украдут.
Мунтемир перевёл взгляд на Ратшу.
— Ты, Ратибор, знаешь, что делать. Я всех предупредил. Ты остаёшься воеводой. Со мной уходят две сотни. Вторая — одвуконь.
Ратша коротко поклонился.
— Крепость устоит.
Настала очередь сына.
Мунтемир положил ладонь на плечо Вентила.
— Не забывай ходить в гимнасию. Учись у Ратши и Анатрога — станешь настоящим воем. Что мне скажешь на дорожку?
Вентил поднял глаза — в них горел огонь, не детский, а упрямый, почти взрослый.
— Ты рассказывал мне про империю ромеев. Про рабов, которых там нагими на невольничьих рынках продают. — Он сжал кулаки. — Я когда вырасту, найду самых лучших воев, соберу самую большую в мире дружину, разобью ромеев, освобожу рабов! И Ворота Рабов на Донаве разрушу!

Во дворе повисла тишина.
Мунтемир смотрел на сына долго, будто примеряя к нему сказанные слова.
— Верю тебе, — наконец сказал он. — Так и будет, если пройдёшь обучение у Ратши, станешь мастером боя, как он, и окончишь гимнасию. — Он улыбнулся. — А там посмотрим. И не разбрасывайся обещаниями — придётся выполнять.
— Выполню, — упрямо ответил Вентил. — Анатрог со Зверьганом помогут.

Мунтемир перевёл взгляд на двух подростков.
— Они всегда будут с тобой. Я надеюсь.
Потом неожиданно добавил:
— Не провожайте меня.
Он не хотел долгих взглядов в спину.

Князь повернулся, решительно пошёл к коновязи и одним движением вскочил в седло. Его телохранители последовали за ним. Кони нервно всхрапнули, почуяв дорогу.
Ворота распахнулись.

Группа всадников вылетела наружу, подняв облако пыли. Их силуэты быстро уменьшались на дороге, ведущей к востоку — туда, где стояли могучие  леса и раскинулись  бескрайние степи Русколани.

Во дворе остались Ратша, Милица, Вентил, Анатрог и гигант Зверьган.
Ветер снова зашумел между стенами.
Милица не сводила глаз с закрывающихся ворот. Ратша уже мысленно перебирал дела. А Вентил смотрел туда, где исчез отец, и чувствовал, как в груди растёт не пустота, а решимость.Год Крадущегося Лиса продолжался.
И каждый из них понимал: дорога Мунтемира — лишь одна из многих дорог, которые ещё предстоит пройти.

Глава 27
 
Сражение со скальными пиратами в море Фризов.
407 год. Год Огнегривого Коня.

Море Фризов ревело, будто живое. Ночь была чёрной, безлунной, и только пена волн светилась бледным призрачным светом, когда они с грохотом разбивались о скалу.
Скала торчала посреди бушующих вод, как зуб древнего зверя. Saxum- означало скала. На её вершине темнели низкие строения — гнездо морских пиратов-саксов, скальных людей, для которых камень и шторм были родной стихией. Отсюда они вылетали на быстрых ладьях, грабили побережья и исчезали вновь, прячась на неприступной высоте среди скал.

Внизу,у подножия скалы, качались лодьи.
В них стояли воины молодой дружины Вентила — пятнадцатилетнего отрока, который уже не казался мальчиком. На его спине была закреплена верёвка, у пояса — кинжал. Лицо мокрое от брызг, глаза — сосредоточенные.
— Если сорвётся — не удержим, — прошептал кто-то в лодье.

Но Вентил уже начал подъём.
Он карабкался по мокрому камню, нащупывая выступы пальцами и носками сапог. Волны били внизу, ветер рвал плащ. В двух местах нога соскальзывала,  и сердце у наблюдавших замирало — тело юноши повисало на одних руках. Но он удерживался, прижимался к скале, переводил дыхание и лез дальше.

В нём не было безрассудства — только упрямая решимость.
Наконец он добрался до широкого выступа, где из трещины в камне росло искривлённое, вросшее в скалу дерево. Вентил обвил верёвку вокруг его ствола, проверил узел, дёрнул изо всех сил — держит.

И сбросил конец вниз.
Воины молча переглянулись. Теперь путь был открыт.
Один за другим они начали подниматься, цепляясь за верёвку и уступы. Волны по-прежнему ревели, но над скалой стояла тишина — пираты не ожидали, что враг придёт не с моря, а из самой темноты камня.

На вершине скалы бой вспыхнул внезапно.
Первый сакс вышел из хижины с факелом — и упал, поражённый кинжалом. Крик разорвал ночь. Из укрытий высыпали остальные, хватая топоры и короткие мечи.
Саксы — люди скалы,  — не привыкли к тому, чтобы их настигали в собственном гнезде. Но растерянность длилась недолго. Они бросились в бой, яростно, как загнанные звери.

Среди чёрного неба мелькали клинки. Пламя факелов выхватывало лица — перекошенные, окровавленные. Вентил бил быстро и точно, помня уроки Ратши: не рубить лоб в лоб, уходить в сторону, бить в бок. Один сакс рухнул к его ногам, второй, оттеснённый к краю, оступился и исчез в темноте, сорвавшись вниз с криком.
Некоторые пираты, понимая, что проигрывают, сами бросались со скалы в бушующее море — выбирая стихию вместо плена.
Бой длился недолго.
Когда всё стихло, на вершине скалы остались тела и несколько пленных. Ветер трепал волосы и плащи победителей, а внизу продолжало греметь море.

Один из пленённых саксов, глядя на Вентила, вдруг выкрикнул:
— Кун Вентил!
Слово разнеслось по вершине.
— Кун Вентил! — подхватили разгорячённые боем дружинники. — Вентил Дерзновенный!
Юноша медленно подошёл к пленному.
— Как тебя зовут?
— Скотта, — ответил тот, тяжело дыша.
Воины вокруг засмеялись.
— Ну и имечко!
Вентил не улыбнулся.
— Ты откуда?
Пленный дрожащей рукой указал в темноту за морем.
— Альбион, Белый остров. Кун Вентил, не убивай. Возьми меня к себе. Верным буду.
Вентил смотрел на него несколько мгновений — не как мальчик, только что вкусивший победу, а как тот, кто уже понимает цену власти.
— Мы пленных не убиваем, — спокойно сказал он.

Ветер пронёсся по вершине скалы, погасив остатки факелов. Так закончился штурм гнезда скальных пиратов в море Фризов.
И вместе с этой ночью окончательно ушло детство Вентила. Теперь за его спиной стояла дружина, называвшая его куном - Дерзновенным. А впереди — море, которое больше не казалось непреодолимым.

Глава 28
 
Снова во дворце Воибора.

День был тихим, почти неподвижным.
Солнечный свет падал через узкие окна и ложился на резные столбы, поддерживавшие потолок княжеской палаты. Комната во дворце князя Воибора была просторной, но строгой: тяжёлый стол из тёмного дерева, лавки вдоль стен, оружие, аккуратно развешанное на стене.

За столом сидели двое.
Воибор — всё ещё крепкий мужчина, с густыми, тронутыми сединой волосами и проницательным взглядом опытного воина и много видевшего воеводы.
И Атей. Уже не мальчик. В его лице угадывались черты Мунтемира — тот же прямой взгляд, та же сдержанность. Но в глазах было что-то ещё — ожидание. Или тревога.
Между ними лежала тишина.

Наконец Воибор поднял глаза и произнёс:
— А теперь я тебе расскажу, как погиб твой отец.
Слова повисли в воздухе тяжело и медленно, словно не хотели ложиться на слух.
Атей не шелохнулся. Только пальцы его чуть крепче сжались на краю стола.
Воибор отвёл взгляд, будто видел не комнату, а далёкое прошлое.

Глава 29

Гибель Мунтемира.
Осень 401 года от Рождества Христова, год Крадущегося Лиса.

Черные Горы в Карпатах, они же  бастарнские Альпы, стояли суровы и безмолвны. Узкое ущелье, прорезанное ветрами и водами, дышало сыростью и холодом. Скалистые стены нависали над тропой, словно готовые сомкнуться и раздавить всякого, кто осмелится пройти этим путем.

Две сотни конных воинов медленно продвигались по ущелью. Они шли настороженно, выставив по обе стороны колонны линию щитов. Луки и мечи были наготове, концы копий на опорах . Впереди, на гнедом коне, ехал князь Мунтемир — прямой, спокойный, с суровым лицом человека, привыкшего к войне и к ответственности за чужие жизни. Впереди него, на легких быстрых конях, двигались три разведчика.
Внезапно один из них поднял руку.

Мунтемир тотчас ответил тем же знаком. Сотня остановилась, словно единое существо, замершее в ожидании. Старший разведки подал условный сигнал. Воины молча вынули стрелы, вложили их в тетивы. Луки чуть заметно дрогнули в руках.
Разведчик описал рукой круг над головой — знак двигаться наверх. Первая десятка, пригибаясь к гривам коней, стала подниматься к выходу на перевал. За ними тронулся Мунтемир во главе второй десятки. Камни сыпались из-под копыт, ветер бил в лицо. Впереди уже светлел просвет — выход из ущелья.

И в этот миг воздух прорезал резкий свист.
Несколько стрел вылетели из-за скал и деревьев. Одна, тяжелая, с черным оперением, вонзилась князю в шею над панцирем. Мунтемир дернулся, будто его ударили невидимой рукой, и, не издав ни крика, медленно сполз с седла на каменистую землю.

В тот же миг сотня ответила залпом. Туча стрел взмыла в небо и с шорохом ушла в лес. Из-за кустов мелькнули тени — нападавшие не приняли боя. Они скрылись, рассчитывая на внезапность обстрела и быстрый отход.

Основные силы сотни вырвались из ущелья и бросились в погоню. В схватке среди деревьев пали несколько разбойников. Один из них, молодой и ловкий, пытался уйти по крутому склону, но воевода Васой настиг его. Он ловко метнул петлю, сдернул врага с седла и, прижав к земле, наступил сапогом на его грудь. Меч уже был занесен для удара.
— Кто у вас коновод? — глухо спросил Васой.
Разбойник, задыхаясь, прохрипел:
— Не понимаю. Не убивай!
— Не понимаешь? Кто у тебя вожак? Водырь? Атаман?
— Понял! Не убивай. Всё скажу.
— Имя!
— Голота его имя.
Васой сузил глаза.
— Где свил свое гнездо твой Голота?
Разбойник замялся, страх и отчаяние боролись в его лице.
— Если скажу — мне не жить. Найдет и убьет.
— Я тебя раньше в пропасть сброшу, — спокойно ответил воевода. — Калекой будешь умирать внизу. Говори.
— Я покажу. Но это далеко. Без меня не найдете.
— Сколько вас?
— Десятка три осталось. Своих.
— А были и чужие?
Разбойник кивнул.
— Были. Ромеи, прикидывались закупщиками зерна фрументариями. Они довели нас до засады, но в бой не пошли. Богатые. Заплатили Голоте золотыми. И нам по монете досталось.
Он дрожащей рукой вынул из-за пазухи золотую монету и показал Васою. Воевода взял её, внимательно осмотрел чекан.
— Монету верну, если покажешь удобный подход к Голоте, — сказал он. — А сам поедешь с нами в Русколань. Рот тебе завяжу — кричать не будешь. Дорогу руками покажешь.Понял?

Разбойник торопливо закивал. Васой подозвал сотников.
— Первая сотня, — сказал он твердо, — везет тело князя Мунтемира к Днестру, в столицу князя Радогоста. Там забальзамируете. Потом через землю князя Волобуя Бужанского — на Непру. У Белоярова Брода возьмете лодьи и спуститесь к столице Русколани — Саруму. Тело доставите князю Яровиту. Всё ясно?
Сотник первой сотни молча склонил голову.
— Вторая сотня идет со мной. Накроем разбойников. Первая десятка — по следу, в разведку. Что делать — знаете.

Отряды разошлись. Одни осторожно подняли тело Мунтемира. Его лицо было спокойно, словно он спал. Кровь уже темнела на одежде, и осенний ветер трепал его волосы.
Другие, стиснув зубы, готовились к новой схватке.

Так в Черных Горах пал князь Мунтемир — отец Вентила. И с этой черной стрелы подсыла купленного ромеями-фрументариями  начался иной путь для сына, которому суждено было узнать, что смерть отца — не конец, а начало великой и тяжкой дороги.

Глава 30
 
Вперед в Горную Руссию.

День стоял ясный, но холодный. В высоких окнах дворца князя Воибора дрожал зимний свет, отражаясь в медных накладках щитов и в узорах на стенах. В просторной горнице было тихо; только огонь в очаге потрескивал да редкий ветер касался ставен.

За широким столом, покрытым картой земель от Дона до Кафкаса, сидели двое — князь Воибор и Атей. Меж ними лежали свитки, печати, деревянные фигурки, обозначавшие полки и крепости.
Воибор говорил негромко, но в голосе его звучала сталь.
— Так погиб твой отец, — произнес он, глядя не на Атея, а в пламя. — Васой нашёл разбойное гнездо и выжег его до тла. Всех уничтожил, кроме главаря. Голоту привезли живым. Мы теперь знаем по именам тех ромейских фрументариев, что стояли за засадой. Но к нам они носа не кажут.
При слове «ромеи» Атей сжал кулак.
— Найдём, — коротко ответил он. — Если они в Константинополе, мы найдём их и там. И того, кто приказал убить моего отца.
Воибор медленно кивнул.
— Этот «кто-то» — из приближённых императора. И чтобы до него дотянуться, мало выследить лазутчиков. Придётся осадить, а может, и взять Константинополь.
В голосе его не было бравады — лишь трезвый расчёт.
Атей не отвёл взгляда.
— Осадим. А если надо — возьмём.
Меж ними повисла короткая тишина. За стенами дворца гудел город, готовящийся к войне.

Воибор провёл ладонью по карте.
— Ко мне подходят войска из разных мест Задонской Руси. Через неделю выступаю освобождать Месхату, в Горной Руссии. По пути проверю ущелье Дар Алан. Там персы вместе с ромеями пытаются поставить крепость и закрыть нам дорогу к армянам и колхам.
Он усмехнулся.
— На месте персов я бы ромеям не доверял.
Атей наклонился над картой.
— Персы вложатся в крепость, а ромеи их кинут? Денег не дадут?
— Где-то так, — спокойно подтвердил Воибор. — Ромеи любят воевать чужими руками.
Атей поднял голову.
— А почему персы вообще лезут к нам через Кафкас? Что им нужно в Русколани?
Воибор помолчал, словно выбирая слова.
— Давняя песня. Ещё со времён Дария Великого. Когда-то мы были вместе в Арийском союзе. Они — арии, и мы — арии. Но когда союз распался, персы решили, что они старшие. Что их роды древнее наших и что мы должны подчиниться.
Он сдвинул на карте фигурку с юга к северу.
— Они создали империю, усилились. И захотели включить нас в неё. Чтобы мы платили ежегодную дань и посылали воев в их армию, когда им понадобится.
Атей усмехнулся — резко, почти по-мальчишески.
— А мы и сами можем создать империю.
Воибор посмотрел на него долгим взглядом.
— Об этом пока можно только мечтать. Империя — не только меч и знамя. Это дороги, законы, верность родов.И кровь. Много крови.
Он сменил тон.
— Каковы твои планы?
— По срокам, установленным Яровитом, мы с Васоем и нашей конной тысячей должны были уже быть в Корчине и Суроже. — Атей постучал пальцем по карте побережья. — Решили навестить тебя и посмотреть на Алатырь. А для похода в Кохасийские горы могу передать тебе две-три сотни воев.Половина из побывавших в сражениях.
 
—Теперь все побывали. Но три сотни  хорошо  помогут. Думаю, многие из юнаков сами захотят увидеть Кафкас, рискнуть и получить долю в добыче.
Атей усмехнулся шире.
— Боевой опыт сражений в горах им где-то набирать надо. Пусть узнают, что такое настоящие горы. Яровит и сам собирался оставить юнаков на обучение в твоих полевых лагерях, тем более,что у тебя есть горные крепости на которых проводят обучение будущие осадники.
Воибор поднялся. За окном ветер качнул стяги на башнях.
— Значит, решено. Через неделю выступаем. Вперёд — в Горную Руссию.

И в этих словах звучало не только военное решение. В них была память о погибших отцах, вызов империям и надежда на будущее, которое ещё предстояло выковать мечом.

Глава 31
 
Клятва на крови.
408 год. Год Темного Соха.Окрестности Сурожской крепости.

Высоко в скале, нависшей над морем, где-то за выступом, невидимая снизу, и,тем более сверху, располагалась полюбившаяся Атею пещера. В глубине пещеры двое юношей разводили костёр.
  Снизу доносился глухой рокот волн Понта Эвксинского — они разбивались о камни и, отступая, оставляли на прибрежных плитах белую пену. Ветер тянул солёной влагой и запахом водорослей.

Атею было шестнадцать, Аэтию — семнадцать. Оба одеты по-скифски: длинные рубахи туникообразной формы, с вышивкой у U-образного разреза от шеи — плетение из солярного знака свасти, символа вечного движения солнца. Внизу разрез завершался восьмилепестковой звездой — знаком Света. Ниже тянулся поясной орнамент из маленьких львов с поднятой лапой, будто готовых шагнуть вперёд. На боку у каждого висел колчан со стрелами и короткий акинак.

Пламя занялось быстро, осветив их лица неровным золотым светом.
— Давая клятву, — произнёс Атей, глядя в огонь, — надо определить важные цели в жизни.
Аэтий усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень.
— У меня пока нет особых целей. Я здесь заложник. А какую жизненную цель ты предложил бы мне?
Атей повернулся к нему и неожиданно серьёзно сказал:
— Предлагаю тебе стать императором империи ромеев. Чтобы к тебе обращались: Dominus et deus. Разве это не приятно?
Аэтий рассмеялся, но смех его прозвучал коротко.
— У нас императоры долго не живут.
— Если я и мои сарматы-русколаны будем рядом, — спокойно ответил Атей, — кто тебя тронет?
Аэтий присел ближе к огню.
— Император Феодосий Старший разделил империю на две части. Гесперия — Запад, где правит его старший сын Гонорий. А Бизантия — Восток, где правит младший, Аркадий.
Атей махнул рукой.
— Хорошо. Мы облегчим задачу. Станешь императором Запада.
Аэтий широко улыбнулся.
— Это совсем другое дело!

Они оба рассмеялись — легко, по-мальчишески, будто война, интриги и судьбы народов были лишь игрой.
— Раз так, — продолжил Аэтий, — я тебе предлагаю стать императором Великой Скифии. Или хотя бы царём Русколани.
Атей задумался, потом кивнул.
— Сначала царём Русколани. Потом — царём Сарматии. А уж потом — императором Великой Скифии. Вот только Великой Скифии пока нет… Но мне нравятся эти цели. И я не шучу.

Он вдруг насторожился и указал рукой к выходу.
— Посмотри туда.
По узкой, еле видимой в скалах, опасной тропе, ведущей к пещере, пробирался человек,цепляясь  за выступы скал.
— Это наш свидетель, — тихо сказал Атей.
Через некоторое время в пещеру с бокового карниза человек буквально вползает в пещеру.Им оказывается жилистый, худощавый Анатрог, с цепким взглядом.
—А где же Зверьган?—удивился Атей.
—Скоро будет.Спустится сверху.По тропе он не сможет пройти, слишком большой.

В проеме пещеры показалась толстая веревка и появились ноги Звергана, а вскоре в пещеру влезает и сам. Он ровесник Анатрога, но уже могучий гигант. Оба поприветствовали юношей и стали у костра.
— Анатрог, проведи обряд, — попросил Атей. — Ты знаешь лучше. Мы сделаем, как скажешь.
Анатрог внимательно посмотрел на обоих.
— Вы хорошо подумали? Отказаться можно только сейчас. Такая клятва принимается один раз в жизни — и только с одним другом. Вы станете братьями по крови.
— Один раз? — переспросил Аэтий.
— Второй раз может быть — лишь для того, кто останется жив, если другой уйдёт на небеса.

Юноши долго смотрели друг на друга. Ни один не отвёл взгляда.
— Если никто не передумал, — сказал Анатрог, — становитесь на колени у костра, напротив друг друга.
Они опустились на колени.
— Достаньте по три стрелы и сложите перед собой крестом, кладя по одной.
Стрелы легли на камень. Анатрог поправил их, уложив диагонально.
— Сверху — накрест мечи.

Акинаки легли поверх стрел, сталь блеснула в огне.
Из сумки Анатрог достал позолоченную чашу, сделанную из человеческого черепа. Края её были окаймлены золотым ободком.
— Атей, — произнёс он торжественно, — эта чаша принадлежала твоему деду Велемиру, победителю остроготов.Он выстрелом из лука убил их царя Винитария на берегу реки Эрак, что впадает в Понт Эвксинский. Из черепа вождя «железнобоких» ему сделали эту чашу.

Зверьган молча налил в неё вино из кувшина. Чаша была поставлена между скрещённых мечей.
— Возьмите по одной стреле с самым острым наконечником, — сказал Анатрог. — Подержите над огнём. Недолго.
Металл покраснел в пламени.
— По моему знаку. Сначала Атей — как хозяин.
Он показал, где на руке выступают сосуды, где нужно проколоть кожу.
Юноши подняли правые руки, сжимая кулаки, чтобы вздулись вены. Атей первым сделал прокол. Капли крови упали в чашу.Затем Аэтий повторил.

Зверьган быстро приложил к ранам губку, смоченную уксусом, и перевязал повязкой с мёдом.
— Чтобы знали, — буркнул он.
— Взболтай чашу, — приказал Анатрог.
Атей поднял её и медленно покачал.
— Повторяй за мной.
И он произнёс:
— Я, Атей, внук царя русколан Велемира, сын воеводы и царевича Мунтемира, клянусь, что сделаю всё возможное, чтобы поддержать Аэтия в трудные времена, и если понадобится — не пожалею своей жизни, чтобы спасти его.
Атей повторил каждое слово и выпил половину содержимого.Передал чашу другу.

Аэтий принял её обеими руками.
— Я, Аэтий, патриций из рода Анициев, сын магистра Галлии Гаудентия, клянусь…
Пламя костра отражалось в его глазах. За спиной шумело море. Над скалой кружили чайки.
В ту минуту никто из них ещё не знал, какими дорогами поведёт их судьба — к трону или к гибели, к славе или к предательству. Но клятва, данная в пещере над морем, была крепче железа. И с этого дня они стали побратимами.

Глава 32
Почётный заложник.
Весна 408 года. Год Тёмного Соха. Город-крепость Сарум — зимняя столица Русколани.

В приёмной сарматского царя Дано было светло и просторно. Сквозь высокие окна лился холодный весенний свет, отражаясь на полированных щитах и бронзовых навершиях копий, развешанных вдоль стен. За широким столом, покрытым зелёным сукном, сидели двое — правящий ныне царь Дано и князь Яровит, стрый Атея.
Царь Волд находился в походе на Дунайских землях, и потому Дано исполнял его обязанности.

Лицо его было спокойным, но в голосе чувствовалась тяжесть решения.
— Я пригласил тебя и Атея для серьёзного разговора, — начал он без долгих предисловий. — Из Гесперии прибыли послы. Из Равенны. От императора ромеев Гонория. Они требуют заложника взамен Аэтия, который находится у нас.
Яровит медленно кивнул.
— Я помню его отца, — сказал он. — Гаудентий, командующий войсками империи в Галлии. Его убили собственные легионеры, когда Равенна перестала платить легионерам  жалованье.
Он поднял глаза на Дано.
— У тебя большой выбор желающих поехать. В Равенне сочтут за честь принять сына из знатного рода.
Дано покачал головой.
— Аэтий — из древнего рода Анициев. Патриций. Они требуют взамен не менее знатного юношу.
В зале повисла пауза.
— Знатные у нас есть и царского рода , — спокойно заметил Яровит.
— Есть, — согласился Дано. — Но мне важно другое. Наш почётный заложник должен владеть латынью и греческим. Он должен изучить их воинское дело, их устройство власти, их придворные обычаи. И — сообщать нам верные сведения о том, что происходит при дворе в Равенне и на Западе империи.
Он наклонился вперёд.
— Кроме Атея, способного выполнить всё это, я здесь и сейчас никого не вижу.
Яровит сжал губы.
— Он единственный сын погибшего князя Мунтемира. Моего старшего брата.

Имя Мунтемира прозвучало глухо, как удар по щиту.
— Три года назад я был послом в Ярконе, — продолжил Яровит. — На совещании князей Венеи, Вандалии и Сарматии. Тогда мы дали слово: единственных сыновей княжеских родов, которых познакомили и связали узами дружбы, беречь как зеницу ока.

Дано слушал внимательно.
— Я знаю, ты всё рассказал Волду по возвращении, — сказал он тихо. — Но я тогда был в походе. Расскажи мне сейчас. Что там решили князья?

Весенний ветер коснулся ставен. Вдалеке слышался гул Сарума — столица жила своей жизнью, не ведая, что за этим столом решается судьба юноши, которому предстояло стать не просто заложником, а глазами и памятью своего народа в сердце Римской империи.
Яровит медлил с ответом. Он понимал: речь идёт не только о политике. Речь идёт о судьбе сына его брата, о продолжении рода, о чести и клятвах.
Почётный заложник — так это называли. Но всякий знал: заложник остаётся заложником.
И всё же иногда, именно такие юноши возвращались домой не просто наследниками, — а людьми, изменившими ход истории.

Глава 33

Яркона
Лето 404 года. Год Прядущего Мизгиря.Яркона — религиозный центр вендов.

Когда Яровит начал вспоминать, перед его внутренним взором встал остров посреди морской глади — словно поднятый из пены вод велением древних богов.
С высоты орлиного полёта он видел Яркону целиком. Скалы острова обрывались прямо в море; волны били о подножие каменных утёсов, рассыпаясь серебряной пылью. Выше, на пологих склонах, теснились деревянные дома с резными фронтонами, узкими улочками и дымящимися очагами. Всё это казалось живым организмом — городом, дышащим ветром и солью.

Но взгляд неизбежно поднимался к самой высокой точке острова.
Там, на белой скале, возвышался великий деревянный храм. Его стены были сложены из могучих стволов, крыша круто поднималась к небу, а резные столбы, украшенные знаками солнца и спиралями вечного движения, поддерживали широкие навесы. Храм господствовал над островом, как страж, как сердце и как ось мира.

Западные венеты-русы Ярконы поклонялись Свету — светлому-пресветлому Свету, создателю всего сущего во Вселенной. Они верили, что проявленной ипостасью этого Света на Земле является Яр — Солнце, видимое во всех концах мира. Яр-Солнце было источником жизни, силы и тепла во все времена.

Внутри храма стояла величественная скульптура Световита — божества, чьи лики смотрели в четыре стороны света. Рядом находился его Ярый, Белый конь — священное животное, символ чистоты и победы. Для вендов Световит был не просто покровителем — он являл собой силу божественного Света, который всё родил в этом мире и всё продолжает рождать.Свет — он же Род.

Яровит помнил, как впервые ступил на этот остров послом Русколани. Его корабль подошёл к причалу под звуки рога и скрип снастей. Ветер трепал плащи, а на берегу уже собирались люди — жрецы в белых одеждах, воины с круглыми щитами, старейшины родов.

Совет князей проходил в дни летнего солнцестояния, когда Яр стоял в зените, а тени были коротки. На площади перед храмом собралось множество представителей Венеи, Вандалии и Сарматии. Их одежды различались узорами, оружие — формой клинков, но на лицах читалось одно: понимание общей судьбы.

Яровит ясно видел круг, в котором стояли князья. Никто не возвышался над другими. Они говорили поочерёдно, держа в руках жезлы — знак слова и ответственности. Речь шла о будущем земель, о растущей силе ромеев, о давлении с юга и запада, о необходимости единства.

Но особенно остро обсуждался вопрос о наследниках.
Мир становился опаснее. Союзы рушились. Империи усиливались. И потому князья решили связать себя не только словами, но и детьми.
Единственных сыновей правящих родов, представленных на совете, познакомили друг с другом в храме Световита. Юные, ещё не закалённые войной, они стояли перед статуей божества и смотрели друг другу в глаза. Им велели помнить: их дружба — залог мира между землями.
Тогда и было дано обещание — беречь этих сыновей как зеницу ока. Потому что через них продолжится род, через них сохранится союз.

Яровит вспомнил, как солнечный свет проникал в храм сквозь верхние проёмы и ложился золотыми полосами на лик Световита. В тот день казалось, что сам Яр-Свет благословляет договор князей.
Он вспомнил и слова старшего жреца:
— Свет един, но лучи его расходятся по разным землям. Пусть же они не жгут друг друга,а согревают.
Теперь, спустя годы, это видение вспыхнуло в памяти Яровита с новой силой. Тогда, в Ярконе, они верили, что дружба наследников станет прочнее мечей. Что союз удержит мир.
Но времена менялись. И клятвы, данные под солнцем, предстояло испытать ветрами истории.

Глава 34

Совет князей в Ярконе
Лето 404 года. Год Прядущего Мизгиря.

Большая палата общественного дома была выстроена из светлого дуба. Потолочные балки потемнели от времени, стены украшают щиты и стяги разных земель Великой Скифии. Посреди палаты стоит длинный белёный дубовый стол, за которым собрались князья и послы.

В торце стола пустовало резное кресло — место ведущего собрание.
По общему согласию его предложили занять представителю Русколани — великому князю Яровиту. Он поднялся со скамьи, медленно прошёл к торцу стола и сел в кресло. По правую руку от него расположился хозяин Ярконы и всей Вендии — великий князь Острой.

За столом присутствовали: князь славинов и антов Радогост; князья южных и повислянских вандалов — Круско и Годой по прозвищу Гусельник; князь Великой Фригии Мунтемир; князь свевов; князь аланов; князь Ругиланда — Ругемир.
Лёгкий гул голосов наполнял зал. Яровит поднял руку — и шум стих.

— Братья, — начал он, — напомню: фрументарии, прокураторы, лазутчики и прочие соглядатаи и агенты ромеев рыщут по нашим земям. За сведения о том, что мы здесь обсуждаем, они готовы платить сотни золотых солидов. Поэтому маршруты и цели походов каждый князь расскажет своему воеводе лишь в день выхода армии. Согласны?
По столу прокатился гул одобрения.
— Принимается!
— Нам осталось обсудить два похода, — продолжил Яровит. — Завтра в храме мы попросим поддержки у Световида и узнаем, благословит ли он наши решения. Первое слово — князю славинов и антов Радогосту.
Радогост поднялся. Высокий, широкоплечий, с открытым лицом воина, привыкшего говорить прямо.
— Феодосий Старший  разделил империю ромеев на две части, — начал он. — Гесперию — Запад отдал Гонорию, теперь тот сидит в Равенне,  Византию — Восток и Константинополь отдал Аркадию . Воевода Стилихон на Западе в Равенне и опекун Аркадия в Константинополе  Евтропий, грызутся за Иллирик. Иллирик отдали Востоку, но Стилихон готов силой забрать его.

Он обвёл взглядом присутствующих.
— После того как геты Алариха взяли Медиолан, столицу Запада, Гонорию пришлось бежать в Равенну, крепость  в окружении  болот у моря.  Стилихон,чтобы сдержать Аларикса  вывел легионы из Галлии и Альбиона.  — Самое время ударить по ромеям Запада.
— Почему по Западу? — спросил Яровит.
—Дорога через Ренус в Галлию сейчас почти свободна.
Острой поднял руку.
— Аларикса  Стилихон уже выбил из Италии. Тому пришлось уйти к Дунаю, в Восточный Иллирик.
— И что? — возразил Радогост. — Аларикса объявили федератом и дали ему земли для поселения. Разве это меняет суть? Империя ослабла.

Яровит медленно произнёс:
— Да, империя погрязла в междоусобицах. И, возможно, пришло время вернуть земли предков: Иллирик, север Италии, Галлию. Но не забывайте — она всё ещё сильна и умеет сталкивать между собой даже родственные народы.

Радогост ударил ладонью по столу.
— Я готовлю армию. Следующим летом пойду вслед за Алариксом. В Бастарнских Альпах, на Днестре и в Дакии много желающих переселиться в Италию. Я хочу вернуть италийскую Этрурию. Землю наших предков.

Яровит кивнул и предложил ему сесть.
— Теперь слово новому князю Южной Вендии — Круско.
Молодой князь поднялся и, выйдя к торцу стола, произнёс положенную клятву:
— Клянусь хранить Устой в соответствии со Словом, заключённым между нашими народами.
— Принимается! — отозвались князья.
Круско продолжил:
— Я тоже предлагаю совершить поход не на юг в Италику , а на запад — в Галлию. Похолодание, болота, неурожаи — земля в северной Вендии стала тесной для нашего народа. Мы договорились со свевами и аланами. Одна треть юнаков, по обычаю и жребию, может уйти на новые земли.

Князь аланов поднял руку.
— Часть нашего народа уже живёт на западе Галлии, по реке Самаробреги. Так мы её назвали. Донские аланы-танаиты тоже готовы идти. Табунов много, пастбищ не хватает. Молодые семьи пойдут — по обычаю, одна треть.

— Впереди армия, за ней народ, — сказал Круско. — Если аланы и свевы с нами, наберём до ста тысяч воинов. А с семьями переселенцев будет всемеро больше.
Князь свевов добавил:
— Если Радогост ударит через Паннонию в Северную Италию, Стилихон с его Ренскими легионами будет занят. Тогда мы с Круско перейдём реку.
Радогост усмехнулся:
— Легионы из Альбиона и берегов Рена он уже вывел. А в Галлии у него ещё узурпатор Константин объявился. На все стороны он не разорвётся — штаны порвёт!
По залу прокатился смех.

Яровит поднял руку.
— Рано смеяться. Восток ещё силён. Аркадий может ударить в тыл Радогосту.
— Поговори с Волдом, — ответил Радогост. — У него в Олтении и Мунтении двадцать тысяч конницы асов и сарматов. Если Аркадий двинется в Иллирик, Волд ударит через Дунай — прямо к Константинополю.
Яровит нахмурился.
— У Волда со Стилихоном есть уговор. А Стилихон — вандал по отцу. У Радогоста в войске много остроготов, а у Волда на них зуб.
Зал загудел.
— Надо напомнить Флавию Стилихону его вендское имя — Голорев! — бросил кто-то.
— Напомним, — спокойно ответил Яровит. — Главное обсудили. Остальное решайте между собой. Завтра в храме попросим Световида и Ярого Коня благословить походы Радогоста и Годоя Гусельника.Годой идёт как младший, Круско остаётся. Таково их решение.

Он поднялся.
— А теперь прошу пройти к столу,приготовленному князем Остроем.
Князья встали, переговариваясь. Но Яровит остановил Радогоста.
— У тебя год до похода. Подумай. Стилихон — опытный полководец, сам из вандалов. Наши приёмы знает. Может заманить в ловушку. И не надейся на паннонских готов Сара, а также даков и сарматов  Волда. За большие деньги они могут пойти на сговор со Стилихоном. Хотя Волд, скорее всего не пойдет.
Радогост усмехнулся:
— Со мной пойдёт такая армия, что никакой Стилихон не устоит. Он сам готовит новый поход на Иллирик. Как только он туда войдёт — мы зайдём в Италику. А потом будем договариваться.
Повернулся и пошел в зал. Яровит долго смотрел ему вслед.

В том зале ещё звучали голоса и смех, ещё блестели кубки и оружие, но каждый понимал: решения приняты. И дороги, о которых говорили за белым дубовым столом, приведут либо к славе, либо к гибели целых народов.

Глава 35

Ярый Конь.
Лето 404 года. Год Прядущего Мизгиря.

Над островом Руян стояло ясное солнце, и с высоты птичьего полёта открывался величественный вид на Яркону — город Ярого Коня и храма Света. Белая скала, вознесённая над морскими волнами, держала на своей вершине главный храм, посвящённый Световиту. Его деревянные стены, почерневшие от ветров и солёных туманов, казались живыми, будто дышали вместе с морем.

На площади перед храмом уже собрались князья Вендии, Дакии и Сарматии. Сюда прибыли властители дальних земель: из Русколани, из дунайского Норика, из-за лесов и гор. Среди них стояли князь Яровит и король Ругемир. Явились и короли вандалов, аланов и свевов — Годой и Круско со своими приближёнными. С берегов Днестра и от подковы Венедских гор приехал князь и воевода Радогост.

Фракийские геты Аларикса из Иллирии и Подунавья, как и ранее, не участвовали в совете — их мечи были заняты войной с ромеями. Не участвовали в совещании и северные русы,—живущих в далеких лесах разборки южных народов с ромеями  не беспокоили.
Перед главным входом в храм помощники Главного Волхва установили три копья. Два вонзили в землю вертикально, а третье уложили поперёк, на высоте одной пяди, на особые выступы. Копья блеснули на солнце холодным металлом. Простое на вид устройство таило в себе волю богов.
Князья гудели, переговаривались, ждали. Сегодня Ярый Конь должен был сказать своё слово.

Наконец двери храма медленно отворились. На пороге показался Главный Волхв. Рядом с ним — белый конь без узды и сбруи. Его шерсть сияла так, будто вобрала в себя сам солнечный свет. Волхв держал ладонь на  плече коня — не как хозяин, но как проводник.

Гул стих. Наступила звенящая тишина.
— Князья Вендии, Дакии и Сарматии! — громко произнёс волхв. — Великий Световит принял ваши дары. Ныне пожелаем вандальским князьям Годою и Круско, их народу — вандалам, свевам и аланам — удачного переселения за реку Рину, в сторону Захода Солнца. Да будет крепок их поход и светел путь. Пусть и Ярый Конь скажет своё слово.
Он слегка коснулся плеча коня.
Животное шагнуло вперёд. Подойдя к копьям, остановилось. Тысячи глаз впились в его движение. Даже море словно затаило дыхание.
Конь поднял правую ногу.
Медленно, без колебаний, он переступил через горизонтальное копьё.

Площадь взорвалась одобрительным шумом. Радость прошла по рядам князей. Радогост, стоявший между Годоем и Круско, хлопнул их по плечам:
— В добрый путь!
Главный Волхв развернул коня и отвёл его к дверям храма, но вскоре снова вывел на исходное место.
— Теперь, — сказал он, — мысленно помолимся о походе князя Радогоста, его воевод, воинов и переселенцев с берегов Днестра и от подножий Венедских гор.

Снова ладонь легла на плечо Ярого Коня.
Тот двинулся к копьям во второй раз. Подошёл. Остановился.
Тишина стала ещё тяжелее прежней.
Конь переминался, будто прислушивался к чему-то невидимому. Затем поднял левую ногу… и отвёл её назад.
По площади прошёл тревожный шёпот. Радогост побледнел. Он чуть подался вперёд и прошептал, словно умоляя:
— Правую… правую давай…
Стоявший рядом Яровит нахмурился.
Конь медлил. Казалось, само время застыло. И всё же, после короткого колебания, он поднял левую ногу и переступил через копьё.

По толпе прокатился тихий, сдержанный вздох. Это был не крик радости — скорее тревожное согласие с неизбежным.
Взоры обратились к Радогосту. В них читались сомнение и сочувствие.
Яровит наклонился к нему и тихо сказал:
— Бог, то бог. Но и сам будь неплох. У тебя ещё год впереди. Подумай, что не так.
Эти слова были не упрёком, а напоминанием: знамение — не приговор, а предупреждение.
Главный Волхв увёл Ярого Коня обратно в храм. Помощники распахнули тяжёлые двери, и белая фигура скрылась в полумраке святилища. Солнце продолжало сиять над Ярконой. Но в сердцах людей теперь свет смешался с тенью.

Глава 36

Гонорий и Стилихон
405 год. Год Кричащего Петуха.Равенна.

В узкой переговорной комнате дворца, скрытой от глаз придворных и сенаторов, за небольшим столом сидели двое. Ни блеска церемоний, ни шелеста пурпурных мантий — только тяжёлый воздух, пропитанный сыростью равеннских болот.
Двадцатилетнему  императору  Гонорию, избалованному с детства юноше, отгороженному придворными и Стилихоном от многочисленных екущих дел по управлению империей, однако в ключевых ситуациях ему время от времени всё-же приходилось выслушивать сообщения и принимать решения.  В этот раз усталость к вечеру сделала его юношеское лицо несколько постаревшим.  Напротив него сидел человек совсем иного склада — прямой, жёсткий, привыкший к лагерному костру и военному строю. Это был Флавий Стилихон, магистр армии Западной империи.
Стилихон первым нарушил молчание:
— Я попросил удалиться всех, кроме стражи за стеной. Вопрос слишком важен. Речь пойдёт об Иллирике.
Гонорий медленно поднял глаза.
— Первый поход туда был для тебя неудачен.
— Неудачен, — кивнул Стилихон. — Тогда Руфин убедил Аркадия отозвать восточные легионы. В самый тяжёлый момент мы остались одни против многочисленного войска гетов Аларика. Пришлось отступить.
Император криво усмехнулся.
— И после этого Аларик прошёлся по Востоку — Афины, Коринф, Спарта… Всё, что смог взять. Остановился лишь у стен Константинополя. Восток предпочёл заплатить ему, чтобы он ушёл.
— Они не просто заплатили, — сухо заметил Стилихон. — Они направили его к нам. В Италию. Нам пришлось оставить Медиолан и перенести столицу сюда, в Равенну. Но легионы, возвращённые с Альбиона и  берегов Ренуса, помогли нам разбить его при Полленции и Вероне. Аларик ушёл — обратно в Иллирик.
Император некоторое время молчал.
— Ты считаешь, сейчас удобный момент вернуть Восточный Иллирик?
— Нам нужны солдаты. В Иллирике их много, и это лучшие воины. Но всю префектуру, какой она была при Феодосии Старшем, мы не удержим.
Имя Феодосий прозвучало как напоминание о времени, когда Империя ещё казалась единой.
— Ты уйдёшь с армией, — медленно произнёс Гонорий, — а кто защитит Италику? Кто защитит  Равенну?
Стилихон едва заметно улыбнулся.
— Равенну? Крепость среди болот? Её трудно осаждать и почти невозможно взять с моря. Даже во время прилива. Я оставлю когорту пехоты в дополнение к гвардии. Этого достаточно.
— А если варвары узнают, что армия ушла?
— После Аларика? Что им здесь делать? Восток богаче. Галлия слабее. Скорее они пойдут туда.
Император вздохнул.
— Значит, Roma invicta, Roma aeterna уже потеряла Галлию и Британию?
— Нам бы удержать хлебные порты в Нарбоннской Галлии и на севере Испании, — спокойно ответил Стилихон. — И отбиться от узурпаторов, которые плодятся быстрее кроликов. Поэтому мы отозвали легионы с Альбиона и Ренуса. Теперь пойдём в Иллирик — за новыми солдатами.
Гонорий задумчиво постучал пальцами по столу.
— Иллирик — словно канат между Западом и Востоком. Между Равенной и Константинополем. Сколько можно его перетягивать?
Стилихон нахмурился.
— Лишь бы этот канат не перерубили фракийские геты вместе с остроготами и роксоланами из Сарматии.
Император поднял брови.
— Роксоланы? Ecclesia Roxolana?
— Греки зовут их скифами, мы — сарматами. Но ядро их народов — роксоланы. Сами себя они называют русами и аланами.
— Русы… или рутены? — задумчиво произнёс Гонорий. — Я полагал, они где-то далеко на севере, у берегов Венедского залива.
— Они ближе, чем кажется, — ответил Стилихон. — В Норике есть фактория Марка Русов. Они сопровождают купеческие караваны, везут янтарь с севера. Этот древний торговый путь купцы называют Янтарным или Вендобонской стрелой.
Император оживился.
— И давно роксоланы управляют Сарматией?
— После поражения остроготов Витимира, прозванного Винитарием, — одно-два поколения назад. Власть в Остроготии перешла к ним. Теперь они называют её Roxolania.
Гонорий нахмурился.
— Почему мне никто не докладывал об этом?
Стилихон пожал плечами.
— Греки по привычке называют их скифами, мы — сарматами. Кто именно правит у варваров — при дворе мало кого интересовало. Варвары и варвары. Запоминают имена вождей. Того же Аларикса  знают все. А как его зовут на самом деле — мало кто скажет. Ала нас это конная тысяча, так что он рикс-царь одной тысячи всадников.
—Тысяча? Да у него этих тысяч много, как пехоты, так и конных.
Комната снова погрузилась в тишину.
За стенами дворца плескалась вода лагун, кричали чайки, а где-то далеко, за Альпами и Дунаем, уже начинали двигаться народы. Империя ещё стояла — но её границы всё чаще определялись не законами Рима, а пехотой и конными армиями варваров.

Глава 37

Константинополь.Священный дворец.
405 год. Год Кричащего Петуха. Константинополь.

Священный дворец возвышался над Босфором, сверкая мрамором и позолотой. За его высокими стенами шум столицы стихал, превращаясь в глухой гул далёкого моря. В одной из уединённых переговорных комнат, скрытой от придворной суеты, император Востока Аркадий сидел за низким столом напротив своей супруги — Элии Евдоксии.
Между ними была разложена доска для латрункули — древней игры, предшественницы шашек. На диванчике у окна сидела их дочь, юная Пульхерия, погружённая в свои занятия, но время от времени бросавшая внимательный взгляд на игру родителей. Игра только начиналась. На доске стояли напротив другу друга два ряда разноцветных фишек, перед которыми стояли две объемных фигуры Орлов, дуксов.
Евдоксия передвинула фишку и негромко сказала:
— Префект претория Анфемий предлагает построить вокруг Константинополя три кольца стен. За такими укреплениями мы могли бы не бояться набегов варваров.
Аркадий задумчиво осмотрел доску.
— Проект закажем. Но прежде следует укрепить морскую стену. Если враг придёт с суши — мы устоим. Если с моря — город окажется открыт.
Императрица подняла глаза.
— А Аларикс тебя не беспокоит? Он и его варвары ходят по нашей земле как по своей.
Аркадий усмехнулся без радости.
— Они геты-фракийцы. Считают, что это их земля, когда-то отнятая ахейцами, предками эллинов, а затем силой присоединённая к империи ромеев.
— Евтропий говорил мне, — продолжила Евдоксия, — что Аларикс считает свой род выходцем из Анатолии и Троады. Он мечтает вернуть Иллирик, Македонию, Пелопоннес. Норик и Паннонию они уже держат вместе с сарматами. Налоги оттуда идут не к нам.
Аркадий передвинул фишку.
— Они давно уже не просто варвары. Аларикс — гет-фракиец царского рода. Его армия дисциплинирована и сильна. Они захватили Восточный Иллирик, Македонию, прошли Фермопилы, разграбили Афины, Коринф и Спарту. Ходят по империи, будто это их собственная земля.
— Они стояли и под  стенами Констанинополя , — тихо напомнила Евдоксия. — Пока мы не заплатили и не направили их на Запад.
— А три года назад, — добавил Аркадий, — они вынудили брата моего, Гонория, оставить Медиолан и бежать в болотную Равенну.
Евдоксия внимательно посмотрела на мужа.
— Стилихон отозвал легионы из Галлии и Британии, чтобы справиться с ними. Значит, Аларикс — самый опасный враг империи?
Аркадий чуть склонил голову, посмотрев на фишки и увидев,что Евдоксия уже окружила одну из его фигур, сделал тоже самое,—окружил ей фигуру и снял её с доски.
— Не знаю, кто опаснее — гет Аларикс или вандал Стилихон. Флавий Стилихон может снова попытаться оторвать Иллирик у нас, от  Востока.
— А если они объединятся? — тихо спросила она.
— Аларикс гет, Стилихон наполовину вандал. Они понимают друг друга и без переводчиков. Ради Иллирика могут и договориться.
Некоторое время в комнате слышался лишь лёгкий стук фишек о доску.
— И что нам делать? — спросила Евдоксия.
Аркадий откинулся на спинку кресла.
— Найти силу, которая вынудит Стилихона вернуться из Иллирика. И мы такую силу нашли.
Евдоксия насторожилась.
— Где?
— В восточных Альпах и в Дакии много воинственных племён. Нужно лишь дать им золота и подтолкнуть на Запад в нужный момент. У них есть вождь, рвущийся в Италию. Радогост. Его ставка — на реке Тирас, за Бастарнскими горами.
— Бастарнские?
— Восточные Альпы, примыкающие к Истру с севера.
Евдоксия нахмурилась.
— Твои прокураторы докладывали, что передовые части Стилихона уже выдвигаются в Иллирик. А Радогост?
— Его отряды движутся вдоль Данубия к верховьям. Они уже в Контраквинкуме. Как только Стилихон перейдёт Юлианские Альпы и углубится в Иллирик, Радогост войдёт в Италику через те же перевалы.
— И тогда?
— Стилихон будет вынужден развернуться и ударить ему в тыл.
Императрица некоторое время молчала, глядя на доску.
— А если у Радогоста соберётся большая рать? Переселенцы, женщины, дети… Если его войско окажется многочисленнее армии Стилихона?
Аркадий пожал плечами.
— Стилихон найдёт союзников,—паннонских готов Сара, у которых давний  зуб  на сарматов . Они не любят Радогоста. С берегов Данастра к нему примкнули склавины и анты, асы  с реки Тейша— пёстрая, разноплеменная сила. Варвары всегда воюют друг с другом.
— И тебе их не жаль? — тихо спросила Евдоксия. — Бойня ведь будет в Италии.
Аркадий посмотрел на неё холодно.
— В армии Стилихона больше половины варваров. Пусть варвары убивают варваров. Их распри — обычное дело. Между их династиями и вождями мир длится недолго.
Евдоксия подняла глаза.
— А кто будет защищать империю, если они перебьют друг друга?
Аркадий передвинул  свою фишку и окружил очередную фишку супруги.
— Новых солдат наберём в Иллирике.
За окнами дворца сверкал Босфор. Константинополь жил, торговал, молился и строил стены. А на далёких перевалах уже начинали двигаться армии, не зная, что их судьбы решаются на игровой доске среди мраморных стен Священного дворца.

Глава 38

Снова Яркона
405 год. Год Кричащего Петуха. Яркона.

В Ярконе, под сводами крепкого терема, где стены были сложены из тёсаных брёвен, а воздух пах смолой и морской солью, за тяжёлым дубовым столом собрались князья. За окнами шумел ветер с моря, но в переговорной комнате было тихо и сосредоточенно.
Во главе стола сидел Острой — великий князь Вендии. Лицо его было спокойно, но взгляд внимателен и испытующ. По правую руку — Яровит из Русколани, сдержанный и задумчивый. Рядом с ним — Радогост, прибывший с берегов Днестра. По левую сторону разместились князья южных и северных вендов-вандалов — Круско и его брат Годой, прозванный Гусельником. Чуть поодаль — Ругемир из Марки Русов в Норике и Мунтемир, князь Северной Фризии с берегов моря Фризов и реки Лабы.
На столе лежали кинжалы.
Каждый князь держал в руках пару — два клинка, связанные между собой тонким ремешком. Сталь отливала холодным блеском, узор на лезвиях был тонок и прихотлив, а рукояти украшены так богато, что глаз не мог оторваться.
Яровит первым нарушил молчание:
— Острой, щедра твоя душа. Откуда такая красота?
Великий князь чуть улыбнулся.
— Купцы привезли в Венету из Словенской Руси, а тем — с Дона, от северцев из Вантита. Говорят, ковали из индийской стали. Рукояти же делали наши мастера — в Венете и Ярконе. По моему заказу.
Он взял один кинжал и повернул его так, чтобы свет упал на рукоять.
— Видите? С обеих сторон выбит сокол, падающий с небес на добычу. Наш рарог.
Радогост покрутил кинжал в руке.
— С одной стороны сокол выпуклый, а с другой — вдавленный.
— Верно, — кивнул Острой. — Если взять два кинжала и приложить рукояти, один рарог входит в другого. Пять пар. Один — князю-отцу, второй — младшему сыну или внуку.
Круско приподнял бровь.
— Чем же отплатим за столь щедрый дар?
Острой посмотрел на всех по очереди.
— Много не прошу. Отплатите дружбой. Между собой и вашими народами. Не воюйте друг с другом. Врагов вокруг и без того достаточно.
Князья одобрительно загудели. Каждый понимал цену этим словам.
— А теперь прошу в соседнюю горницу. Чем богаты — тем и рады, — добавил Острой.
Все поднялись. Яровит, Радогост, Круско и Ругемир направились к двери. Но Острой мягко придержал Мунтемира и Годоя Гусельника.
Когда остальные вышли, великий князь достал из кожаной сумы два пояса. Крепкие, тёмные, с замысловатой пряжкой.
— А это — пара поясов с секретом, — сказал он и протянул один Годою, другой — Мунтемиру.
Годой нахмурился, принимая пояс.
— Что за секрет?
Острой говорил спокойно, но голос его звучал серьёзно:
— Годой, твой старший брат Круско поведал мне, что по жребию и как младший в Галлию уходишь ты. Потому этот пояс передашь своему младшему сыну Радо. Второй пояс князь Мунтемир отдаст  своему сыну — Атею.
Мунтемир прищурился.
— Почему именно нашим сыновьям?
— Потому что ты и Радо уходите на заход солнца — в Галлию. А Атей, как ты сам задумал, отправится на восход — в Русколань.
Мунтемир усмехнулся.
— Великий князь чего-то не договаривает…
Острой кивнул.
— Верно. Сделать так мне посоветовал многомудрый Яровит. А почему — он сам вам поведает.
Годой погладил пряжку пояса.
— А если не разгадают?
— Отгадают, — уверенно ответил Острой. — Изо всех отроков они самые смышлёные. Отгадают или нет — завтра в полдень я хочу видеть их здесь. И с поясами.
Мунтемир рассмеялся:
— Нам бы самим разгадать…
— Вот завтра и узнаем, кто догадался, — спокойно сказал Острой. — А если кто из вас что поймёт раньше — сыновьям не говорите. Пусть сами голову поломают.
За дверью уже слышались голоса и звон кубков. В соседней горнице начинался пир. Но в этой небольшой комнате, среди дубовых стен, решалось нечто большее, чем просто судьба подарков. Запад и Восток расходились путями сыновей, и тайна, заключённая в поясах, должна была однажды связать их вновь.

Глава 39

Яркона.Тайный совет
405 год.Год Кричащего Петуха.Яркона.

На следующий день после шумных народных сходов и воинских игрищ в Ярконе была созвана тайная рада. В узкой переговорной комнате, где стены были увешаны картами рек, перевалов и старых рубежей, за длинным дубовым столом собрались те, от чьего слова зависела судьба племён и дружин.
Во главе стола сидел великий князь Острой из Ярконы. По правую руку от него — князь Яровит из Русколани. Чуть поодаль — князь Северной Вандалии Годой, напротив него — князь Южной Вандалии Круско. Замыкал круг князь и воевода карпатских и дакийских вендов Радогост — человек, чьё имя уже звучало в горах и долинах юга.
Острой обвёл взглядом собравшихся. В комнате было тихо; лишь за узкими окнами слышался отдалённый шум ветра с моря.
— Князь Яровит предложил собраться в узком кругу и обсудить положение в империи ромеев, — начал он размеренно. — Пришло ли время начать переселение народа в тёплые края?
Он повернулся к Яровиту и кивнул, уступая слово.
Яровит встал. Лицо его было сосредоточено, а голос — твёрд.
— Считаю, что время настало, — сказал он. — Десять лет прошло с тех пор, как Феодосий Старший разделил империю на две части — на Гесперию, Запад, и Новую Рому, Восток. Теперь Аркадий с Евтропием на Востоке отбиваются от Стилихона и Гонория, что рвутся отхватить Восточный Иллирик у Византии. Обе стороны заигрывают с войском Алариха. Ромеям не до нас. Их силы разорваны, их полководцы заняты друг другом.
Он сделал паузу и перевёл взгляд на Радогоста.
— Пусть воевода добавит.
Радогост, опершись ладонями о стол, чуть наклонился вперёд.
— Аларих — гет, фракиец. А Стилихон — наполовину вандал. Они понимают друг друга без переводчиков. Вместе воевали при Феодосии. Скорее всего, договорятся между собой, чем станут до конца грызться. Но пока они спорят, нам открывается дорога.
Он кивнул в сторону Круско.
Круско заговорил негромко, но в его словах чувствовалась тревога:
— Не стоит забывать и о Донаве. В Мунтении и Олтении стоит конная рать Волда из Сарматии. В Паннонии — конница острогота Сара. И неизвестно, на чьей стороне они выступят, когда начнётся движение.
Годой хмыкнул.
— Сар известный предатель. Он ударит в тыл хоть Радогосту, хоть кому другому — лишь бы кошель был туже. За золото он продаст и клятву, и союз.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Каждый мысленно взвешивал не только силу врага, но и слабость союзников.
Острой снова заговорил, обращаясь к Радогосту:
— Этрурию тебе Гонорий со Стилихоном вряд ли отдадут. Не по доброй воле. Подумай о тылах. Если выйдешь в поход, удар может прийти не спереди, а сзади. Но в целом… — он медленно кивнул, — время удобное. Империя ослаблена. Лучшего случая может не быть.
Яровит улыбнулся уголком губ.
— Пора, князья. Юнаки выросли, кони застоялись под сёдлами, мечи у некоторых начали ржаветь без дела. Наши предки владели землями на юге — значит, нам их возвращать. Что скажете? Решение принимаем?
Мгновение все молчали, но это было молчание не сомнения, а согласия.
— Можем, — первым произнёс кто-то.
— Можем, — поддержал другой.
— Решение принимается, — твёрдо подвёл итог Острой.
Так в Ярконе, в узкой комнате за закрытыми дверями, было принято решение, которое вскоре должно было сдвинуть с места целые народы. За стенами города ещё ничего не знали, но ветер уже нёс запах далёких походов, южных ветров и новой войны.
Глава 38
Сыновья.
На другой день после тайного совета,  великий князь Острой велел привести к себе двоих юношей. В его приёмной комнате было светло: узкие окна пропускали холодный утренний свет, который ложился на шкуры, оружие и резные сундуки вдоль стен.
Перед князем стояли двое — Радо, сын вандальского князя Годого Гусельника, и Атей, сын князя Северной Фризии Мунтемира. Оба ещё молоды, но в осанке уже чувствовалась выправка будущих воинов. Они держались сдержанно, стараясь не выдать волнения.
Острой внимательно посмотрел на них, словно взвешивая не только слова, но и характер.
— Отыскали секрет? — спросил он. — Давай, Радо, ты первый.
Радо шагнул вперёд.
— В поясе два кармашка, — начал он. — В одном спрятана рукоятка ножа. Если нажать на кнопку у одного из концов, из ручки выскакивает лезвие.
Он говорил уверенно, но глаза его блеснули — видно было, что находка его порадовала.
Острой одобрительно кивнул.
— Молодец. А что скажешь ты, Атей?
Атей, чуть наклонив голову, ответил спокойно:
— Там есть ещё два секрета.
В глазах князя мелькнул интерес.
— Какие же?
— Если лезвие отвести вправо до конца и снова нажать на верх рукояти, раздаётся щелчок. Лезвие закрепляется и назад уже не идёт. Его не сложить случайно в бою.
Острой усмехнулся — ответ был точен.
— А второй?
— Мы пробовали бросать нож в деревянную стену, — продолжил Атей. — Как его ни бросай, он всегда входит лезвием. Будто сам ищет цель.
На этот раз князь не скрывал довольства.
— Молодца! С заданием вы справились.
Он подошёл к столу и взял ещё один пояс — такой же, но с пустым пока кармашком.
— А теперь во второй, пока ещё пустой, карман положите вот это.
Острой раскрыл один из предметов, и юноши увидели небольшой сборный ножичек.
— Здесь выдвигается походная ложка, вилочка, шило… и сменная зубочистка из твёрдого дерева, — пояснил князь. — В дороге всякое пригодится.
В этот момент в комнату вошёл Годой. Он поклонился Острою и с теплотой посмотрел на сына.
— Князь Острой, благодарю от нас с Радо за такой дорогой подарок.
Радо молча сжал пояс в руках. Для него это было больше, чем оружие — знак доверия.
Атей, задумчиво рассматривая кожаную полоску в кармашке, вдруг произнёс:
— Думаю, есть ещё один секрет.
Острой поднял брови.
— Какой?
— На кожаной полоске выдавлены три слова: Галлия, Испания, Африка. Полагаю, это маршрут движения. Только неясно, для кого он написан.
В комнате стало тихо. Острой на мгновение отвёл взгляд, словно всматриваясь в будущее.
— Может, и для вас с Радо, — произнёс он задумчиво.
Юноши переглянулись. Эти далёкие земли звучали как вызов и как обещание.
Князь подошёл к ним ближе.
— Эти пояса и ножи будут напоминать вам об этой встрече и друг о друге. Времена грядут непростые. Будем надеяться, что наш бог Род одарит вас великой судьбой и позволит вам ещё не раз встретиться — не как мальчикам, а как мужам и вождям.
Слова его легли на сердца юношей тяжёлым и радостным грузом. В тот миг каждый из них почувствовал: детство заканчивается. Впереди — дорога. И, возможно, та самая, что начертана тремя словами на узкой полоске кожи.

Глава 40
 
У сарматского царя Доната. Почётный заложник.
408 год. Год Тёмного Соха.

Разговор в приёмной сарматского царя Доната продолжился с того самого места, с которого рассказ Яровита  унёс князей в Вендию и  Яркону.
Царь Донат — Дано, как звали его близкие союзники, — стоял у большого стола, на котором были разложены карты Галлии, Испании и Италии. Лицо его оставалось спокойным, но голос звучал жёстко.
— На западе империи ромеев происходят важные события, — сказал он. — Наши союзники, вандалы, аланы и свевы , заняли центр Галлии и подходят к Пиренеям. Могут войти в Испанию. В самой Галлии — новый узурпатор. Очередной Констанций.
Яровит усмехнулся:
— Либо Великим станет, либо повесят.
Дано коротко рассмеялся.
— Великий уже был. Значит, этого повесят.
Князья переглянулись и позволили себе короткий смех — в эти времена судьба узурпаторов редко бывала иной.
Но Донат быстро стал серьёзен.
— Нам важно, чтобы в Равенну поехал толковый представитель. И мы не можем прятать сыновей и внуков, даже единственных, за крепостными стенами. Иначе какие из них вырастут воины и правители?
Яровит кивнул.
— Хорошо. Пусть Атей сам решает.
Он повернулся к дверям и громко позвал:
— Атей!
Юноша вошёл и, соблюдая обычай русичей, почтительно приветствовал царя. Донат жестом пригласил его к столу. Атей подошёл и сел, выпрямившись.
Яровит посмотрел на племянника внимательно, почти по-отечески.
— Атей, царь Дано, глава нашей Русколани, предлагает тебе представлять в Равенне нашу страну в качестве почётного заложника. Я твой дядя, младший брат твоего погибшего отца, и отвечаю за твою судьбу. Потому не стал решать за тебя. Выбор за тобой. Но ехать нужно через несколько дней.
В комнате повисла тишина. Атей не отвёл взгляда.
— Я согласен.
Дано и Яровит переглянулись. В их взглядах было и одобрение, и облегчение.
— Молодец, — твёрдо сказал Донат. — Всё необходимое получишь: одежду, деньги, оружие, припасы в дорогу. Через неделю три униремы уходят на Донаву. С ними и отправим. Благодарю вас и не задерживаю.
Атей и Яровит простились с царём по русколанскому обычаю и вышли.
Во дворе у хором царя уже чувствовалась весна. Воздух был свеж, подтаявший снег блестел в тени стен. У коновязи стояли три коня, перебирая копытами. У лестницы дежурили вооружённые телохранители.
Яровит и Атей спустились по ступеням. У коней их ждал Аэтий — молодой воин ромей , побратим Атея. Они сели в сёдла. Ворота распахнулись перед Яровитом, и всадники выехали за пределы дворца.
Некоторое время ехали молча. Потом Атей сказал:
— Меня отправляют заложником в Равенну, к императору Гонорию.
Аэтий повернул голову:
— Как скоро?
— Через несколько дней.
— Тогда я передам с тобой два письма, — сказал он. — Одно — матери в Рому, другое — двоюродному брату в Равенну. Они помогут тебе.
— Благодарю тебя, — ответил Атей.
Они проехали через ворота и направились за Яровитом. Когда дворец остался позади, Аэтий понизил голос:
— То, что я сейчас скажу, держи при себе. Обещай, что не расскажешь никому — ни здесь, ни тем более в Равенне.
— Обещаю.
— Гонорий трус, хитёр и очень опасен. Держись от него подальше. А от его наушников — тем более. Он кровосмеситель: соблазнил свою сестру, Галлу Плацидию. Если кого и любит — так это своих голубей. Им он позволяет всё: садиться на императорское кресло и даже ему на голову.
Атей усмехнулся:
— Ни разу не наложили?
Аэтий не понял.
— Что наложили?
— А что могут голуби наложить, если хорошо зёрен поклюют?
Оба рассмеялись — смех прозвучал легко и молодо, словно они говорили не о дворе, полном интриг, а о простых проделках птиц.
Аэтий снова стал серьёзен.
— Я три года бегал в мальчиках-телохранителях у Гонория. Нравы двора знаю. Но если удастся увидеться со Стилихоном — держись за эту возможность. Он официально командует всей армией империи, назначен ещё Феодосием, отцом Гонория и Аркадия.
— И чему у него можно поучиться? — спросил Атей.
— Он лучший полководец империи. И настоящий воин. Если подружишься — не предаст. К тому же он наполовину венд, вандал, и язык знает. А вандальский и русколанский — почти одно наречие. С ним ты будешь говорить без переводчика.
Атей задумался. Дорога в Равенну уже переставала быть просто поручением — она становилась школой.
Всадники повернули вслед за Яровитом и скрылись за царским дворцом. Впереди их ждала Равенна — город интриг, страха и великой политики, где юноше предстояло стать не только почётным заложником, но и свидетелем крушения старого мира.

Глава 41

Император Гонорий — любитель голубей

408 год. Год Тёмного Соха. Равенна. Весна.

Патио у выхода в сад из тронного зала было залито мягким весенним светом. За мраморными колоннами зеленели кусты мирта, в тёплом воздухе слышалось воркование.
На троне, установленном в глубокой нише, восседал император Запада — Гонорий. У его ног стоял большой прямоугольный лоток, наполненный зерном. В нём копошились голуби — белые, сизые, пёстрые. Император с детской сосредоточенностью подбрасывал им зёрна, и птицы жадно клевали, толкаясь и хлопая крыльями.
Со стороны тронного зала бесшумно приблизился куропалат — смотритель дворца. При его шаге голуби вспорхнули и разлетелись в сад.
— Привезли сармата-заложника, — почтительно произнёс он.
Гонорий, не оборачиваясь, спросил:
— Кто таков?
— Внук сарматского базилевса Велемира и племянник архонта Яровита.
Император чуть повернул голову.
— Сколько ему лет?
— Пятнадцать.
— Надеюсь, он без оружия?
— При нём был скифский кинжал — акинак. Ваши телохранители отобрали. Отдавать не хотел.
Гонорий усмехнулся:
— Для варвара из степи это естественно. Пусть войдёт.
Куропалат исчез за дверью. Голуби, словно по негласному знаку, вернулись и снова опустились в лоток. В проёме показалась стройная фигура юноши. Он шагнул вперёд и остановился у линии мозаичного пола — дальше без дозволения императора никто не проходил. По краям ниши неподвижно стояли вооружённые телохранители.
Юноша поклонился.
— Ave, Dominus et deus!
Гонорий вскинул брови — латинское приветствие прозвучало чисто.
Он пристально посмотрел на птиц.
— Почему мои голуби не улетели, когда ты подошёл? Они всегда улетают, если кто-то приближается.
— Я для них свой, такой же, как и доминус, — спокойно ответил юноша.
— Как так? — удивился император. — Я с ними каждый день. Я их кормлю.
— У меня тоже есть голуби. Они чувствуют, что от меня не исходит опасности. Я для них свой. И ваши это почувствовали.
В глазах Гонория мелькнуло настоящее изумление.
— Как тебя зовут?
— Атей.
Император внимательно оглядел его. Серые спокойные глаза, светлые волосы, крепкое, ладное сложение. В облике — ни робости, ни дерзости; только сдержанная уверенность.
— В честь кого именован?
— Отец назвал меня в честь скифского царя Атея.
— У ромеев и греков есть похожие имена — Аттис, Аттилий, — задумчиво произнёс Гонорий.
— У меня есть и второе имя, данное в гимнасии Херсонеса. Аттилий.
—Аттилий? Ппусть будет Аттилий.
В этот момент куропалат тихо вернулся, встал позади юноши и фразу императора услышал.  Император бросил на него короткий взгляд, затем снова посмотрел на Атея.
— Поселить его в комнате старших мальчиков-телохранителей, — распорядился он. — Есть пожелания?
Атей не колебался:
— Да. Хотелось бы, чтобы меня сразу определили в старший класс гимнасии и разрешили посещать императорскую библиотеку.
Гонорий удивлённо прищурился. В его мире заложники просили лучшую пищу, мягкие ложа или разрешение носить украшения. Этот же просил знаний.
После короткой паузы император кивнул.
— Иди, друг голубей. Я распоряжусь.
Атей поклонился и вышел вслед за куропалатом.
Гонорий долго смотрел ему вслед. Юноша ему понравился — в нём было что-то цельное, неуловимо чуждое придворной суете. Но вместе с симпатией в душе императора шевельнулось лёгкое беспокойство.
Он не мог понять, что именно его настораживает: спокойствие ли серых глаз, слишком уверенный голос или то, что голуби не испугались.
Мысль осталась неоформленной. Император снова бросил горсть зерна в лоток, и птицы зашуршали крыльями, заглушая тревожное предчувствие, которое он предпочёл отложить на потом.

Глава 42

Аттилий — почётный заложник.
408 год. Год Тёмного Соха. Равенна. Весна.

Коридоры императорского дворца в Равенне тянулись длинными мраморными галереями, где шаги отдавались гулким эхом. По этим коридорам шли двое — куропалат и юный заложник, ещё недавно называвшийся Атеем.
Куропалат шагал быстро,  не оборачиваясь.
— В журнал я запишу тебя Аттилием, — произнёс он на ходу. — Так будет лучше. Потом поймёшь почему. Это указание императора. А по роду ты кто?
— Мечеславич, — ответил юноша. — Отец Мечеславич, и дед. Мы из рода Мечеславичей.
Куропалат попытался повторить:
— Мече… Мечи… — Он недовольно сморщился. — Это не произносимо. Язык ломать никто не будет. Запишем… Miecislaus… Миецислаус.
Он ещё раз медленно выговорил:
— Мечислаус.
Теперь получилось почти правильно. Куропалат удовлетворённо хмыкнул:
— Аттилий Мечислаус… Вот так и будет.
Юноша кивнул. Имя изменилось, но суть его оставалась прежней.
Они остановились у тяжёлой двери и вошли внутрь.
Комната старших мальчиков-телохранителей напоминала казарму императорской гвардии: ровные ряды кроватей, приставные столики, скамьи, оружейные стойки в специальной комнате за решеткой. Ключи у куропалата. Всё по-военному строго.
Слева группой стояли одни подростки, справа — другие. Им было по четырнадцать–шестнадцать лет, но в глазах уже читалась жёсткость придворной службы.
— Слева «деции», — пояснил куропалат. — Справа «аниции». К кому пойдёшь?
Аттилий лишь на мгновение оглядел обе стороны.
— К анициям.
От левой группы отделился крупный парень с тяжёлым взглядом — очевидный предводитель.
— Как зовут? Откуда явился? — спросил он, подойдя вплотную.
— Ты подошёл — ты и представься, — спокойно ответил Аттилий.
В комнате повисла тишина.
— Ты вошёл в комнату, ты и представишься. Мы здесь хозяева, — процедил парень.
Он шагнул ближе и упёрся пальцем в лоб новенькому.
В следующее мгновение всё произошло стремительно. Аттилий перехватил кисть, вывернул руку и лёгким, но точным движением бросил противника через бедро. Тот с глухим стуком оказался под ближайшей кроватью.
По комнате прокатился гул. «Деции» двинулись вперёд, но справа, неожиданно быстро и слаженно, выстроились «аниции», перекрыв подход к  Аттилию.
— Деций, уймись! — раздался громкий крик куропалата. — И уйми своих! Мне вызвать гвардейцев императора?
Деций, поднявшись с пола, зло посмотрел на новенького, но махнул своим рукой. Те нехотя отступили.
Куропалат выступил вперёд и громко объявил:
— Аттилий Миецислаус, сын архонта из Сарматии.
Он обвёл всех тяжёлым взглядом, словно предупреждая о последствиях, и вышел.
Несколько секунд стояла напряжённая тишина. Потом «аниции» оживились. Один хлопнул Аттилия по плечу, другой усмехнулся:
— Ловко.
Его повели к свободной кровати, показали место у стены, где можно было хранить вещи. В их взглядах читалось удовлетворение: в их ряду появился сильный боец.
Аттилий сел на отведённое ему место. Теперь он был не просто заложником — он стал частью дворцовой жизни, со своими порядками, соперничеством и негласными законами.
Имя его изменилось, но характер остался прежним. И в этой казарме, среди будущих телохранителей императора, начиналась новая школа — не менее суровая, чем степь.

Глава 43

Стилихон.
Раннее лето 408 года. Равенна.

Коридоры императорского дворца дышали прохладой. Сквозь высокие окна проникал свет, отражаясь от мраморных плит и позолоченных карнизов. Аттилий шёл рядом с Геррением — ровесником и одним из «анициев». Они возвращались из гимнасии, обсуждая упражнения и предстоящую службу.
Навстречу им показалась высокая фигура в военном плаще. За ним, на расстоянии нескольких шагов, следовали двое телохранителей. Аттилий узнал его сразу — верховный командующий армиями Западной империи, человек, о котором при дворе говорили шёпотом и с опаской, — Флавий Стилихон.
Все остановились.
Стилихон окинул взглядом подростков. Его лицо было суровым, с резкими чертами; в нём чувствовалась не придворная мягкость, а привычка к лагерной жизни.
— Тебя я знаю, — сказал он, указывая на Геррения. — А ты кто и откуда?
Аттилий не отвёл глаз.
— Аттилий, заложник. Из Сарматии. Сын архонта Мунтемира, племянник архонта Яровита и внук царя Велемира.
Стилихон чуть приподнял бровь.
— Пойдёшь ко мне служить?
Ответ прозвучал без колебаний:
— Нет.
Геррений едва заметно вздрогнул.
— Почему? — в голосе полководца не было гнева, только интерес.
— Не вырос ещё. А когда вырасту — буду командовать армией Сарматии.
На мгновение повисла тишина. Телохранители переглянулись.
Стилихон вдруг коротко рассмеялся и хлопнул Аттилия по плечу.
— Ты мне нравишься, сармат! Царём станешь — не забудь пригласить в гости!
Юноша ответил так же спокойно:
— Не получится. Когда я стану царём, тебя на свете уже не будет. У вас в империи магистры милитум долго не живут.
Лицо Стилихона потемнело. В его глазах сверкнуло что-то хищное.
— Береги себя, — произнёс он медленно.
— А ты себя, — ответил Аттилий.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза — юноша и человек, державший в руках армии Запада. Потом Стилихон хмыкнул, развернулся и зашагал к выходу, сопровождаемый телохранителями.
Когда его шаги стихли, Геррений выдохнул:
— Ты бы не дерзил, Аттилий! Я думал, он тебя тут же прикончит.
— Нет, — спокойно ответил тот. — Он не такой человек. Он воин.
Геррений покачал головой.
— Он странный. При дворе его зовут Флавий Стилихон, хотя по вандальскому именослову он Стилихо. Дружит с Алариксом, царём гетов-фракийцев. И одновременно воюет с ним.
— То дружит, то воюет? — переспросил Аттилий.
— Да. В битве при Фригиде они оба выступили за законного императора Феодосия Старшего  против узурпатора Евгения. Геты Аларикса шли в авангарде — и почти все погибли. Лавры достались легионам ромеев и самому Стилихону. А гетам — ничего.
Аттилий сжал губы.
— Кто такое стерпит?
— Феодосий потом отдал Стилихону в жёны свою племянницу Серену и назначил его командующим армиями обеих частей империи. А ещё — опекуном малолетнего императора Запада.
— Теперь император вырос, — заметил Аттилий.
— Да. И вокруг него полно завистников, — тихо сказал Геррений. — Они настраивают Гонория против Стилихона. Только и ждут, где он оступится.
Аттилий задумался. В этих мраморных коридорах решались судьбы народов, но чаще — через зависть, интриги и страх.
Он ещё раз мысленно увидел лицо Стилихона — жёсткое, уставшее, но честное по-своему. Воин среди придворных.
И юноша впервые ясно почувствовал: над этим человеком уже сгущаются тучи. В империи, где голуби свободно садятся на трон, а полководцы гибнут от зависти, сила и верность редко бывают защитой.

Глава 44

Убийство Стилихона.
22 августа 408 года.

С крыши одного из зданий Равенны хорошо просматривалась небольшая церковь с массивными дверями и узкими окнами. День стоял тяжёлый, безветренный. Воздух  будто замер, как перед грозой.
На краю крыши, прячась за каменным парапетом, стояли Геррений и Аттилий. Отсюда было видно всё: и главный вход в церковь, и плотное кольцо вооружённых людей вокруг неё.
— Флавий Стилихон с двумя телохранителями уже несколько часов как заперся в церкви, — тихо сказал Геррений.
Аттилий не отрывал взгляда от здания.
Внизу, перед входом, плотным строем стояла императорская гвардия. Между ними и дверями мелькали фигуры в богатых плащах — посланники из окружения императора Гонория.
— А что это за люди у церкви? — спросил Аттилий, хотя ответ был очевиден.
— Гвардия. И переговорщики. Снуют туда-сюда.
Аттилий стиснул зубы.
— Ему нужно прорываться и уходить к армии. Неужели нет второго выхода?
— Думаю, есть, — ответил Геррений. — Но всё перекрыто. Наши «аниции» узнали у куропалата: ему обещали сохранить жизнь, если он сдастся и сложит полномочия верховного главнокомандующего.
Аттилий резко повернул голову.
— Кому-нибудь в империи в таких случаях сохраняли жизнь?
Геррений помолчал.
— Я не помню.
— И я не слышал, — холодно сказал Аттилий. — Убьют сразу, если поверит и выйдет. Его надо выручать.
Геррений горько усмехнулся.
— Как ты его выручишь? Он не может не выйти. Люди императора схватили его жену Серену и сына Евхерия. Обещали сохранить им жизнь, если он сдастся.
Аттилий покачал головой.
— Наглое враньё. Если бы он прорвался к войску, у него был бы шанс спасти и себя, и их. Если выйдет — убьют всех троих.
Внизу вдруг началось движение. Гвардейцы расступились, переговорщики отпрянули. Двери церкви медленно распахнулись.
Из темноты вышел человек — один. Без шлема, без меча, без телохранителей.
Флавий Стилихон.
Он шёл спокойно, словно на обычный совет, а не на встречу с судьбой. Лицо его было бледным, но прямым. Он не оглядывался.
На мгновение вокруг повисла тишина.
А затем откуда-то сбоку выскочили несколько человек с обнажёнными мечами и копьями. Всё произошло стремительно — короткий крик, блеск стали, несколько резких ударов.
Стилихон пошатнулся и упал на камни. Кровь быстро растеклась по плитам.
С крыши это выглядело почти нереально — как сцена в театре. Но красное пятно у дверей церкви было настоящим.
Геррений выругался сквозь зубы. Аттилий не отводил взгляда. В груди у него что-то сжалось — не только от ужаса, но и от отвращения.
— Воин… — тихо произнёс он.
Внизу тело уже окружили гвардейцы. Переговорщики исчезли так же быстро, как и появились. Всё было кончено.
Солнце продолжало светить, словно ничего не случилось. В Равенне только что убили человека, державшего в руках армии Запада, — и город дышал по-прежнему ровно.
Аттилий медленно отступил от края крыши.
Он понял главное: в этой империи опаснее всего не враги с мечом, а союзники с обещаниями. И с этого дня его взгляд на Равенну стал другим — холоднее и взрослее.

Глава 45

Аларикс.
Осень 408 года.Равенна.

С внешней стены Равенны открывался широкий вид на заболоченные равнины и дороги, ведущие к городу. Ветер тянул с лагун, принося запах сырости и дыма от дальних костров.
На зубчатом парапете стояли Аттилий и Геррений — теперь уже не просто сослуживцы, а друзья. Неподалёку группами держались «аниции», дальше по стене — «деции». Между башнями прохаживались гвардейцы императора, а легионеры внимательно всматривались в горизонт.
Геррений указал рукой вдаль.
— Вон видишь? Это конница Аларикса.
Аттилий прищурился.
— Вижу. Но там не больше турмы — десятка три всадников.
— Разведка, — пояснил Геррений. — Прокурсаторы говорят, что основная армия не стала штурмовать Равенну и ушла к Ариминию.
Аттилий кивнул.
— Потом повернут на Рому по Фламиниевой дороге.
— Почему ты так думаешь?
— Любой полководец на его месте мечтал бы взять Рому. Древнюю столицу империи. Символ.
Геррений задумчиво посмотрел на юношу.
— Аларикс вернулся в Италию из Иллирика. И двух месяцев не прошло, как убили Стилихона. Только его и боялся.
Имя прозвучало тяжело. Аларикс — вождь готов, двигался по Италии, как хищник, почуявший слабость Гесперии, Запада империи, потенциальной жертвы. После гибели полководца Флавия Стилихона дорога на старую столицу Рому для него открыта.
— Жаль, что его убили, — тихо сказал Аттилий. — Я всего пару раз его видел. Перекинулись несколькими словами. Он знал вандальский. А в Сарматии, Скифии, Венетии многие народы говорят на нём. Венетский — тот же вандальский. И русколанский недалеко ушёл. Одно наречие.
Геррений усмехнулся.
— Аларикс… странное имя. Что оно значит?
— «Рикс» на галльском и на многих языках — царь. А «ала» — всеобщий. Значит, Всеобщий царь. Всехцарь.
— У нас, у ромеев, ала — это конное подразделение в тысячу всадников.
— Римское «ала», наверное, от алан, — ответил Аттилий. — Их, отличных всадников, императоры часто нанимали. У сарматских роксолан «ала» ещё и означает «сверкающий».
Геррений рассмеялся:
— Катафрактарий в чешуйчатой броне на солнце и вправду сверкает!
Внизу, за пределами досягаемости стрел, всадники разведки медленно меняли позицию. Их доспехи поблёскивали, как искры.
Аттилий смотрел на них с интересом, почти с завистью.
— Хотелось бы увидеть всю армию Аларикса. А давай с прокурсаторами выйдем в разведку.
Геррений покачал головой.
— Люди Аларикса вылавливают прокурсаторов. Судьба их незавидна. Нас никто не отпустит.
— Договоримся с куропалатом. Заплатим ему.
Геррений оглянулся по сторонам и понизил голос:
— Он побоится Гонория. А Гонорию на Рому… — он запнулся, — начхать.
Аттилий понимающе кивнул.
— Главное, чтобы в Равенну не прекращался поток налогов и на Равенну варвары не пошли.
Они некоторое время молчали, наблюдая за горизонтом.
— Несколько лет назад Аларикс уже приходил в Италию и взял Медиолан, — напомнил Геррений. — Тогда император со двором перебрался сюда, в Равенну.
Аттилий задумчиво провёл ладонью по холодному камню стены.
— У Аларикса сильная конница. Но нет манганариев — мастеров осады. Крепости брать сложно.  Он, может быть и не возьмёт Рому. И тогда вернётся обратно.
Но  сказал это без особой уверенности.
Внизу всадники постепенно исчезали за складками местности. Осенний ветер усиливался, трепал плащи на стене.
Равенна стояла крепко — окружённая болотами, защищённая стенами и осторожностью императора. Но где-то за горизонтом уже двигалась сила, которой было мало золота и обещаний.
Аттилий чувствовал: события только начинаются. И имя Аларикса вскоре прозвучит куда громче, чем шёпот на дворцовых стенах.

Глава 46
 
Холм Садов и Великий город.
Весна 410 года. Год Притаившегося Люта. Рим.

Терраса виллы утопала в солнечном свете. Лёгкий ветер шевелил кипарисы внизу, и над мраморными перилами раскрывался вид, который невозможно было охватить сразу. Перед ними лежала Рома — древняя столица Imperium Romanum —Романской империи, раскинувшаяся по холмам, сияющая храмами, портиками и крышами бесчисленных домов.
Присцилла стояла впереди, опершись ладонью о холодный камень. Рядом — её племянник Флавий Геррений и Атей, давно уже привыкший к новому имени Аттилий.
— Смотри, Аттилий, — произнесла Присцилла негромко, но с внутренней гордостью. — Это и есть Рома. Самый большой город империи и мира. Названный в честь богини победы Ромы. Roma Invicta, Roma Aeterna!
Аттилий всмотрелся вдаль.
— А нам преторы всё время рассказывали другую историю. О том, как волчица вскормила двух братьев. А потом один убил другого, когда делили землю на холмах.
Присцилла усмехнулась — без насмешки, скорее с пониманием.
— Пусть народ верит в эти легенды. Они нужны. Они придают смысл и поднимают дух. Но в летописях пишут иначе. Мать Ромула и Рема была женщиной из лупанария. А братья и вправду сцепились — за лучшие места среди болот и холмов. Здесь всегда дрались за землю.
Она на мгновение задержала взгляд на далёком Палатине, где когда-то начиналась власть.
— Истина редко бывает столь же удобной, как миф, — добавила она.
Геррений шагнул вперёд.
— Давайте я лучше покажу ему, где что стоит.
— Геррений, — Присцилла повернулась к нему, — сколько раз я тебе говорила: не называй меня тётей. Зови просто по имени. Я ещё не так стара.
Он смутился.
— Да, Присцилла. Забыл. Меня здесь давно не было.
Она махнула рукой, будто отгоняя мелкое неудобство.
— И не вздумайте с Аттилием соваться в Субуру. Если уж появится непреодолимое желание — только днём и с охраной. Я дам вам пару крепких вооружённых рабов.
С этими словами она удалилась вглубь дома, оставив юношей на террасе.
Некоторое время они стояли молча. Перед ними лежал Великий город — шумный, пёстрый, многолюдный.
— Наша вилла стоит на самом высоком холме, — начал Геррений, обводя рукой горизонт. — Его называют Холмом Садов. Отсюда виден весь город и все холмы.
Аттилий следил за его жестами.
— Вон там Палатин — древнее сердце власти. Ниже — Форум и Капитолий. А дальше — кварталы, где живут ремесленники, торговцы, толпы. Горожане, квирины, называют Рому просто Городом. Где бы ни находился двор императора — в Равенне или где-нибудь ещё, — Рома остаётся столицей. Здесь Сенат. И здесь папа христиан.
Аттилий медленно кивнул. Город казался живым существом — огромным, многоголовым, дышащим.
— Я так понимаю, Присцилла — женщина весьма состоятельная, — заметил он.
Геррений усмехнулся.
— У неё не только эта вилла. Есть домина в самом Риме. Есть ещё вилла неподалёку от города. Дома в Константинополе и в Дуросторуме на Данубии — но это уже по линии Гаудентия, отца Флавия Аэтия.
Имя Аэтия прозвучало как напоминание о будущем, которое пока ещё только собиралось проявиться.
Аттилий вертел головой, стараясь запомнить очертания холмов, расположение дворцов, сияние куполов. Он понимал: перед ним — не просто город, а место, вокруг которого вращается мир. Сюда ведут дороги из Галлии и Африки, из Иллирика и Асии. Сюда стремятся варвары и провинциалы, купцы и полководцы.
— Это место, — тихо сказал Геррений, — куда каждый нормальный житель империи и окрестных земель мечтает взглянуть хотя бы раз в жизни.
Аттилий долго молчал.
Внизу, за садами, шумела Рома — Великий город, переживший царей, республику и императоров. Город, который казался вечным.
И всё же даже здесь, на Холме Садов, в весеннем спокойствии чувствовалась скрытая тревога — словно сам воздух знал, что в этот год тишина не продлится долго.

Глава 47
 
Всадники.
Лето 410 года. Год Притаившегося Люта. Рим. Вилла Присциллы.

Во дворе виллы стояли два юноши: Геррений и Аттилий, оба шестнадцати лет, готовые к верховой езде. Коновязь держала двух величественных коней, седла и стремена блестели на солнце.
Геррений, гладя по шее своего скакуна и протягивая морковку, улыбнулся:
— Каких же замечательных коней ты подарил моей амите Присцилле! А где их нашел?
Аттилий повторил его жест: ласково погладил своего коня и тоже протянул ему морковь.
— В аланском полку, в Равенне, — ответил он спокойно.
— В императорском кавалерийском? — уточнил Геррений.
— Ну да. Он полностью состоит из алан. Уже второе поколение служит там. Но коней я взял не у них лично, а через них. Они привели скакунов от своих земляков — асов-переселенцев, что живут за Данубием, на реке Тейша. Вот беда: подарок Присцилле, а ездить на них будем мы, — добавил он с лёгкой усмешкой.
— По её настоянию, — ответил Геррений. — Кони не должны застаиваться. Присцилла предпочитает коляску, запряжённую осликами или мулами.
Юноши вскочили в седла и выехали через ворота виллы. Медленно катя по улице, они продолжали разговор, наслаждаясь лёгким ветерком и шумом города.
— А в паланкине она совсем не ездит? — спросил Аттилий.
— Не любит. Говорит, что это немодно и политически неприлично, — пояснил Геррений.
— Я однажды видел её в паланкине, — признался Аттилий.
— Редко, — усмехнулся Геррений. — Обычно только для визитов в Сенат или к префекту, либо туда, где собирается соответствующая публика.
Аттилий кивнул, обводя взглядом улицы и дома:
— Она стройная и лёгкая, в отличие от увесистых сенаторов.
— Для четырёх могучих каппадокийцев-лектиариев она лёгкая, как пушинка, — добавил Геррений. — Иногда они сами настаивают на поездке в паланкине, чтобы поглазеть на город и именитую публику.
— Понимаю, — тихо сказал Аттилий, следя за движением коней.
— Интересно, а где аланы берут новых коней для замены раненых и старых, для обновления породы? — задумчиво поинтересовался Геррений.
— У своих земляков, асов-метанастов, — ответил Аттилий. — И у наших русколан-сарматов.
Геррений улыбнулся, представляя себя на скакуне среди ровных дорог Равенны:
— В Равенне мне иногда приходилось садиться на коня, но так часто, как здесь, в городе, я никогда не ездил. Кажется, я уже еду как скиф. Как тебе моя посадка, Аттилий?
— Намного лучше, чем год назад, — ответил Аттилий,  слегка рассмеявшись. — Уже похож на каваллария. А год назад твоя посадка была как у собаки на заборе.
Оба засмеялись, и смех их смешался с лёгким ржанием коней, которые, казалось, понимали радость своих всадников и шли легко, уверенно, по ровной мостовой старого Рима.

Глава 48
 
Лавиния.
Лето 410 года. Рим. Цирк Максимус.

Аттилий и Геррений подъехали к центральному въезду в Цирк Максимус — знаменитый стадион для гонок колесниц. У ворот царила лёгкая суета: стражники, прислуга и несколько людей в праздничных одеждах торопились туда-сюда.
— В прошлый раз здесь было пусто, а сегодня какой-то праздник? — удивился Аттилий.
— Благодаря Присцилле и её влиятельным друзьям у нас всегда есть пропуск от префекта, — пояснил Геррений. — О гонках я бы знал, но их давно никто не проводит. Никто нас не задержит. Дадим пару кругов и вернёмся.
Они въехали через ворота и оказались на широкой овальной трассе стадиона. Перед ними протянулась длинная дорога для колесниц, пустая, за исключением центральной трибуны, у которой уже собралась толпа.
— По кругу не получится, — заметил Аттилий. — Можем проехать слева, к входу для публики и назад. А погонять коней придётся в другой раз или за город.
— Придётся. Поедем, посмотрим, что там, — кивнул Геррений.
Они пришпорили коней и помчались вдоль левой стороны трассы, мимо пустых трибун, к толпе у центральной трибуны. Подъехав к входу для зрителей, они заметили, как мимо них проносят паланкин с откинутыми занавесями. В проёмах кузова виднелись головы гусей.
— Смотри! В паланкине несут гусей!? И сам паланкин позолоченный, в пурпурной ткани! Что это? — выдохнул Аттилий.
— Ах да! — воскликнул Геррений. — Сегодня восемнадцатое июля — день казни собак!
— Казни собак? — переспросил Аттилий.
— Раньше праздновал весь город, — пояснил Геррений, — а теперь христиане требуют отменить это отмечание исторического события. Но язычники не забыли. Сегодня ещё и прославление гусей.
Паланкин с гусями поднимали на возвышение трибуны, чтобы все видели. Напротив, через дорогу для колесниц, стоял большой крест в виде двурогих вил.
— Сейчас к кресту привяжут пса и поднимут его, — продолжал Геррений, — потом казнят, вероятно, бить будут плетями. Раньше, по легендам, распинали даже больших собак.
— Бить пса плетью? За что? — удивился Аттилий.
— Гуси когда-то спасли Рому от кимвров, а охрана и псы проспали. Ни один пес не залаял, — сказал Геррений. — Не обучили их, вот и пороли. Сейчас щенка привязывают, чтобы избежать проблем.
Друзьям с коней было видно, как опускают крест. Щенок завизжал и залаял, когда экзекуторы вытаскивали его из плетёной корзины. Вдруг какая-то девушка выхватила щенка, проскользнула мимо статуи у центральной перегородки и побежала к въезду для колесниц. За ней побежали несколько экзекуторов, пытаясь  догнать.
Аттилий пришпорил коня, легко обогнал преследователей, подскочил к девушке,и, придержав коня, подхватил её вместе со щенком, перебросив себе на колени. Галопом они устремились к выходу из цирка. Геррений устремился следом, перекрывая путь зазевавшимся экзекуторам.
На улице, прилегающей к цирку, друзья замедлили шаг, держа рысь. Девушка всё ещё держала щенка.
— Дай сюда щенка! — крикнул Аттилий.
Она, свесившись с коня, судорожно вцепилась в щенка и не отпускала. Аттилий двумя руками поднял её и посадил перед собой, лицом к себе.
— Держись за меня! — сказал он, крепко удерживая её левой рукой. Девушка ухватилась одной рукой за его одежду, щенка же держала другой рукой.
Геррений,скакавший рядом, попытался забрать щенка, но девушка не отдавала.
— Отдай! Потом вернём, — настоял Аттилий. — Он твой.
Щенок, всё ещё цепляясь за её руки, едва не укусил Геррения.
— Ладно, держи его сама. Только крепко и не урони. И держись за меня, — сказал Аттилий.
Они пришпорили коней и понеслись прочь от Цирка Максимус. Аттилий обернулся к девушке.
— Как тебя зовут?
— Лавиния, — ответила она, пытаясь перевести дыхание.
— Куда ты направляешься? Где живёшь?
— На Холме Садов, — сказала Лавиния.
—  Нам по пути. Мы там живём. И как назовёшь щенка?
— Максимус! — улыбнулась девушка.
Аттилий рассмеялся. Геррений, усмехнувшись, подтянул коня рядом.
Они удалялись от цирка рысью, направляясь по улицам Рима  к Холму Садов, где  их уже ожидали новые пока неведомые им  приключения.

Глава 49
 
Присцилла — мать Аэтия.
Весна 410 года. Рим. Вилла матери Аэтия.

В триклинии, у обеденного стола, в ложах собрались трое: мать Аэтия, Присцилла, двоюродный брат Аэтия Флавий Геррений и Аттилий.
— Как только Аларикс ушёл из Италии, — начала Присцилла, — я выдернула вас из этой болотной Равенны. Здесь пока тихо. Алариковская свистопляска закончилась, основная часть войск, получив выкуп, ушла, но, по слухам, они могут вернуться, если с Гонорием не договорятся.
— Не договорятся, — вмешался Геррений. — У нас уже три императора: Феодосий Младший в Константинополе, Гонорий в Равенне, Константин в Галлии. Его Гонорий почему-то признал. Так что трое.
— Третий здесь, в Риме, тоже уже был, — продолжила Присцилла, — Приск Аттал, которого императором назначил Аларикс. Правда, императором он был недолго. Аларикс отменил его должность, как только Аттал взбрыкнул, отказавшись от христианства арианского толка и вернулся к Юпитеру и богам ромеев.
— Три императора вполне достаточно, четвертый уже не нужен, — вставил Аттилий, и все заулыбались.
— Было и четыре, — добавила Присцилла, — во времена Тетрархии.
Она покачала головой, вспоминая годы, проведённые вдали от Рима.
— Зря Геррений проторчал три года в Равенне, да и Аттилий почти два. Учителя здесь, в Риме, несравненно лучше.
— Не мы решаем, — заметил Геррений, — а за стенами Равенны было спокойно, пока здесь ставленники Аларикса орудовали. Императорская гимнасия в целом неплоха, и преторы там толковые.
— Да, греческую и ромейскую литературу они знают и реторике научат, — согласилась Присцилла, — но нет толковых математиков и геометров. И астрономию там толком никто не изучает. Я вам подобрала настоящих учителей. И занятия откладывать не будем.
— А в папскую Латеранскую библиотеку нас пустят? — спросил Аттилий.
— Разумеется, — ответила Присцилла. — Вам дадут разрешение на посещение.
Геррений слегка усмехнулся: — Я бы отложил все это с весны и лета на осень, но боюсь, Аттилий на это не согласится, и мне придётся, наклонив голову, следовать за ним.
— Да, мой трудолюбивый сколяр Геррений, — улыбнулась Присцилла, — не будем откладывать. Через день начнём занятия прямо здесь, на вилле. А то, по слухам, Аларикс снова замышляет идти на Рим. Первый раз удалось откупиться, но мы же знаем: если волк повадился в овчарню, он придёт вновь.

Глава 50
 
В кубикуле.
Весна 410 года. Рим. Вилла матери Аэтия.

Вечер опустился на виллу Присциллы, и тихие тени растянулись по кубикуле — небольшой, но уютной спальне. В мягком свечении полулежали Аттилий и Лавиния, два подростка, чьи сердца в этот момент стучали в унисон.
— Давно ли ты сменил детскую боллу на мужскую тогу? — спросила Лавиния, слегка улыбаясь, глаза её искрились любопытством и теплом.
Аттилий посмотрел на неё, и его голос звучал мягко, почти с ноткой смущения:
— У нас нет такой традиции. Да и у вас тогу сменили давно на тунику. А почему ты спрашиваешь?
Лавиния приблизилась, тихо, почти шёпотом:
— Ты отказался перейти Рубикон, как сказал когда-то Цезарь, и стать моим первым мужчиной.
Аттилий улыбнулся, задумчиво опуская взгляд:
— У нас мужчиной становятся в пятнадцать лет, но это звание ещё надо заслужить. Я ничего не сделал, чтобы заслужить твою любовь.
Она мягко прикоснулась к его руке, и взгляд её был полон решимости:
— Кое-что ты уже сделал. Ты спас меня и Максимуса от экзекуторов. И заслуживать пока ничего не надо. Тебе нужно просто быть… и взять меня как женщину. Желающих много вокруг, но я выбрала тебя.
Аттилий слегка отшатнулся, улыбка играла на его губах:
— Твой отец сенатор, чуть с ума не сошёл, увидев меня рядом с тобой. Как! Моя дочь из рода Юниев с каким-то варваром!
— Ты боишься моего отца? — в её голосе звучала насмешка, но не жестокая, а лёгкая, как ветер.
—  Я не боюсь, — признался Аттилий, — но не забываю, что два Брута, Старший и Младший, из вашего рода.
Лавиния сделала шаг вперёд, их тела почти соприкоснулись.
— Но я же всё вижу…
Она забралась на него, и их губы слились в поцелуе. Сердца забились сильнее, дыхание стало прерывистым, и комната наполнилась их теплом. Аттилий осторожно, но решительно обнял её, отвечая на её жаркие прикосновения.
В этот момент, когда их тела и души встретились, произошло то, что называют вершиной юношеской любви и стратси. Лавиния стонала,  извиваясь в объятиях Аттилия, и он, сливаясь с ней в этом мгновении, понял, что они больше не двое, но единое целое, связанное не только смелостью, но и доверием и открытым сердцем.
За окном кубикулы темнело, где-то далеко шумел Рим.

Глава 51
 
Снова Аларикс.
410 год.Рим.Вилла матери Аэтия.

День стоял ясный и жаркий. Аттилий и Геррений стояли в патио виллы Присциллы, обсуждая события, что нависли над Италикой.
— У Аларикса нет манганариев, — начал Аттилий, глядя на город, — инженеров-мастеров по организации штурма стен крепостей. Если правильно устроить оборону, со своей конницей он ничего не сможет сделать.
— А ему манганарии и не понадобятся, — ответил Геррений. — В Риме достаточно рабов, которые с удовольствием откроют ему ворота.
— Так уж с удовольствием? — удивился Аттилий.
— Он может захватить Порт на Тибре, заблокировать город, а потом, когда припасы закончатся, ворота захотят открыть не только рабы, — пояснил Геррений.
Аттилий вздохнул:
— Недолго мы пробыли в Риме, а года не прошло, как Аларикс снова идет на Рому. В первом походе, говорят, он освободил тридцать тысяч рабов.
— А во втором может освободить ещё больше, — отметил Геррений. — Если так пойдёт дальше, тебе не придётся выполнять обещаное отцу.
— К нему сбегаются в основном свои, военнопленные рабы из-за Данубия и Ренуса, в том числе те, что пришли с Радогостом в Этрурию, захваченные на берегах Дуная, выходцы из Фракии и Дакии. А я хочу освободить всех, — сказал Аттилий решительно.
— В первом походе, может, так и было, — возразил Геррений. — Но сейчас к нему сбегаются рабы со всей Италики. Если освободить всех — империя рухнет.
— Рухнет Запад — Гесперия, — возразил Аттилий, — а Восток и Византия останутся.
— А почему Восток останется? — спросил Геррений.
— На Востоке колонов больше, а рабов меньше. Рабы менее производительны, чем колоны. А ещё они сохранили в селениях Малой Азии общину. У нас в Русколани община называется «копа» — «вместе». А вместе — это сила.
В комнату вошла Присцилла, услышав их разговор.
— А теперь переселенцы из-за Данубия и Ренуса заселяют Гесперию, прежде всего Италику. В армии империи на ключевых постах испанцы, франки, вандалы, карфагенцы… и кого только нет, — сказала она спокойно, но с ощутимым авторитетом.
— Но если так, — сказал Геррений, — убийство Стилихона в Равенне — это не просто дворцовый заговор?
— Ты прав, — ответил Аттилий. — Ромеи и другие италики устроили переворот, уничтожив не только Стилихона-вандала, но и его семью, верных генералов и многих иноплеменников из Галлии,  Вандалии, Дакии, Сарматии.
— Аларикс приближается к Риму, — продолжил Геррений, — так что судьба желает, чтобы ты увидел его армию.
— Теперь уже вряд ли, — усмехнулся Аттилий, заметив взгляд Присциллы.
— Так, вы готовы? — сказала она, подойдя ближе. — Всё собрали? Завтра мы едем в Порт. Я наняла корабль, который уходит в Диррахий. Аппиева дорога стала опасной: там уже рыскают отряды Аларикса. В Равенну он пускает пока только сенатских послов и торговцев. Так что морем в Диррахий, а потом в Константинополь. Все предусмотрительные уже уехали.
— А может, в Карфаген? Это ближе, — предложил Геррений.
— К вандалам? Там нас никто не ждёт, — покачала головой Присцилла, — а в Константинополе есть свой дом.
— Нас, может и не ждут, — осторожно сказал Геррений, — а вот Аттилия, наверно, да. Сенатор Максимиан дочь свою туда увёз.
— В Карфаген? Там же вандалы!
— В Карфагене, если кто знает, безопаснее жить, чем в Риме, — пояснил Геррений. — Тамошний король Гайсарикс навёл порядок. Просто христиане никейского толка пугают слухами о дикарях-вандалах.
— Мне рассказывали, — вмешалась Присцилла, — как бедная Лавиния билась в истерике. Говорят, её отец силой связал и увёз на судно. — А я-то  думала, что она плакала из-за того, что судно идёт в Карфаген,—улыбнулась Присцилла.— И чем же ты Аттилий  её  взял..Она, насколько мне известно, всех поклонников отваживает.
Аттилий покраснел, необычно сильно для себя; вся его натура читалась на лице.
— Или она его, — откликнулся Геррений.
— Пожалуй, — задумчиво произнесла Присцилла. — Имя у неё соответствующее — Лавиния. Так Италию раньше называли — желанная.
— Вроде не всю, а одну провинцию и город, — заметил Геррений.
— Я надеюсь, мы ещё с Лавинией увидимся, — сказал Аттилий тихо.
— Максимиан так орал, что ни за что не отдаст дочь за варвара, — продолжила Присцилла, — а она ему: «Сам ты варвар! Он сын царя и, не в пример тебе, образован. Замуж выйду только за него!» Так что вот так.
— Я, будь на его месте, — сказал Геррений, — отдал бы за Аттилия дочь и был бы доволен. Мало ли теперь жен знатных ромеев за сыновьями князей и королей: готов, галлов, франков, вандалов…
— Если всё сложится, — добавила Присцилла, — встреча ещё может состояться. Не огорчайся, Аттилий. Возможно, тебя ждёт великая судьба, а не только свадьба у ромейского сенатора.

Глава 52
 
Лавиния и сенатор Максимиан.
Лето 412 года.Константинополь,год Жемчужной Щуки.

Утро в Константинополе выдалось ясным и тёплым. В просторной домине Присциллы за большим деревянным столом собрались трое: сама хозяйка, Аттилий и Геррений. Воскресная трапеза медленно разворачивалась: свежий хлеб, фрукты и мед — простой, но уютный завтрак, за которым оживлённо шла беседа.
— Вовремя ты нас увезла из порта Остии, — сказал Геррений, откусывая кусок хлеба. — По слухам, на следующий день порт оказался заблокирован отрядами Аларикса.
— Странное имя у него… Да имя ли это вообще? — задумчиво отметила Присцилла, скользнув взглядом по утреннему Константинополю.
— Скорее прозвище, — вмешался Аттилий. — Ала на аланском означает «сияющий», а рикс на галльском — «король». Так что можно сказать, что это Сияющий король, или царь.
— О как! — удивлённо воскликнула Присцилла.
— Насколько я помню, — продолжил Геррений, — ала у нас ромеев это конное подразделение численностью в тысячу всадников. Значит, он командир тысячи каваллариев.
Аттилий усмехнулся:
— Мне в Русколани кто-то говорил, что ала у фракийцев означает «всеобщий», а рикс — «царь». Так что он может быть Всехцарь. Хотя, в каком-то смысле, он такой же Аларикс, как я — Аттилий.
Присцилла покачала головой с лёгким удивлением:
— Аттилий, твоё имя всё-таки почти совпадает с твоим семейным, Атеем.
— Атей — официальное имя, — пояснил юноша, — а семейное у меня совсем другое.
— И какое же? — с интересом спросила она.
— Не имею права говорить, — тихо, но твёрдо сказал Аттилий. — Примета такая. Это имя только для отца и матери, в семейном кругу. Мало кто знает его. В Русколани о нём знают только мать и два телохранителя, назначенные отцом.
Присцилла и Геррений переглянулись, поражённые ответом.
— А мы не планируем поехать обратно в Рому или Равенну? — спросил Геррений. — Императоров-то теперь снова два. Узурпатора Константина из Арелата привезли в Равенну и, по приказу Гонория, повесили. Так что там теперь тихо.
— Чем вам Константинополь не нравится? — улыбнулась Присцилла. — Здесь спокойно. Я когда-то с удовольствием отправила сына Аэтия в Сарматию заложником. По крайней мере теперь за него спокойна.
— А как там сенатор Максимиан, жив ещё? — осторожно спросил Геррений.
— Жив, — ответила она, а если вы о его дочери, то слышала, что скоро они будут по делам в Константинополе.
— Славно! — обрадовался Геррений. — Мы ей покажем город. Да, Аттилий?
— Конечно, — откликнулся обрадованный юноша.
Присцилла весело улыбнулась:
— Показывать будет, скорее всего, Аттилий, если Максимиан позволит. Так что, думаю, вам теперь в Рому и Равенну уже не нужно.
Геррений и Аттилий переглянулись, и в их взглядах читалась  трудно скрываемая радость: новый город, новая жизнь, новые возможности — Константинополь открывал перед ними ещё одну дверь.

Глава 53

Лавиния и Аттилий. Новая встреча.
Лето 412 года. Константинополь, год Жемчужной Щуки.

В патио домины Присциллы, открывающем вид на море, стояли Аттилий и Лавиния. Их тела освещала мягкая летняя прохлада, ветер с Пропонтиды играючи развевал волосы Лавинии, а на губах юноши и девушки играла лёгкая грусть, смешанная с теплом друг к другу.
— А вот там виден кусочек моря, — протянула руку Лавиния, словно хотела удержать мгновение.
— Пропонтида, — ответил Аттилий, следя взглядом за линией горизонта.
— А далее… Эгеос Пелагос, — произнесла она чуть грустно.
— Нет, сначала пролив Геллеспонт, а потом Пелагос, — поправил он её, улыбнувшись сквозь лёгкую печаль.
Лавиния обвила его руками, прижимаясь, и её голос прозвучал тихо, с оттенком тоски:
— Здесь такие красивые места, так тепло… Константинополь — лучший город на земле, а ты уезжаешь на север, в ледяной холод.
Аттилий вздохнул, не отрываясь от неё:
— Император Гонорий отправляет меня, как почётного заложника, на родину. А ещё царь Сарматии, мой дядя Яровит, вызывает меня к себе.
— А ты не можешь отказаться? — спросила Лавиния, сжимая его руку.
— Против воли императора Гесперии и царя Сарматии? — ответил он, тяжело качнув головой. — Но даже это не всё. Главное — твой отец, сенатор Максимиан, против нашего союза.
— Я уговорю отца, — сдержанно, но решительно сказала Лавиния. — Он меня любит.
— По имперскому закону, а свадьбы у нас не было, — тихо произнёс Аттилий, — он может посадить меня в тюрьму, а потом казнить. Он грозил отправить меня в Мамертинскую тюрьму… и мне это сейчас совсем не нужно.
Лавиния прижалась ближе, её глаза наполнились слезами:
— Но ты ещё приедешь?
— Я постараюсь, — ответил он, обнимая её. — Но сейчас путь один — в Русколань, в Сарматию.
Девушка тихо всхлипнула:
— Я уже почти уговорила отца. Я даже наврала, сказав, что ты потомок Атенора из Трои.
— Если и наврала, — ответил Аттилий, — совсем немного. По легендам, мои предки действительно ушли из Троады после Троянской войны.
— Он скоро согласится… Я готова уехать с тобой! — её голос дрожал от страсти и волнения. — Ты мой, ты мне нужен.
— Лавиния, — начал Аттилий, сжимая её руки, — ты моя первая любовь и единственная женщина, которая поселилась в моем сердце. Но пока мы ничего не можем изменить.
— Я буду ждать тебя, — тихо прошептала Лавиния, — ты приедешь?
Они обнялись. На их глазах стояли слёзы, смешанные с нежностью и страхом расставания.
— Надеюсь, бог пошлёт нам дитя… — пробормотала Лавиния, — и оно вернёт мне тебя.
Тишина патио, шум морского прибоя и лёгкий ветер с Пропонтиды обвивали их, словно обещая, что любовь, настоящая и крепкая, сможет выдержать любые расстояния и любые испытания.

Глава 54

Золотая бухта.
Лето 412 года.Константинополь,год Жемчужной Щуки.

У борта торгового судна стояли Присцилла, Геррений и Аттилий. Вокруг кипела жизнь: матросы бегали с верёвками и ящиками, торговцы спешили успеть разгрузить или загрузить товар. Повсюду витал запах моря и соли, смешанный с ароматом специй и пряностей, привезённых из дальних стран.
— Передай мою любовь Аэтию, — сказала Присцилла, — скажи ему, что я его жду здесь, в Константинополе. Может, твой дядя, царь Яровит, отпустит его на месяц? Обещаю вернуть.
Аттилий кивнул:
— Спасибо за столь щедрые подарки, Присцилла. Надеюсь, ящик с дарами благополучно дойдёт до Борисфениды. Спасибо за приют и заботу обо мне. Я поговорю с дядей.
— Хотя бы на недельку, — мягко добавила Присцилла. — Судно может сделать обратный рейс.
— Судов много, — улыбнулся Аттилий. — Месяц — так месяц. Спасибо и тебе, Геррений, за дружбу и помощь. Если бы не ты, неизвестно, выжил бы я в Равенне, если вспомнить подставы «дециев».
Геррений рассмеялся:
— И тебе спасибо. Ещё неизвестно, кто кого чаще спасал — в Равенне и в Роме.
— Я что-то не знаю? — удивилась Присцилла.
— Да и я, наверное, не всё знаю, — признался Геррений. — Приезжай, Аттилий.
— Увидимся, — кивнул Аттилий, — если наши боги будут не против.
— Приезжай, и увидимся, — улыбнулась Присцилла. — А с богами мы договоримся.
В этот момент к ним подбежал матрос: пора было на борт, судно готовилось к отчаливанию. Аттилий крепко обнял Геррения, затем нежно коснулся плеча Присциллы, бросил взгляд вдоль причала и побежал по трапу на корабль. Трап убрали, и судно медленно отдалялось от берега.
Аттилий стоял на палубе, обернувшись к причалу, и машет рукой оставшимся. Геррений и Присцилла не сдерживали волнения — в глазах у обоих стояли слёзы.
Вдруг к причалу подбежала Лавиния. Она посмотрела на уходящее судно и, полная тревоги и надежды, тоже стала махать рукой. Аттилия слегка качнуло на борту, он чуть не сделал шаг за борт, но сдержался. Поднял руку к сердцу и сделал движение, словно показывая: «Моё сердце остаётся с вами».
Море блестело под летним солнцем, лёгкий ветер колышет паруса, и уходящее судно уносит с собой юношу, оставляя на причале тепло прощальных объятий, обещание возвращения и невысказанную надежду.

Глава 55
 
Борисфенида.Новая встреча с Аэтием.
Лето 412 года. Год Жемчужной Щуки.

 Порт Борисфенида на острове Березань в устье реки Непра.
С высоты полёта странствующего альбатроса открывается вид на античный приморский городок: узкие улицы, белые дома с красными крышами, причалы с пришвартованными кораблями. Альбтрос снижается и перед глазами озникает суета порта: таможенники проверяют прибывшие грузы, торговцы снют, перегружая товары. На поляне у одного из кораблей стоит Аэтий. Рядом с ним  телега, запряжённая двумя могучими быками..
С борта корабля по трапу спускается  Атей, и Аэтий, едва заметив его, бросается навстречу другу.
— Откуда ты узнал, что я прибуду именно сегодня и на этом корабле? — ошарашенно спросил Атей, обнимая друга.
— Мне сообщили пару часов назад, пока вы стояли в море , ожидая досмотра, — ответил Аэтий. — По поручению твоего стрыя и царя Русколани Яровита я теперь смотрящий в Борисфениде. Могу досматривать любые грузы, особенно те, что идут к царю. И ещё я главный переводчик, если возникнут спорные случаи.
— Так ты можешь досматривать и мой груз? — с интересом спросил Атей.
—  Могу, — подтвердил Аэтий.
— Тогда предлагаю начать с огромного сундука подарков, которые прислала Присцилла, твоя мама.
— Зная мою деловую маму, я подготовил телегу, запряжённую двумя быками, — показал Аэтий. Оба рассмеялись, глядя на массивную телегу.
— В Борисфениде у меня дом, переданный Яровитом. Мой дом — твой дом. Туда и поедем.
— На телеге или сразу на быках? — с улыбкой спросил Атей.
— На выезде из порта нас уже ждут кони, но если хочешь — можешь повторить подвиг Геракла… — подмигнул Аэтий.
— Нет, надеюсь, один из коней — мой Гелон? — уточнил Атей.
— Да, оседлан и ждёт, — кивнул Аэтий.
— Мы четыре года не виделись. Узнает ли он меня? Я же видел его жеребёнком.
— Должен узнать, — сказал Аэтий. — Вы провели год вместе. Я подойду к коновязи первым и отвяжу Гелона. А ты чуть позже. Договорились?
— Да, попробуем. Было бы обидно, если не узнает.
— Ничего, если не вспомнит — снова подружитесь.
Увидев, что Атей оглядывается на судно и телегу, Аэтий добавил:
— Показывай, что надо погрузить. Я распоряжусь, и мои люди всё привезут прямо во двор нашего дома.
Они направились к кораблю. После погрузки подарков и товара двинулись вслед за телегой к выходу из порта.
У коновязи, у ворот порта они увидели  конюха с тремя спокойно жующими сено конями. Аэтий подошёл первым. Конь Аэтия, заметив хозяина, поднял голову, посмотрел на него, а затем продолжил жевать. Аэтий обратился к конюху, чтобы тот отвязал Гелона.
В это время из ворот порта к коновязи медленно двинулся Атей. Гелон поднял голову, внимательно следя за приближающимся другом.  Атей еще не дошел к коновязи, как его  конь двинулся к нему навстречу, подошёл ,положил голову на плечо юноши и тихо заржал. Атей обнял его за шею:
— Гелон, мой дорогой, мой любимый, ты узнал меня! Прости, что так долго меня не было. Когда мы прощались, я сказал тебе, что уезжаю надолго. Но теперь мы будем вместе.
Атей мягко погладил коня, увидев его влажные глаза, взял его под уздцы и пошел к коновязи. Там их встретил — Анатрог. Они поприветствовали друг друга и обнялись.
— Анатрог, а где же Зверьган? — спросил Атей.
— Дом охраняет.
— А мой пес Замах?
— Тоже охраняет, вместе со Зверьганом.
— Ну, тогда за дом можно не беспокоиться. Поехали домой, — с улыбкой говорит Атей.
Все трое садятся на коней и шум порта остаётся позади. Атмосфера наполнена радостью воссоединения, долгожданным ощущением дома.

Глава 56
 
Энга, дочь скифского царя Эскама
413 год, год Бородатой Жабы. Неаполь Скифский.

Дворец царя Эскама возвышался над городом, сверкая на солнце черепичной крышей. Из конька выступала большая стрела — древко её венчали конские головы, обращённые в разные стороны: одна — к восходу солнца, другая — к закату, словно символ власти над путями света и тьмы.
В просторной комнате с широким окном, из которого открывался вид на Неаполь Скифский, за столом сидели трое: юные Атей и Аэтий и Энга, семнадцатилетняя дочь скифского царя. В их движениях ещё чувствовалась молодость, но в речах уже звучала уверенность людей, знающих цену слову и оружию.
Служанки тихо вошли, поставили на стол блюда с фруктами. В центре — широкая чаша, наполненная золотистыми яблоками, будто вобравшими в себя солнечный свет. Третья служанка внесла серебряное блюдо с тёплыми влажными полотенцами. Гости и хозяйка по очереди вытерли руки и молча вернули полотенца; служанка поклонилась и удалилась.
— Это наши лучшие яблоки из царского сада, — сказала Энга с лёгкой улыбкой. — Попробуйте, не пожалеете.
Атей, взяв одно из золотых плодов, прищурился:
— Это не опасно? Христиане рассказывали мне историю про Адама и Еву.
Энга засмеялась:
— Но мы же не в райском саду. И эти яблоки я не сама срывала. И не передаю их вам — берёте сами.
Юноши переглянулись. Аэтий тоже взял яблоко.
— Судя по тому, как нас принимают, — заметил он, — мне кажется, что мы как раз в раю.
— Каков колпак, таков и приём, — ответила Энга. — Колпак свободного скифа приятнее пилеуса Брута.
Имя Брута прозвучало неслучайно. Речь шла о Марке Юнии Бруте — том самом, что поднял руку на Цезаря. Аэтий приподнял бровь.
— Вы видели его монету?
— Да, когда училась в Константинополе, — ответила Энга. — Правда, только серебряную. Золотой аурей мне не встречался.
— У моей матери есть такой, — сказал Аэтий. — Отец привёз из похода.
Атей задумчиво добавил:
— На аверсе по обе стороны колпака — два кинжала. Один длинный, другой короткий. В Риме я всё пытался узнать, который принадлежал Бруту, а который Лонгину. Но никто толком не ответил.
— Это же просто, — лукаво заметила Энга. — Судя по имени, длинный — Лонгину.
Все трое рассмеялись.
— Без разговора об оружии не обходится, когда в доме появляются мужчины, — продолжила она. — Но лучше обратите внимание на яблоки. Греки называют их золотыми. Золотые яблоки.
Атей кивнул:
— Теперь понимаю, почему Аэтий вспомнил рай. Один скотт, пленный с острова Альбион, рассказывал мне, что у них рай называют «абалон» — страна яблок.
— Хотите, расскажу вам смешную историю про яблоки? — предложила Энга.
Юноши переглянулись и почти хором ответили:
— Consentire!
Энга устроилась поудобнее и начала:
— Едет как-то грек мимо яблоневого сада — на осле. Видит: ветви яблонь свисают через ограду, а самые спелые и соблазнительные плоды — на верхних ветках. Что делать? Он встал на спину осла и ухватился за ветку. И тут осёл ушёл. Из дома выскакивает разъярённый хозяин с палкой, подбегает к висящему на ветке греку, огревает его и кричит: «Что ты здесь делаешь, осёл?» А тот вопит: «Не бей меня! Я не осёл. Осёл уже убежал!» Хозяин удивился и отвечает: «Если он убежал, то какой же он осёл? Осёл — ты!» — и снова огрел его палкой.
Комната наполнилась смехом. За окном сиял город, над крышей по-прежнему смотрели в разные стороны конские головы, а на столе золотились яблоки — простые плоды, вокруг которых сплетались райские легенды, политические аллюзии и лёгкая молодая радость.

Глава 57

Энга и Сурожское княжество.
413 год, год Бородатой Жабы.

Во дворце царя русколани Яровита стоял ясный день. Сквозь высокие окна в залу лился свет, ложась на тяжёлый стол, за которым сидели двое: сам Яровит, сорокапятилетний правитель с твёрдым взглядом и уже тронутыми сединой висками, и его племянник Атей, едва вступивший в зрелость.
Разговор их был не из лёгких.
— Эскам входит в совет князей Русколани, — спокойно, но веско произнёс Яровит. — Под его управлением почти вся Таврика. И Корчев — бывший Пантикапей, столица бывшего Боспорского царства — тоже у него.
Атей поднял глаза:
— А Херсонес?
— Хорсунь, — поправил Яровит. — Единственный город, который мы не стали занимать. Не захотели портить отношения и торговлю с Константинополем. Мы договорились оставить его свободным портом. Нам это выгодно.
Юноша кивнул, но в его взгляде читалось, что он думает иначе.
— А правый берег Сурожского моря? Он остаётся за Воибором и Кияром?
Яровит медленно сцепил пальцы.
— Эта часть бывшего Боспорского царства теперь называется Суренжань — вплоть до Танаиса. Она за Воибором. Но если ты возьмёшь в жёны дочь Эскама — Энгу, — всё это перейдёт под твоё управление.
Он сделал паузу, давая словам лечь тяжёлым камнем.
— Я договорился с Эскамом и Воибором: столицей Сурожского княжества станет Сурожская крепость и город при ней. Княжеству отойдут восточная часть Таврики,включая Корчев и вся земля по восточному берегу Сурожского моря. Что скажешь?
Атей на мгновение отвёл взгляд.
— Энга мне нравится, — тихо произнёс он. — Но сердце моё принадлежит другой.
Яровит посмотрел на него пристально.
— Атей, мои люди в Константинополе и в Италии наблюдали за тобой. Я знаю о твоих поступках. И о дочери сенатора тоже знаю. — Голос его стал жёстче. — Речь идёт не о сердечных увлечениях. Речь идёт о сохранении династии наших щуров и пращуров. После гибели твоего деда Велемира и твоего отца Мунтемира у трона остаёмся мы с Воибором. И ты — следующий за нами.
— А Острой? — спросил Атей.
— Острой — это Вендия и Яркона, западное крыло Великой Скифии. Они далеко. Все твои предки — здесь. Ты родился в Вендии, в Норике, но кровь твоя — отсюда. Когда станешь царём Русколани — и не качай головой, ты им станешь, — тогда и объединишь Вендию с Русколанью. А может, и со всей Сарматией.
Атей усмехнулся:
— И Русь Словенскую?
— И северную Русь Словенскую. А может, и Галлию — до Внешнего моря на заходе солнца.
Юноша улыбнулся шире:
— И для всего этого нужно просто жениться на Энге?
Яровит не улыбнулся в ответ.
— Да, — сказал он серьёзно. — Чтобы стать вровень с Романской и Персидской империями, нужно объединить все родственные нам земли. Сейчас они поставляют воев для общих походов, но живут сами по себе. А должны быть под одной дланью.
Он наклонился вперёд, и в его голосе зазвучало нечто большее, чем расчёт — древняя память и упрямая воля.
— Только тогда ты сможешь исполнить обещание, данное отцу: освободить рабов в Романской империи и вернуть земли, захваченные ромеями. Земли, принадлежавшие нашим пращурам.
В комнате повисла тишина. Перед Атеем стоял выбор — между сердцем и судьбой, между личным и державным. И от этого выбора зависела не только его жизнь, но и будущее земель от Танаиса до далёкого Внешнего моря.

Глава 58
 
Заветная пещера у Сурожской крепости.
414 год. Год Дикого Вепря. Окрестности Сурожской крепости.

В прибрежной скале, где море, вода и ветер веками вытачивали тёмный свод и каменные уступы, скрывалась пещера. Снаружи волны с глухим рокотом бились о берег, чайки кричали над водой, а внутри царили полумрак и прохлада. Сквозь широкий проём открывался бескрайний вид на Скифское море — серо-синее, тревожное, живое.
На каменном выступе сидели двое — Атей и Аэтий. Оба молоды, но лицах их уже отразилась горечь былых утрат.
— Когда становится тоскливо, — тихо сказал Атей, не отрывая взгляда от горизонта, — я прихожу сюда. Сижу и смотрю на море. Оно уносит мои мысли далеко за море.
Аэтий помолчал, прежде чем ответить.
— Твоя жена, славная Энга, умерла при родах. Но она оставила тебе сына. Ты должен думать о нём. Как ты его назвал?
Атей провёл рукой по волосам, словно стряхивая тяжесть.
— Она не успела дать ему имя. Я назвал его по-русколански — Сеслав.
Имя прозвучало твёрдо, но в голосе отца слышалась боль.
— А Эскам? — спросил Аэтий.
— Он попросил оставить мальчика у него во дворце на три года. Сказал, что среди нянек и служанок ребёнку будет лучше. — Атей на мгновение прикрыл глаза.
В пещере повисла тишина, нарушаемая лишь шумом прибоя.
— Ты теперь свободен, — осторожно произнёс Аэтий. — Поедешь за Лавинией?
Атей горько усмехнулся.
— Я не смогу посмотреть ей в глаза. Я выбрал Родину, отказавшись от прекрасной женщины.
Аэтий покачал головой.
— Женщина и есть Родина. Лавиния была готова оставить свою землю и уехать с тобой в Русколань.
Слова повисли тяжело.
— Ты не одобряешь мой выбор? — спросил Атей.
— Я жалею тебя, — ответил Аэтий без насмешки. — Этот выбор будет лежать холодным камнем на твоём сердце всю жизнь.
Атей не сразу нашёлся с ответом.
— А ты? Ты поступил бы иначе?
Аэтий усмехнулся краем губ.
— Да. У меня нет твоего стремления к императорскому трону. Я знаю, что не стану императором Запада. А вот ты сможешь стать царем Русколани, а может быть и императором Великой Скифии. Если по дороге к трону мои соплеменники тебя не отравят.
Он произнёс это почти шутливо, но в его голосе слышалась тень правды.
Море за проёмом пещеры темнело, будто подслушивая их разговор. Далеко внизу разбивалась волна за волной, равнодушная к человеческим клятвам, амбициям и утратам. Атей смотрел на горизонт — туда, где вода сливалась с небом, — и понимал, что путь его лежит дальше этой линии, за пределы скорби, любви и страха. Но холодный камень уже занял своё место в его сердце.

Глава 59
 
Юрица — дочь Великого князя Остроя.
417 год. Год Крадущегося Лиса.
 
Торговая и прославленная Венета раскинулась у берегов Венедского залива Сарматского океана, неподалёку от Арконы, в устье широкой Одры. Корабли с высокими носами теснились у пристаней, купцы спорили на разных языках, а ветер приносил запах соли и смолы.
Дом великого князя Остроя возвышался над городом — просторный, с резной  верандой, откуда открывался вид на гавань. Здесь, под верандой и столкнулись двое: двадцатичетырёхлетний Атей и семнадцатилетняя Юрица, дочь могущественного  владыки Поморской Вендии и Вандалии и покровителя Ситонской Руси, расположенной на противоположном берегу моря.
— Что очи таращишь? Не узнал, поди? — с лукавой усмешкой спросила она.
Атей прищурился, разглядывая девушку. Перед ним стояла высокая, статная красавица с живыми глазами и уверенной осанкой.
— Боюсь ошибиться, красавица.
Юрица фыркнула.
— А на деревянных мечах отрок Вентил с кем из девиц когда-то дрался?
Атей вздрогнул от внезапного воспоминания. Летний двор, звонкий смех, деревянные клинки…
— Неужели..Юрица?
— Ну,наконец-то сообразил! — воскликнула она. — А то ходишь тут с купцами да князьями, мимо меня проходишь и даже головой не кивнёшь.
— Прости меня, Юрица, — рассмеялся Атей. — Не признал. Богатой будешь!
— А я и так богата! — гордо ответила она. — Знаешь, какое приданое отец мне даёт?
— Боюсь даже подумать.
Юрица приблизилась, понизив голос, будто раскрывала великую тайну:
— Целое княжество. Конугардию. Слышал небось?
— Слышать-то слышал, — осторожно сказал Атей, — да кто же его княжество отдаст? И там ведь князь Мило правит.
— Мило стар, — беззаботно отмахнулась Юрица. — Ему скоро на Калинов мост к предкам. Так что бери меня в жёны — не пожалеешь!
В её словах не было ни тени смущения — лишь живая решимость и девичий азарт.
— Я бы взял, — улыбнулся Атей, — да кто же мне тебя отдаст? У Остроя на тебя планы большие. И очередь знатных женихов — князей да королей — наверняка длинная.
— А ты не бойся. Засылай сватов, — быстро ответила она. — Я отцу скажу, что хочу за тебя. Он меня любит, не откажет.
Она уже заметила приближающегося по двору отца и, шепнула ещё раз:
— Засылай сватов, не пожалеешь! —легко сбежала с веранды и скрылась в доме.
Через мгновение к Атею подошёл сам великий князь Острой — высокий, крепкий, с густой бородой и внимательным взглядом.
— Признал наконец-то? — усмехнулся он. — А то Юрица мне даже пожаловалась: проходишь мимо, будто чужой. А ведь в детстве вместе играли.
— Как в такой красавице узнать ту девочку? — искренне ответил Атей.
Князь довольно хмыкнул. В его глазах мелькнуло удовлетворение — то ли от похвалы дочери, то ли от намёка на возможный союз.
Они вместе направились к дверям, за которыми скрылась Юрица. В доме великого князя уже витало предчувствие новых переговоров — не только о торговле и землях, но и о браке, способном изменить расстановку сил и не только на берегах Венедского залива и в целом в Вендии, но и на юго-востоке в соседней Сарматии.
 
Глава 60
 
Яровит и Конугардия.

417 год. Год Крадущегося Лиса.Сарум — зимняя столица Русколани.

В приёмном зале дворца царя Яровита стояла тишина, нарушаемая лишь лёгким шорохом занавесей. За длинным столом сидели двое: сам Яровит, которому исполнилось пятьдесят, и его племянник Атей — молодой правитель Сурожской Руси.
Яровит смотрел на него внимательно, но без суровости.
— Мне нравится, как ты управляешь Сурожской Русью, бывшим Боспорским царством, — начал он. — И как поддерживаешь Кохасийскую Аланию  Воибора. А за голубиную почту между Сурожем, Сарумом и Борисфенидой — особая благодарность.
Атей слегка улыбнулся.
— Скоро голуби полетят и между Сурожем и Кияром Воибора, с промежуточной станцией в Корусии на реке Куба. В планах — дорога на Танаиду через Герусу, по берегу Сурожского моря.
Яровит покачал головой.
— Как тебе удаётся ладить с голубями — для меня загадка. Но сегодня я не о них. Я о задаче более тяжёлой — о возрождении Великой Скифии.
Атей усмехнулся:
— Ты говорил об этом за столом. Я думал, шутишь. Ведь по легендам Великая Скифия простиралась от Внешнего моря на закате до океана серов на восходе, от Египта на юге и до Сарматского Ледовитого океана на севере. Надеюсь, ты не об этом?
— Нет, — спокойно ответил Яровит. — Планы у меня скромнее. От Лабы и Ярконы на закате до Матеры, впадающей в Каспий, на восходе.
— А с севера на юг? — уточнил Атей.
— От перевалов Кохасийских гор до Ледовитого океана. И не дальше.
Атей задумался.
— Словенская Русь, которую греки называют Гипербореей, вряд ли согласится на объединение. Скорее сама захочет нас присоединить.
— А Вендия? — парировал Яровит. — Ты там вырос. Знаешь ярконских князей. Согласятся?
— Пока у них такие вожди, как Острой, — едва ли. Не воевать же с родственниками.
— Тогда возьми в жены его дочь Юрицу.
Атей вздохнул.
— Я намекал. Но Острой сказал, что ей рано об этом думать.
Яровит усмехнулся:
— Дело не в возрасте. Он считает свой род древнее нашего. Ведёт его от деда Вандала из Словенской Руси и от Велько — знаменитого князя велетов.
— И что мне делать?
— Не забывай: наш род не менее древний. Засылай сватов и послов. Тем более что Конугардию старый Мило уже отписал тебе. Два княжества — Сурожская Русь и Конугардия — перевесят гордость Остроя. А подарки подберём такие, что отказаться будет трудно.
Атей нахмурился.
— Ойдана, жена Остроя, — дочь Мило. Через неё он имеет право на престол Конугардии.
— Они далеко, — твёрдо сказал Яровит. — А мы рядом. Мило стар, управляет лишь своим дворцом и городком. Когда он уйдёт к богам, ты, по завещанию, сразу займёшь престол. Конугардия давно уже примыкает к Русколани. Фактически она и есть северная Русколань на притоках Непры и притоках  Дона. 
—Трудно определить границы Конугардии, на неё нацеливается и Словенская Русь, поскольку Мило выходец оттуда.
Яровит сделал паузу, затем добавил уже другим тоном:
— Вот и возьми её и установи границы, между Вендией, Русколанью и Словенской Русью.  Сделай так, как уже было при Велемире. И не забывай—ты мой наследник.
— Дядя, ты ещё молод.
— Я не о возрасте, — перебил Яровит. — Твой отец мечтал объединить Вендию с Русколанью. Говорил, что у него был уговор с ярконскими князьями. Он ехал к нам с этим предложением — координировать усилия против империи ромеев. Может быть поэтому  его и убили в Карпатах, на границе с Русколанью.
Атей кивнул.
— Об этом мне рассказали воевода Васой и Воибор.
— Но и это не всё. Твой двоюродный дед Волд, когда пошёл походом на Константинополь, был сожжён в шатре огненными стрелами. Дано — ты его знал — был отравлен, когда перешёл Истр и двинулся к Кастра Мартис по следам Волда.
В зале стало холоднее, будто тени прошлого приблизились.
— Ромеи, — тихо сказал Атей. — Их агенты рыскают повсюду.
— Потому и говорю: будь осторожен.
Атей выпрямился.
— Нам нужна своя служба — прокурсаторов, агентов и контрагентов. Не хуже, чем у ромеев Равенны, Ромы и Константинополя. Нужно найти умного, хитрого человека, который возглавит её. Иначе и до нас доберутся.
Яровит внимательно посмотрел на племянника. В его глазах мелькнуло удовлетворение.
Перед ними лежал не только вопрос брака и княжеств. Речь шла о создании державы — и о том, кто сумеет выжить в тени империй, где мечи и яд действуют одинаково беспощадно.

Глава 61

Отъезд Аэтия в Равенну.
417 год. Год Крадущегося Лиса. Причал в порту Борисфенида.

У причала покачивалось морское судно — паруса ещё были приспущены, но швартовы уже готовились отдать. Над гаванью стоял крик чаек, пахло водорослями и смолой. На дощатом настиле, у самого борта, стояли двое — Атей и Аэтий.
Десять лет, проведённых вместе среди русколан, остались позади.
— Жаль расставаться, — сказал Атей. — Надеюсь, эти годы не показались тебе унылыми и тяжёлыми?
Аэтий улыбнулся открыто, без тени сожаления.
— Что ты! Это были лучшие годы моей жизни. Я многому здесь научился. — Он лукаво прищурился. — Как я теперь держусь в седле? По-прежнему «как собака на заборе»?
Атей рассмеялся.
— Нет. Теперь — как влитой. От алана не отличишь. А они — пастухи-коневоды, лучшие наездники.
— Значит, «дурака я не валял», как ты любишь говорить?
— Не валял. И на русколанском говоришь так, что от местных не отличишь. И лучник ты уже известный.
— И борьбе ты меня обучил, — добавил Аэтий.
— Надеюсь, пригодится. Но главное — ты понял, как много народов живёт в Сарматии. Почувствовал дух Великой Скифии. Можешь отличить руса от алана.
Аэтий усмехнулся:
— Иногда трудно. Один народ, один язык, одежда схожая. А ты отличаешь их сразу. Как?
— Всё просто. Рус с бородой, а алан-сармат — стрижка под горшок или наголо, с хохолком.
Оба рассмеялись, но смех быстро стих.
— Помни, — серьёзно сказал Атей, — Великая Скифия не желает зла ромеям. Хотя многие из тех, кто правит в империи, добра не заслуживают.
— Вы, русколаны, слишком добры, — ответил Аэтий. — А влиятельные ромеи — не все, но многие — добра скифам не желают. Скорее наоборот.
Атей покачал головой.
— Западу империи мы помогаем удержаться на плаву ещё со времён Велемира. Наши кавалларии  унимали багаудов в Галлии, на берегах Ренуса принуждали к миру франков. На декуматских полях между Ренусом и Данубием сдерживали алеманов.
— Лимес между Реном и Ресией, Декуматские поля — вечное место раздора, — задумчиво произнёс Аэтий. — Если мне удастся подняться в Равенне до уровня отца и стать магистром Галлии, надеюсь, сарматская поддержка продолжится.
Атей пристально посмотрел на него.
— Я не забыл нашей клятвы. Надеюсь, и ты тоже. Но разве нас устроит лишь должность магистра милитум Галлии? Мы говорили об императорском троне.
Аэтий усмехнулся, но в глазах его мелькнула осторожность.
— Это вряд ли. Но если боги будут благосклонны, можно подумать хотя бы о консульстве.
— Если станет трудно — обращайся, — тихо сказал Атей. — Но не забывай: Запад империи  должен будет отпустить рабов и военнопленных. Всех.
— Если захотят, — возразил Аэтий. — По указу Диоклетиана рабы в основном остались лишь в домах. Остальные стали колонами — арендаторами земли.
— Те же рабы, только прикованные к земле, — жёстко ответил Атей. — А кто может не желать свободы?
— По нашему закону, если раб стар и болен и работать не может, хозяин обязан кормить и лечить его до конца дней.
Атей удивлённо вскинул брови:
— Вот как?
К ним подбежал матрос:
— Господин, судно отчаливает!
Аэтий кивнул.
— Всё. Пора.
Он повернулся к Атею.
— До встречи!
— До встречи. И пиши письма нашей тайнописью. Береги её.
Они обнялись крепко, по-мужски, без лишних слов. Аэтий отступил на несколько шагов, ещё глядя на друга, затем развернулся и поднялся по трапу. Швартовные канаты  отпустили, паруса начали наполняться ветром.
Судно медленно отошло от причала. Атей стоял, не сводя взгляда. Он поднял руку. С палубы Аэтий ответил тем же.
Корабль всё дальше уходил в открытое море, унося с собой друга — и, быть может, будущего соперника, союзника или даже владыку Запада. А на причале Борисфениды оставался Атей — с памятью о клятвах и с грузом великих замыслов, которые ещё только предстояло воплотить.

Глава 62
 
Письма из Равенны.
420 год. Год Прядущего Мизгиря. Борисфенида.

В путевом доме князя Яровита, стоявшем неподалёку от гавани Борисфениды, в одной из верхних комнат за столом сидел Атей. Ему исполнилось двадцать семь, и годы уже наложили на его лицо печать сосредоточенности. На столе лежали карты, дощечки для записей, несколько свитков. Из окна доносился гул портовой жизни — крики грузчиков, скрип мачт, далёкий плеск воды.
В дверь постучали, и в комнату вошёл Онег — ровесник Атея, быстрый в движениях, с дорожной сумкой через плечо.
— Тебе два письма, — сказал он, доставая свитки. — Одно от Витислава из Ругиланда. Второе — неизвестно от кого. Похоже на ромейское.
Атей взял письма, привычно взвесил их в руке, словно и по тяжести мог определить важность. Сначала быстро пробежал глазами первое, затем развернул второе. Его взгляд стал внимательнее.
— Второе из Равенны. От Аэтия.
Онег шагнул ближе.
— Что пишет?
Атей слегка усмехнулся.
— Пока не знаю. Письмо потайное — нужно расшифровать.
Он поднял свиток к свету, рассматривая строки.
— Аэтий придумал шифр сложнее, чем у Цезаря. Каждый раз приходится голову ломать — и когда пишешь, и когда читаешь.
Он аккуратно свернул письмо и положил перед собой.
— Приходи к заходу солнца, — добавил он. — Повечеряем. Тогда и узнаем, что нового в Равенне.
Онег кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь.
Атей остался один. За окном шумел порт, но в комнате воцарилась тишина. Он медленно развернул письмо вновь, провёл пальцем по рядам условных знаков. Где-то далеко, за морями и землями, в Равенне, его друг и возможный союзник плёл свою сеть влияния — среди интриг придворных, сенаторов и военачальников.
Теперь эти знаки должны были открыть ему тайну: что происходит на Западе и какие ветры веют над империей.

Глава 63
 
Comes domesticorum — начальник императорской гвардии.
420 год. Год Прядущего Мизгиря. Борисфенида.

Вечер опустился на Борисфениду мягко и безветренно. В той же комнате путевого дома князя Яровита горели светильники, на столе стояли кувшины с вином, блюда с рыбой и хлебом. Атей и Онег уже закончили трапезу; остатки ужина были отодвинуты, а на столе лежало развернутое письмо из Равенны.
Атей держал свиток в руках и не скрывал удовлетворения.
— Самое главное из письма Аэтия, — произнёс он, — он теперь comes domesticorum — начальник императорской гвардии.
Онег присвистнул.
— Вот это взлёт. Значит, школа мальчиков-телохранителей при Гонории пошла ему на пользу?
Атей усмехнулся.
— Видимо, пошла. Он умеет ждать и выбирать момент.
Он налил себе немного вина и добавил с иронией:
— Я ведь тоже два года среди мальчиков-телохранителей Гонория ошивался. И что? Пока никакой должности не получил.
Онег рассмеялся:
— Видно, ты слишком хорошо учился верховой езде и стрельбе, а надо было учиться интригам.
— Возможно, — кивнул Атей. — В Равенне без этого далеко не уйдёшь.
Он снова взглянул на письмо. За сухими строками, написанными тайным шифром, ощущалась напряжённая жизнь западной столицы — двор, гвардия, борьба за влияние при императоре.
— Comes domesticorum… — повторил Онег, будто пробуя латинское звание на вкус. — Значит, он теперь рядом с троном.
— Да, — тихо ответил Атей. — Рядом с тем, кто носит пурпур.
В комнате повисла задумчивая тишина. За окном темнела гавань, где покачивались корабли. Друзья понимали: назначение Аэтия — не просто удача. Это шаг ближе к власти, к тем замыслам, о которых когда-то говорили на причале.
И оба знали: отныне письма из Равенны станут ещё важнее.

Глава 64

Юрица.Свадьба.
421 год. Год Кричащего Петуха. Метрополь — летняя столица царя Русколани на Непре.

С раннего утра пристань Метрополя гудела, как улей. По обе стороны причала стояли ладьи и суда, украшенные венками и цветными полотнищами. На возвышении у воды ждал царь Яровит со своей свитой и дружиной. Воины в праздничных доспехах держали строй, волхвы тихо переговаривались, а горожане заполнили всё пространство вокруг.
По широкой глади Непра сверху медленно спускалась флотилия. Паруса её были расписаны яркими узорами — алыми, синими, золотыми. Они переливались на солнце, словно крылья сказочных птиц. Впереди шло самое большое судно — с высоким носом и резным кормовым щитом.
Когда ладья коснулась причала, по берегу прокатился радостный гул. Загудели дудочники и трубачи, в небо взвились трели. Акробаты соскочили на доски причала, клоуны закружились, размахивая колпаками, вызывая смех у детей и взрослых.
Матросы ловко закрепили канаты швартующегося судна на причале и положили трап на его борт.
Первыми сошли телохранители Атея — Анатрог и Зверьган. Они встали по обе стороны трапа, настороженно оглядывая толпу. За ними появились сами молодые.
Атей шёл уверенно, в праздничном одеянии князя,  сдержанный, но гордый. Рядом с ним — Юрица. Её наряд сиял тонкой вышивкой, волосы были убраны под венец, а лицо светилось юностью и достоинством.
В толпе послышались восторженные возгласы.
— Какая красавица! — прошептала одна женщина соседке. — Недаром Атей за три моря за женой ездил!
— А наш-то не хуже! — отозвалась другая. — Удалец-молодец! Таких ещё поискать надо!
К молодым подошли две девушки в светлых одеждах, неся на рушнике хлеб и соль. Атей и Юрица поклонились и приняли символ гостеприимства и благословения.
Следом приблизился сам Яровит с супругой. Царь обнял племянника крепко, по-отечески, затем поцеловал Юрицу в лоб. В его взгляде читалось удовлетворение — этот союз был не только браком, но и шагом к объединению земель.
Под звуки труб молодых повели вверх, на возвышение, где был накрыт длинный стол. Перед ним устроили помост для певцов и артистов. Когда Атей и Юрица заняли места рядом с Яровитом во главе стола, раздался новый раскат музыки.
Пир начался.
На пристани гремели чаши, разливалось вино, звучали песни о подвигах предков. Над Непром плыли разноцветные паруса, отражаясь в воде. В этот день Метрополь праздновал не просто свадьбу — он праздновал союз двух родов и надежду на силу, которая должна была соединить запад и восток, Вендию и Русколань, в единое будущее.

Глава 65
 
Magister Militum per Gallia — главнокомандующий армией империи в Галлии.
422 год. Год Златорогого Тура. Борисфенида.

Вечером в путевом доме князя Яровита горели лампады. За столом сидели Атей и Онег. Ужин почти закончился; на блюдах оставались лишь кости рыбы да недопитое вино. Перед Атеем лежали уже вскрытые письма — плотные, аккуратно свернутые, прошедшие долгий путь через купеческие караваны и порты.
— В этот раз письма доставили купцы, — сказал Онег. — Из Константинополя, да ещё окольной дорогой.
Атей кивнул, не отрывая взгляда от строк.
— Аэтий пишет редко. И правильно делает. Не хочет засвечивать нашу связь.
— Он всегда был осторожным, — заметил Онег. — И аккуратным. Тише едешь — дальше будешь.
Атей медленно выдохнул и поднял глаза.
— Он теперь magister militum per Gallia. Главнокомандующий армией империи в Галлии.
Онег присвистнул.
— Идёт по стопам отца. Насколько помню, его отец тоже занимал этот пост.
— Да, — мрачно подтвердил Атей. — И был убит взбунтовавшимися легионерами, когда Гонорий перестал присылать жалованье. И не за один месяц.
В комнате повисла тяжёлая пауза.
— Думаешь, его отправили туда в почётную ссылку? — спросил Онег. — В Галлии ведь неспокойно. В Арелате — столице — постоянные стычки: то багауды, то зарейнские франки, то очередной самозванец на трон.
Атей задумчиво покачал головой.
— Палка о двух концах. Подальше от Равенны — меньше дворцовых интриг. Но теперь у него армия. А где армия — там и власть.
Он перевернул письмо, словно взвешивая невидимые возможности.
— Рано или поздно его втянут во внутренние разборки. Империя трещит по швам, и каждый военачальник с легионами за спиной — уже не просто слуга, а возможный игрок.
Онег внимательно посмотрел на друга.
— А ты рад за него?
Атей усмехнулся едва заметно.
— Рад. И насторожен.
За окном шумела ночная Борисфенида. Море было далеко, но его дыхание чувствовалось в сыром ветре. Далеко на западе, в Галлии, под штандартами с орлами стояли легионы — и среди них человек, с которым Атея связывали десять лет дружбы в период отрочества и юности, и клятва на крови по скифскому обычаю, сделавшая их побратимами. 
Теперь каждый из них шёл своим путём — к власти, к опасности, к судьбе, от которой уже нельзя было отвернуться.


Глава 66

Умирает Гонорий — Император Запада.
423 год. Год Огнегривого Коня. Борисфенида.

Вечер опустился на Борисфениду. В комнате путевого дома князя Яровита за столом сидели Атей и Онег. Ужин был окончен, остатки блюд убраны, а на столе лежали вскрытые письма, каждое из которых несло новости с Запада. Атей внимательно просматривал строки, погружённый в мысли о событиях происшедших и происходящих в империи.
— О как! — сказал он наконец. — Умер Гонорий, император Запада. Власть захватил глава канцелярии Иоанн, при поддержке императорской гвардии Кастина.
Онег нахмурился:
— Хорошо, что Аэтий вдалеке от этих разборок. Так целее будет.
Атей склонился над письмами:
— Вся беда в том, что Иоанн выдернул его из Галлии в Равенну и назначил куропалатом — смотрителем дворца. Казалось бы, приблизил, а на самом деле затащил в самое сердце заварушки. Теперь Константинополь вскоре поднимется на узурпатора, и Аэтий попадёт под раздачу. Надо его выручать.
Онег пожал плечами:
— Но у них там две армии: италийская и галльская.
Атей, не отрывая взгляда от писем, продолжал:
— Аспар, командующий армией Востока, родом из алан, серьёзный человек. А Иоанн — не воин, а крыса канцелярская. Аспар подготовит экспедиционный корпус и флот, пойдет в Равенну и повесит обоих. А может и Кастина — но тот, хитрый бес, убежит в Африку или заранее переметнется к Аспару.
— А что нам надо сделать? — спросил Онег.
— Надо Аэтия выдернуть из Равенны под предлогом сбора наёмных войск для оказания сопротивления Аспару и отправить его в Норик и Паннонию.
— Через два дня к Ругемиру в Норик по Донаве уходят две униремы с сопровождающими лодьями, — отметил Онег.
— Я напишу письмо, а ты через надёжных людей в Марке Русов доставишь его Аэтию. Там всё будет объяснено. Время ещё есть. Чтобы Аспар подготовил корпус — нужно время. А в Константинополе тем временем три женщины будут спорить, кому передать трон в Равенне. Феодосий Младший — дипломат, с ними ладить умеет.
— Что за страшные женщины? — удивился Онег.
— Евдоксия, его жена; Пульхерия, дочь; и Галла Плакидия, дочь Феодосия Старшего, сестра Гонория. Думаю, она и станет августой на Западе , поскольку её сыну Валентиниану всего шесть лет.
Атей тяжело опустил перо, обдумывая сложность предстоящих действий. За окнами путевого дома Борисфениды тихо колыхалось вечернее море. Вдали, на горизонте, где сливались река и небо, уже поднимались новые ветры перемен. Смерть Гонория открыла путь к власти, интригам и опасностям, в которые неизбежно втянется Аэтий, и,  за судьбу которого теперь отвечал Атей.

Глава 67

Встреча в Ругиланде — Марке Русов.
424 год. Год Темного Соха. Марка Русов на Дунае, близ крепости Вендобона.

С высоты орлиного полета, долина казалась огромным кувшином, вытянутым вдоль Дуная. Река входила в нее и выходила через узкие  «горлышки», словно стеклянная лента, обрамленная виноградниками. На одном из склонов, над самой водой, стоял старый кельто-скифский замок — наполовину разрушенный, наполовину восстановленный. Его стены хранили следы пожаров, осад и торопливых починок.
На берегу встретились две вооруженные конные группы. Их штандарты колыхались на ветру, кони нетерпеливо били копытами. Воины обменялись условными знаками, затем — предметами, каждый из которых был лишь половиной целого. Старшие с обеих сторон внимательно осмотрели их и сложили вместе. Половинки совпали без изъяна.
Старший встречающей стороны коротко кивнул, развернул коня и сделал знак следовать за ним. Прибывшие всадники молча двинулись за проводником вверх по извилистой дороге к замку.
В одной из комнат замка прохаживался Атей — высокий, сухощавый, с тяжелым взглядом человека, привыкшего к власти и ответственности. Он ждал.
Дверь отворилась, и вошел Аэтий. Мужчины мгновение смотрели друг на друга, затем шагнули навстречу и крепко обнялись — без показной пышности, но с теплотой давней дружбы.
— После покушений и убийств на князей и царей Русколани и Сарматии, — начал Атей, — мы вынуждены проводить проверки. Ты помнишь, как убили моего отца, князя Мунтемира. Помнишь, как воевода и царь Волд погиб ночью от огненной стрелы подосланного убийцы. И царь Дано… За всем этим стоят то ли Равенна, то ли Константинополь — не успеваем разбираться.
Аэтий мрачно кивнул.
— Гибель Волда христиане теперь выдают за удар молнии.
Атей усмехнулся без радости.
— Ты с дороги. Садись к столу — еды достаточно.
— Прежде хотел бы умыться.
Атей указал на соседнюю дверь. Аэций удалился.
Когда он вернулся, они сели за стол.
— Тебя можно поздравить, — сказал Атей. — Ты теперь магистер милитум Галлии. Сравнялся по званию с отцом.
Аэций опустил взгляд, словно взвешивая слова.
— Два года я был начальником императорской гвардии. Потом началась смута в Галлии, и Гонорий отправил меня туда. Еще два года я командовал армией в Галлии. Но год назад Гонорий умер. Его канцлер, Иоанн, при поддержке гвардии Кастина захватил престол. Константинополь молчит. Иоанн вызвал меня в Равенну и назначил смотрителем дворца.
— Куропалатом, значит, — заметил Атей. — А звания не лишил?
— Нет.
— Гвардия под твоим началом?
— У Кастина. У меня  телохранители и одна когорта из Галлии.
Атей задумался.
— Расскажи обстановку в Равенне. И зачем Иоанн направил тебя сюда?
Аэций отпил вина.
— Галла Плакидия, дочь Феодосия Старшего, вместе с сыном Валентинианом бежала в Константинополь.
— Представляю, как ее там допекли, — хмыкнул Атей. — Пусть благодарит богов, что осталась жива.
— Она спасалась от небратской любви Гонория и интриг жены Феликса. Иоанн не решился убить ее и мальчика.
— Трон не может пустовать, — сказал Атей. — Вот Иоанн и занял его.
— В Константинополе медлят. Сестра Феодосия Младшего — Пульхерия — и его жена Евдокия не могут решить, кого посадить на престол, хотя наследник очевиден.
Атей внимательно посмотрел на собеседника.
— Иоанн послал тебя в Паннонию готовить армию из готов и сарматов против корпуса Феодосия?
— Да. Он предлагает ударить в тыл, когда войска пройдут Юлианские Альпы. Сам собирается встретить Аспара лоб в лоб.
— Сколько золота дал для оплаты?
— Три тысячи фунтов золотом и столько же серебром.
Атей тихо рассмеялся.
— Чужой казны не жалко. Чувствует, что трон под ним горит. А войска у него ?
— Примерно легион, около пяти тысяч. Но надежными их назвать нельзя.
Атей встал и прошелся по комнате.
— Мы соберем экспедиционный корпус из сарматских уннов. Вдвое больше, чем у Феодосия. Две темы конницы, две — пехоты, и тему манганариев со всем оборудованием.
— Манганарии? — удивился Аэций. — Штурмовать Равенну?
— Если понадобится — Аквилею. Это будет демонстрация силы.
Аэций прищурился.
— А что скажем Аспару?
— Через его прокурсаторов передадим: русколаны не собираются идти на Равенну, у Аэтия трудности со сбором наемников.
— В Равенне сейчас только Иоанн и Кастин. Феликс в стороне.
— Тем лучше. Тебя там нет — ты будто бы в Галлии.
Аэций наклонился вперед.
— И когда Аспар пройдет через Альпы, мы выступим следом?
— Да. И наше войско будет вдвое больше. Проведем учения, поднимем боевой дух. А перед самым выходом объявим, что идем в Аквилею брать плату, обещанную ещё Феодосием Старшим,которую он не успел отдать.
— С кого?
— С Аспара и со всех, кто окажется в Равенне. Три тысячи фунтов золота и серебра, присланные Иоанном, останутся у нас. Этого достаточно, чтобы щедро наградить воевод и воинов, если Аспао откажется платить долг Феодосия Старшего.
Аэций задумался.
— Аспар откажется. Если Иоанна повесят, Аспар может потребовать золото отданное Иоанном назад.
Атей покачал головой.
— Вряд ли. Мы еще потребуем дань по договору с Феодосием Старшим. Пусть войска двинутся — они застоялись без дела. А юнаков пора испытать в настоящем походе.
За узкими окнами замка шумел ветер с Дуная. Долина-кувшин хранила молчание, будто сама ждала, в чью сторону качнутся весы имперской судьбы.

Глава 68

Аэтий-командующий армией Западной империи в Галлии
 
425 год. Борисфенида.Год Жалящего Шершня.

Вечер медленно опускался на город. В доме князя Яровита горели светильники, отражаясь в бронзовых чашах и на полированных лезвиях мечей, развешанных по стенам. За столом, уставленным простой, но обильной трапезой, сидели двое — Атей и Онег. Оба были ровесниками, оба уже знали цену власти, крови и предательства.
Атей держал в руках раскрытые письма, перечитывая строки, словно взвешивая каждое слово.
— Флавий Этиус снова в Галлии, — произнес он наконец. — После того как наши унны потрепали часть армии Аспара под Аквилеей, ни сам Аспар, ни его отец, Флавий Ардавур, продолжать войну не рискнули. Они вернули Аэтию звание командующего армией Западной империи в Галлии.
Онег поднял брови.
— Вернули? Но ведь он не император и не август.
— Решение Аспара и Ардавура утвердила новая августа — Галла Плакидия. Она прибыла с флотом по морю и подтвердила назначение. По моему совету, Аэтий в Равенну не поехал.
— А Галла?
— Прислала ему письмо. Подтвердила, что назначение Флавия Гонория Этиуса магистром Галлии остается в силе. Но стоило ему отправиться в имение матери, как там организовали покушение. Кто стоял за этим — неизвестно. Ему пришлось срочно покинуть Италию.
Онег тихо выругался.
— И сразу покушение.
— Именно. Слишком много тех, кому он мешает, — ответил Атей.
Он отложил первое письмо и взял второе.
— Это из Норика. В Риме, с участием Сената, проведена процедура утверждения Галлы Плакидии в качестве августы при малолетнем Флавии Плакиде Валентиниане.
Онег задумался.
— Это меняет судьбу Аэтия?
— В Галлии вновь восстали багауды, — спокойно сказал Атей. — Дважды утвержденная августа прислала к нему посла с письмом. Просит как можно скорее приступить к обязанностям магистра милитум.
Онег усмехнулся без радости.
— В Галлии загорелось — и поток налогов в Равенну иссяк. А воевать с багаудами и прирейнскими франками желающих нет.
— Нет тех, кто умеет воевать, — поправил Атей. — Я напишу Аэтию, чтобы он дождался нашей конницы из Преслава. И только после этого отправлялся в Арелат, минуя Равенну.
Онег кивнул.
— В равеннском гадюшнике к трону без меча и телохранителей опасно приближаться.
Атей позволил себе едва заметную улыбку.
— За нашего друга спокойнее, когда к Равенне вместе с ним приходит сарматская армия — из русов и аланов.
За окнами сгущалась ночь. В темноте за Днепровскими водами уже зрели новые союзы, новые измены и новые войны. Год Жалящего Шершня только начинался — и каждый, кто держал в руках меч или перо, понимал: ужалит он больно.

Глава 69
 
Марка Русов в Норике. Новая встреча.
429 год. Год Бородатой Жабы. Марка Русов в Норике, на Дунае.

С высоты птичьего полета долина казалась огромным кувшином, вытянутым вдоль Дуная. Река входила в него узким «горлышком» и так же узко вытекала дальше, к востоку. Склоны были покрыты виноградниками, а на прибрежной возвышенности стоял старый кельто-скифский замок — наполовину руина, наполовину крепость, восстановленная усилиями новых хозяев.
У воды сошлись две вооруженные конные группы со штандартами. Обмен условными знаками, затем — предметами, каждая половина которых дополняла другую. Старшие внимательно соединили их и, убедившись, что все совпадает, коротко кивнули. Встреча была признана безопасной. Гости последовали за принимающей стороной по серпантину к замку.
В просторной комнате с узкими окнами, за тяжелым столом, сидели двое — Атей и Аэтий. За пять лет они оба изменились: в осанке прибавилось власти, в глазах — усталой осторожности. Но в их рукопожатии все еще чувствовалась прежняя дружба.
— Поздравляю тебя, — сказал Атей. — Теперь ты командующий всей армией Запада империи ромеев. Выше тебя только император.
Аэций усмехнулся.
— А ты разве сидел сложа руки? Ты правая рука царя всей Русколани. А царь — твой дядя Яровит. Фактически ты наследник.
Атей отмахнулся.
— Дядя завалил меня делами так, что головы поднять некогда. Отдыхаю только в походах — решая, между прочим, проблемы твоей империи в Галлии. Сколько мы не виделись?
— Пять лет. Но письма через Марку Русов и купцов я получал. Надеюсь, мои ответы доходили.
— Доходили. Интересно, наш шифр, придуманный в пещере у моря, кто-нибудь разгадал?
— Вряд ли. Все письма я сжигал сразу после прочтения.
Атей прищурился.
— Одно, однако, затерялось.
— Гонец был убит скамарами у самой ставки Марки Русов. Об этом сообщил Витислав, сын князя Ругемира, павшего в бою.
— Скамары читать не умеют?
— Даже если бы умели, сначала пришлось бы расшифровать.
Некоторое время они молчали, затем Атей заговорил снова:
— Что с Длинноволосым Хлодио?
— Хлодио Длинноволосый собрал войско, перешел Ренус и двинулся на север.
— Не воюй с ним, — спокойно сказал Атей. — Пусть его речные франки станут морскими. Сделай их федератами. Пусть возьмут Белгику — с багаудами пусть разбирается он.
Аэтий кивнул.
— В Белгике есть небольшое королевство со столицей Ремс. Их двор утверждает, будто ведут родословную от спутников Рема, ушедших на север от Ромула. Хлодио вступает с ними в союз. Неясно, что из этого выйдет.
— О Ремсе я слышал, — ответил Атей. — Говорят, их династия возводит себя к троянцам. За ними стоит присмотреть.
Аэтий продолжил:
— Есть и проблема с аланами. Те, кто не ушел в Африку, кочуют по Галлии.
— У них главный Самбида. Дай им землю — лучше вдоль Родана, до самой Нарбонны. Они перекроют путь аквитанским гетам к Италии и к порту.
— Есть и другие аланы. Они заняли реку у Западного океана, назвали ее Самаробреги, а столицу — Самара. Их вождь — Сангибан.
Атей усмехнулся.
— Название правильное — родину помнят. Пусть живут. Равенне они пока хлопот не доставляют. И для нас они еще свои. Пока.
— Галла хотела отправить против алан экспедиционный корпус, — заметил Аэтий.
— Можно, — согласился Атей. — Но лишь для демонстрации флага и облегчения переговоров. Я дам тебе в поддержку пять тысяч каваллариев. Среди них много юнаков — им нужен боевой опыт. Без стычек не обойдется.
Аэтий посмотрел на друга с искренней благодарностью.
— Спасибо за поддержку, Атей.
Тот покачал головой.
— Благодарностью не отделаешься. Наши цели, о которых мы говорили когда-то в пещере над морем, остаются прежними.
За стенами замка шумел Дунай. Ветер шевелил виноградные лозы, а над Нориком сгущались тучи новых союзов и новых войн. Двое мужчин за столом понимали: их дружба — это не только память о юности, но и ось, вокруг которой может повернуться судьба Запада.
 
Глава 70
 
Монетный двор.
431 год.Год Белого Филина.Сарум—зимняя столица Русколани.

Крепость Сарум стояла на высоком речном мысу. За деревянными стенами царского дворца, в переговорной палате с узкими бойницами и тяжелым столом из темного дуба, собрались трое: царь Русколани Яровит, седой, но все еще крепкий; великий князь Атей — его племянник и правая рука; и Онег — глава правительства, хранитель торговых путей и казны.
Яровит говорил без обиняков.
— Вы уже знаете, в прошлом году на Западе, в сражении с бурщидами, называющими себя Новыми Лугарями или новолунгами погиб великий князь Острой. Западное крыло Великой Скифии осталось без главы. В этом году на Востоке, в горах Кафкаса, пал Воибор. Задонская Кохасийская Сарматия перешла под твою руку, Атей.
Он сделал паузу.
— Я ухожу в поход на Константинополь. Он перестал платить дань и снова притесняет наших купцов. Со мной идут воеводы Эдеко и Орест. Вы двое остаетесь смотреть за Русколанью.
Атей спокойно кивнул.
— Все сделаем, дядя. Опыт под твоим руководством у нас есть. А что с воеводами Васоем и Скоттой?
Онег ответил:
— Васой остался в Кияре. Он там все знает и, если потребуется, даст отпор персам. Скотта уйдет туда же с конной тысячей — в помощь. Править будут вдвоем, вместо Воибора. Старший наместник  — Васой.
Яровит медленно провел ладонью по столу.
— Поход на Константинополь опасный. Не знаю, вернусь ли.
— Это поход демонстрации силы, — возразил Атей. — Манганарии и осадное оборудование произведут нужный эффект. Мы рассчитываем, что показ армии заставит одуматься Феодосия Младшего.
Яровит поднял взгляд.
— Если не вернусь, вот вам мой наказ: продолжить объединение Русколани  с Вендией и Словенской Русью. Нам нужно воссоздать Великую Скифию.  И, что особенно важно, — начните чеканить наши монеты. Монеты Русколани.
Онег вздохнул.
— Чеканить есть где: в Ольбии, Херсонесе, Корчине, Гермонассе. Но золота и серебра мало. Меди достаточно.
— Сколько нужно? — резко спросил Яровит.
— Для пробных партий золота и серебра хватает. Для постоянного выпуска — нет. У нас нет собственных рудников. В Дакии они почти иссякли после двух веков римского хозяйничанья. Богатые залежи остались у персов-ариев. Ромеи пока держатся, но и у них трудности.
Атей задумчиво произнес:
— Наш дед Велемир когда-то за золото с Восточных Рипейских гор договорился с аланами о походе на остроготов.
— Это далеко, за Камой, — уточнил Онег. — Сколько там золота и есть ли серебро — никто толком не знает.
Яровит нахмурился.
— Как строить Великую Скифию без собственной монеты? Так и считать в беличьих шкурках?
Онег усмехнулся.
— Персидских серебряных драхм у купцов достаточно. Есть и золотые из Бактрии. Ромейских солидов — не меньше. По ним и оценивают товар.
— А меха — это в Словенской Руси, — добавил Атей.
— Драхмы и солиды там тоже ходят, — отрезал Яровит. — Мне известно. Я спрашиваю: когда начнем чеканить монеты?
Атей ответил серьезно:
— Начать чеканить — значит вызвать войну на два фронта. С Персией и с Ромейской империей. Ты помнишь, чем закончились попытки князей Волда, Доната и Харитона? Один погиб от «удара молнии», двое других — от «несвежего вина». Мы-то знаем, что это было.
— Волков бояться — в лес не ходить! — резко бросил Яровит.
Онег осторожно продолжил:
— Опытную партию золотых мы уже выпускали. Образцы тебе показывали. Монеты разошлись быстро — большая часть ушла в Константинополь за товар. Ромейские купцы охотно брали — золота в них было не меньше, чем в их солидах. Но затем греки переплавили их и отчеканили заново — со своими головами, повернутыми влево.
— А на обороте? — спросил Яровит.
— Roma invicta, Roma aeterna, — ответил Атей. — «Рим непобедимый, Рим вечный». Это было сказано нам.
Онег подвел итог:
— Проблем две. Нет постоянного притока золота и серебра. И есть угроза войны с двумя империями — персами и ромеями.
Яровит поднялся.
— Значит, будем воевать. Но сначала — найдем рудники. Богатые. А монеты Боспорского царства еще ходят?
— Пока да, но их мало, — ответил Атей.
— Их уже век как не чеканят, — добавил Онег. — С тех пор как Сурожская Русь вернулась под власть скифо-сарматской династии.
— Греки по старинке зовут ее Боспорским царством, — заметил Атей. — И меня — архонтом.
Яровит усмехнулся.
— Четыре века в Гермонассе правили сарматские династии. Боспорского царства нет уже сто лет, а монеты его все еще ходят. Где они брали золото?
— В Дакии.
— Тогда найдите новые рудники, — твердо сказал Яровит. — Атей, у тебя связи по всей Сарматии и за ее пределами. Онег, ты ведаешь торговлей. Ищите золото и серебро — где угодно: в Дакии, в Бактрии, в горах Индии, в восточной части  Рипейских гор. Расспросите угорцев. Дед Велемир же у угоров находил.
Онег задумчиво произнес:
— Много серебра у серов — тех, что торгуют шелком с персами и ромеями. У них есть и золото.
— Значит, нужно с ними договориться. Организуйте караван к серам.
Онег покачал головой.
— Это далеко. И неясно, что мы можем предложить им взамен. Да и пропустят ли Согд и Бактрия караван с вооруженной охраной?

В комнате повисла тишина. За толстыми стенами крепости шумел ветер, и казалось, что он приносит с собой запах дальних степей и гор — тех мест, где, быть может, скрываются новые рудники и новая судьба Великой Скифии.

Глава 71
 
Сарум — столица Русколани.
433 год, Год Крадущегося Лиса. Город-крепость Сарум на Непре.

С высоты зимнего неба Сарум казался вырезанным из льда и камня. Река Непра медленно несла свои темные воды меж заснеженных берегов, а над городом-крепостью поднимались деревянные стены и башни, обметённые инеем. С высоты птичьего полета было видно, как улицы, узкие и прямые, сходятся к сердцу крепости — княжескому двору.
Птица стремительно нырнула вниз, к одному из окон. Сквозь мутное стекло открывалась просторная горница. За тяжелым столом из темного дуба сидели трое.
Во главе — царь Русколани и Сарматии Яровит, шестидесятипятилетний, но по-прежнему крепкий и широкоплечий. Его седые волосы были стянуты ремешком, а взгляд оставался острым и внимательным. По правую руку — Атей, сорокалетний, живой, с открытым лицом и быстрыми глазами. По левую — Онег, ровесник Атея, более сдержанный, с внимательным и расчетливым выражением лица.
Яровит говорил спокойно, но весомо:
— В Русколани, да и во всей Сарматии и Вендии знают: Атей — моя правая рука и наследник. Он ведает связями с княжествами и землями Сарматии и Вендии, а также делами заморскими. Онег управляет правительством и всем хозяйством Русколани. Вы — мои руки, глаза и уши. И если со мной что случится…
Атей и Онег одновременно замахали руками.
— Не спеши, дядя, — перебил Атей. — Ты еще крепок.
— Мы за тобой как за каменной стеной, — добавил Онег. — Живи сколько бог даст. Многая лета.
Яровит лишь слегка улыбнулся.
— Вспомните судьбу наших щуров и пращуров. С такими соседями, как ромеи, греки и персы, не каждому отпущен долгий век. И ко мне уже подсылы были.
Атей покачал головой:
— Двадцать лет ты правишь. И слава богу — правь дальше.
— Я не о себе, — тихо сказал Яровит. — Я о судьбе воссоздания Великой Скифии. Не такой, как прежде — от моря Внешнего до моря Серов, — а здесь, вокруг Русколани. От реки Рены и Ярконы до Матеры и Каспия, от Понта Эвксинского и Кафкаса до Сарматского Ледовитого океана. Это по нашим силам.
Атей кивнул:
— На этой земле нам не подвластны и пока не союзны Вендия во главе с Ярконой и Русь Словенская, которую греки зовут Гипербореей. На севере граница нашего влияния — по Десне и Ворскле. Дальше — Алаунские горы и Руса, что с них течет. Это уже земли словенской Руси.
— Русу местные еще называют Оца, — заметил Онег. — А кто не цокает — Ока.
Яровит усмехнулся:
— Мои щуры оттуда. Недаром дед шутил: «Руса — сила». Я рос крепким мальчиком, вот он и звал меня Русила. Прозвище на всю жизнь осталось.
— Старшие тебя так и зовут, — сказал Атей. — А у северян князь Вантита носит похожее имя — Рус.
— Знаю, — кивнул Яровит. — Виделись. Северяне с нами. Осталось договориться с Вендией под властью Ярконы и со Словенской Русью. Я уже, может, не успею. Это ваше дело на годы вперед.
— С Ярконой договориться можно, — уверенно сказал Атей. — Я сам оттуда родом, князей знаю.
Он помолчал и добавил:
— А вот со Словенской Русью — без войны вряд ли. Они считают свои роды древнее наших. И сами не прочь южную Русколань к себе присоединить.
Яровит нахмурился.
— По одной ветви мы ведем род от князя, прозванного Камой Тарханским. По другой — от великого князя Вандала Словенского. Так что Володимир Словенский по прозвищу Яро пусть нос не задирает. Права у нас равные.
Онег задумчиво проговорил:
— Я с отцом-купцом ходил из Ярконы и Венеты по Венедскому морю через Великоград, Русу и Новый Словенск. При дворе Володимира есть волхвы, что начинают родословную северян от самого Ноя и Яфета.
Яровит рассмеялся:
— Мы все тут, выходит, от Яфета.
— Они вспоминают Руса Северца и Руса Южнеца, — продолжил Атей. — Мол, Северец остался на словенской земле, а Южнец ушел к Инду и Гангу, а потом вернулся спустя века. Потому-де словены и русы древнее, а южане — пришельцы с перемешанной кровью.
Онег усмехнулся:
— У нас в краях рек и озер с именем Ганг и Инд — не сосчитать.
— Помню эти споры, — сказал Яровит. — И то, как нас зовут ариями, кохасийских русов — аланами, сарматами, даже сыромятами. Бог с ними, с родословниками. Спасибо, что корни помнят. За это их и похвалить можно. Вы же — договаривайтесь. Найдите слова.
Атей вздохнул:
— Они сидят по лесам да рекам. Войн не страшатся. Заморских купцов к себе не пускают.
— И правильно делают, — неожиданно заметил Яровит.
В комнате повисла короткая пауза.
— А поход на Константинополь отменяешь? — спросил Атей.
— Нет, — твердо ответил Яровит. — Переносим на следующий год. Армия не готова. Нужно усилить манганариев — добавить оборудование для штурма стен.
— А что скажешь об иммунах в ромейских легионах?
— У нас такие тоже есть. Но следует объединить их в одну службу, под единым началом. Это твоя забота, Онег.
— Кого именно?
— Лекарей, хлебных поставщиков, кузнецов — всех, кто обеспечивает воев и коней водой, пищей и снаряжением. Ни одного из них в бой не посылать. Пусть будут у нас иммуны — те, кто содержит армию в походе.
Онег кивнул.
— А почтарей?
Яровит рассмеялся:
— И почтарей. С конями и голубями.
За окном медленно падал снег. В заснеженном Саруме рождались планы, которым предстояло изменить судьбу Русколани — если боги позволят.

Глава 72
 
Кайсарикс — Радогост, царь Африканской Вандалии
439 год. Год Огнегривого Коня. Борисфенида.

В бывшем доме царя и великого князя Яровита теперь размещалась новая власть. Те же стены, те же резные балки под потолком, те же широкие окна, из которых открывался вид на реку, но за столом сидели уже другие люди — хотя и не чужие прежнему хозяину.
Атей, сорокашестилетний правящий царь Русколани, держался уверенно и спокойно. Лицо его стало строже за прошедшие годы, взгляд — тяжелее. Рядом с ним находился Онег, его ровесник, руководитель правительства, человек рассудительный и осторожный.
Онег держал в руках свиток с печатями.
— Пришли известия из Константинополя и Равенны, — начал он. — Армия Кайсарикса неожиданно взяла Карфаген. Так и написано: внезапно. В Константинополе, в окружении Феодосия Младшего — паника. У Валентиниана в Равенне — тоже.
Атей прищурился.
— Боятся прекращения поставок хлеба.
— В Равенне и Риме — да, — подтвердил Онег. — Восток империи не так встревожен. Египет кормит их достаточно, да и наши поставки из Русколани идут исправно. Но при дворе Феодосия шумят: Кайсарикс нарушил договор, нужно срочно отправлять экспедиционный корпус в Африку.
Атей медленно покачал головой.
— В Африку? Туда нужен флот. И большой. А на подготовку флота и похода потребуется время. Год, два… может, и три.
Онег внимательно посмотрел на царя.
— А нам что делать?
Атей поднялся и подошёл к окну. Некоторое время он молча смотрел на реку.
— Мы подождём, — наконец сказал он. — Подготовим армию. Прежде всего — манганариев для штурма крепостей. И имуннов для обслуживания экспедиционного корпуса: лекарей, ковалей, поставщиков овса и хлеба. Поработаем с нашими людьми и на Востоке, и на Западе — в Италии, в Гесперии.
— А флот? — спросил Онег.
— Флот понадобится. Но,прежде всего речной — на Истре и Данубии. Морской тоже нужен. И мы его получим. Заберём ромейские суда — те, что стоят в устье Истра и в верховьях, в Лавриаке. Их там почти некому охранять, моряков мало, а легионеры вовсе исчезли. Те,которые остались—наняты  жителями для охраны городков. А лимитаны-пограничники—наши люди из Марки Русов, что Норик охраняют.
Онег кивнул.
— Сколько времени на подготовку?
— Год, — твёрдо ответил Атей. — Следующим летом ромеи ещё не успеют. А вот в четыреста сорок первом, по христианскому календарю, к лету, могут двинуть сухопутное войско и флот. Обе части — в Сицилию. Оттуда удобнее всего идти на Африку.
— По пути Аларикса, — тихо заметил Онег.
Атей усмехнулся.
— Да. По пути Аларикса. Но мы двинемся тогда, когда сухопутная армия Феодосия перейдёт Юлианские Альпы.
Он повернулся к Онегу.
— В этот момент наша первая армия возьмёт Марг на Данубии. Вторая — пойдёт прямо на Константинополь. Морской и речной флот сосредоточим в устье Истра. Через ромейских прокурсаторов пустим слух, будто наш флот идёт на столицу с моря.
Он понизил голос:
— То, что скажу дальше, — только между нами. До взятия Марга — всё под видом учений. Ромеи повернут экспедиционный корпус из-под Африки назад, к Константинополю.
Онег задумался.
— Мы ограничимся Маргом? Аларикс доходил до Фермопил. Афины и Спарта платили ему дань.
Атей кивнул.
— Помню. Он брал Рим, подходил к Сицилии. И мы пройдём его дорогами. Но сначала подождём, когда экспедиционный корпус Феодосия вернётся на зимние квартиры и будет распущен. Он не сможет его долго содержать и будет вынуэжен заключить договор с Вандальским королевством в Африке.
— И тогда?
— Перейдём Данубий. Займём Иллирик. Рассечём империю надвое. А потом возьмём Пелопоннес. Вернём землю, что принадлежала нашим предкам — у потомков ахейцев.
— А Константинополь? — тихо спросил Онег.
Атей усмехнулся.
— У него теперь тройное кольцо стен. Брать его — долго и кроваво. Мы его заблокируем и пойдём дальше. А там посмотрим.
В комнате повисла пауза.
— А когда об этом узнает наш Кайсарикс? — спросил Онег.
Атей улыбнулся.
— Для ромеев он Кайсарикс. Для нас — Радогост Младший. Узнает всё вовремя. Да и сам, уверен, пришлёт гонцов.
Они обменялись понимающими взглядами.
За стенами дома, в Борисфениде, шумела река. А далеко на юге, в Карфагене, уже начиналась новая глава истории — и Русколань собиралась стать её участницей.

Глава 73
 
В Священном дворце Константинополя.
439 год. Год Огнегривого Коня. Константинополь. Священный дворец.

В одной из переговорных палат Священного дворца стояла тишина, нарушаемая лишь лёгким постукиванием игровых фишек о деревянную доску. Император Феодосий Младший и его супруга Евдокия сидели друг напротив друга, склонившись над латрункули — игрой, популярной в империи и любимой при дворе. Движения их были спокойны и неторопливы, будто речь шла не о судьбе державы, а всего лишь о расстановке фигур.
Чуть поодаль, на низком диванчике, расположилась Пульхерия, старшая сестра императора. В руках у неё был свиток, но читала она невнимательно, время от времени поднимая глаза на брата.
— Феодосий, — наконец произнесла она, — прошла уже неделя с тех пор, как пришла весть из Африки: вандалы взяли Карфаген. А ты молчишь и не принимаешь решений. Они нарушили договор.
Император медленно поднял взгляд от доски.
— Всё в руках Господа нашего, — ответил он спокойно и  передвинул очередную фишку, окружая фишку Евдокии.
Пульхерия нахмурилась.
— Средиземноморский мир ждёт реакции Константинополя. Кайсарикс захватил большой флот Карфагена.
Евдокия мягко заметила:
— Флот торговый, не военный.
— Он быстро превратит его в военный, — возразила Пульхерия. — Перекроет пролив у Сицилии. И в Западное Средиземноморье без его разрешения нам не пройти.
Феодосий задумчиво посмотрел на доску.
— Несколько лет назад мы уже отправляли армию Аспара в Африку. Проиграли сражение. Итогом стало лишь расширение королевства вандалов. С трудом убедили их стать нашими федератами.
— Ты дождёшься, что вандалы придут сюда, в Золотой Рог, — холодно сказала Пульхерия.
Император чуть пожал плечами.
— Они уже приходили сюда, в Бизантий, во время Скифской войны — при Галлиене и Клавдии.
Евдокия улыбнулась:
— Клавдия потом прозвали Готским. Но то были готы.
— Не вижу разницы между готами и вандалами, — отозвался Феодосий. — Всё из одного гнезда.
Он откинулся на спинку кресла.
— Чтобы поставить на место африканских вандалов, нужна армия и флот. Большие. Это дорого. Сейчас у нас нет ни такой армии, ни такого флота, чтобы победить вандалов… и аланов. А персы не позволят вывести легионы из Азии.
Пульхерия пристально смотрела на брата.
— Значит, будем ждать и молчать?
— Мы начнём готовить экспедиционную армию и флот, — ответил Феодосий. — Но на это уйдёт два года. С открытием навигации следующей весной только начнём строить и снаряжать суда. Если хотим победить, наши силы должны быть вдвое, а то и втрое больше, чем у Кайсарикса.
Евдокия задумчиво провела пальцем по краю доски.
— Письмо с предупреждением о нарушении договора всё же следует отправить.
— Оно уже готово, — сказал император. — Отправим. И нужно договориться с персидским шахиншахом. Для похода необходим удобный момент.
В комнате снова воцарилась тишина. Фишки латрункули тихо переставлялись по доске, словно отражая медленную и осторожную игру самой империи — выжидающей, просчитывающей, не спешащей вступать в открытую схватку.
А за стенами Священного дворца шумел Константинополь — город, который ещё не знал, сколько испытаний принесёт ему захват Карфагена.

Глава 74
 
Встреча в бухте у Массилии. Радогост и Атей.
441 год. Год Жалящего Шершня. Бухта у Массилии, устье Родана.

С высоты парящего альбатроса бухта казалась спокойной и мирной. В синеве Средиземного моря стояла эскадра кораблей — темные корпуса покачивались на малой волне, паруса были убраны. От флагманских судов к берегу потянулись лодки с вооружёнными людьми.
На холмах у берега полукольцами раскинулся лагерь. Палатки стояли в несколько рядов, рядом с ними — полевые коновязи с привязанными конями. Между холмами сновали всадники, сталь их оружия вспыхивала на солнце. Две большие палатки были установлены на холме, у высокого берега моря.
От причаливших лодок отделилась группа воинов. Впереди шёл невысокий человек, слегка прихрамывая. Плащ скрывал его доспехи. Не доходя до холма, он жестом остановил сопровождавших телохранителей и пошёл один.
У первой палатки с коновязью его ждали Анатрог и Зверьган. Было похоже, что они его знали или узнали, но разглядывали с некоторым любопытством. Анатрог и Хромец обменялись парой фраз на вандальском, Хромец показал телохранителям  какой-то предмет и те  пропустили его ко второй палатке побольше размером. У входа в большую палатку его ждал другой воин в накидке. Это был Атей.  Двое мужчин обменялись коротким приветствием на вандальском и вошли внутрь.
В палатке было светло — полог оставили открытым. Оба воина сняли плащи. Под ними оказались почти одинаковые рубахи, подпоясанные кожаными ремнями.
В хозяине шатра легко узнавался Атей. В госте — Радогост, король вандалов и аланов Северной Африки, которого в Средиземноморье ромеи звали Кайсариксом.
Они на мгновение замерли, рассматривая друг друга — одинаковость одежды оказалась неожиданной для обоих. Потом засмеялись и по вандальскому обычаю крепко обнялись.
— Ты меня удивил, Радо, — сказал Атей. — Я ожидал сурового властителя, а встретил человека, умеющего пошутить.
— А ты меня удивил тем, что вспомнил моё домашнее имя, — ответил Радогост. — Так меня звали отец Годой и мать Флора.
— Помню и твоё родовое имя — Мечиславич, — улыбнулся Атей. — Но теперь тебя знают под странным именем Кайсарикс.
Радогост усмехнулся:
— От ромейских нотариев всего можно ожидать. Назовут так, что мать не узнает. Хотя в этот раз имя родилось в пути. В Галлии меня звали риксом, в Испании — цезарем. А греки записали, как услышали.
Они сели за стол.
— С той встречи в Ярконе, — сказал Радогост, — когда мы были отроками, прошло много лет. Но я узнал тебя сразу.
— По поясу? — прищурился Атей.
— И по нему тоже.
Оба рассмеялись.
Они сняли ремни и положили их на край стола. Пояса были почти одинаковыми — подарок великого князя Остроя. Он велел беречь их и надевать лишь в особых случаях.
— Твой будто в воде побывал, — заметил Атей.
— В морской, — кивнул Радогост. — А твой целее — ты же больше на суше.
—Приходилось и по морю, и не раз.
Показывает рукой на большой стол заставленный явствами.
—Но сначала давай к столу. У нас в Русколани говорят:—Гостя сперва накорми, а потом вестей спроси.
Радогост оглядывая  стол:
—Да, таких разносолов у нас на кораблях нет.
Оба присаживаются за стол. Атей показывает блюда, предлагает вино, квас, мед. Выпивают за встречу, едят. Подшучивают, вспоминая детство и отрочество и окружавших их тогда в Ярконе людей. По завершению пиршества  приступают к главному разговору, ради которого и встретились.
— Из Константинополя и Равенны, — сказал Радогост, — мои люди сообщили: Феодосий и Валентиниан решили уничтожить наше королевство в Африке. Не знаю, когда и какими силами.
— Самое удобное для них — высадка с Сицилии, — ответил Атей. — Но в этом году не успеют. На море скоро штормы.
— У тебя есть связи с Флавием Аэтием, — осторожно произнёс Радогост.
— Прямо спросить не могу, — покачал головой Атей. — Вокруг него соглядатаи. Это подставит его под удар Валентиниана и Галлы Плакидии. Но когда на него покушались, он скрывался за Данубием, в Русамарке у Витислава. Через него и узнаем.
Радогост задумался.
— Я могу собрать пятьсот кораблей. Но если они соберут флот всей империи…
— Чтобы победить тебя, им понадобится тысяча, — ответил Атей. — А такое не скроешь. Мы узнаем.
Они склонились над картой.
План был прост и дерзок: если ромеи соберут флот на юге Италии или в Сицилии, русколаны и сарматы перейдут Данубий-Донаву. Две армии ударят одновременно — одна в Иллирик, разрезая империю надвое, другая к Адрианополю, напоминая Феодосию Каллиграфу о судьбе его предшественника Валента.
— Тогда Феодосий отзовёт флот к Константинополю, — сказал Радогост.
— На море — да, — кивнул Атей. — На суше будет труднее. Аэтий постарается удержать Италию. Но в Иллирик не пойдёт. Ему подскажут.
Они переглянулись и улыбнулись.
Связь решили держать через Аквилею и Ругиланд. У доверенных людей будут особые ножи — старые, с рарогами, падающими на добычу. При передаче знаки должны совпадать.
Когда разговор закончился, солнце уже клонилось к закату.
У выхода из палатки они снова обнялись.
— Береги себя, — сказал Атей. — Помни историю с невестой от короля аквитанских гетов Теодо. Ромеи коварны.
Радогост мрачно усмехнулся:
— Мы тогда узнали о замысле моего отравления раньше, чем она прибыла. Отправили её назад живой. Но пираты — агенты ромеев — изуродовали её, отрезали ей уши и  отправили к отцу. Подсылы от ромеев обвинили в этом меня и моих людей. Наш союз с Теодором королем Аквитании и Испании—  страшный сон для Равенны и Константинополя. И они его разрушили таким зверским способом.
— Divide et impera, — тихо произнёс Атей.
Они обменялись последними словами. Радогост спустился с холма к лодкам. Но, прежде чем уйти, указал на фигуру, поднимающуюся вверх по склону.
— У меня для тебя ещё гость.
Это была Лавиния.
Атей пошатнулся.
— Лавиния?..
Она улыбнулась.
— Боялась, что не узнаешь. Постарела?
— Ты почти не изменилась.
Он ввёл её в палатку, снял с неё накидку и обнял.
Позже, за столом, она сказала:
— Не только Радо приготовил тебе подарок.
Они вышли из палатки и она махнула рукой стоящим внизу у лодки. По её знаку от лодки на холм стал подниматься  юноша. Анатрог и Зверьган узнали в нём молодого Атея.
— Он похож на тебя в молодости, — тихо сказала Лавиния.
Атей побледнел.
— Мой сын?..
— Я обиделась на тебя и не написала о нём. Но решила, что ты должен его увидеть. Он говорит на вандальском и латинском.
— Как его зовут?
— Аттилий.
Атей долго смотрел на неё, поражённый событием.
Юноша подошёл ближе.
На рассвете, когда солнце только поднималось над морем, Атей, Анатрог и Зверьган провожали Лавинию и сына к лодкам Радогоста. Атей стоял на холме и смотрел в море, пока лодки не подошли к кораблям. Над бухтой  кружили чайки. Флотилия, как и договаривались,  должна была уйти с первыми лучами солнца.

Глава 75
 
Крепость-город Вендобона в провинции Норик.
444 год. Год Жемчужной Щуки. Вендобона, Норик.

С высоты птичьего полёта крепость на берегу широкой реки выглядела как шрам на теле земли. Каменные стены местами были разрушены, башни — обвалены, но часть укреплений уже восстановили. Рядом с крепостью тянулся небольшой городок — несколько улиц, крытые черепицей дома, дым из очагов.
Вендобона — «белый город» или «город вендов». Реку, у которой он стоял, норики называли Вена или Ведуния — «река в лесу». Алеманы и бургунды звали его короче — Вин. В одной из восстановленных башен, в комнате с узкими окнами, выходившими во двор, за массивным столом сидели двое — Атей и Онег. Оба уже перешагнули пятидесятилетний рубеж. За годы походов и решений их лица стали жёстче, движения — сдержаннее.
Русколань, которой они управляли, ромеи и греки всё чаще именовали империей уннов — от слова unus, «единые», объединённые.
Атей говорил, глядя на карту, расстеленную перед ними.
— После гибели великого князя Остроя в бою с новолунгами в четыреста тридцатом году, а затем и его сына Владо на охоте, ни в Ярконе, ни здесь, на Данубии, не осталось вождя, способного держать Вендию и западное крыло Великой Скифии.
Онег задумчиво провёл пальцем вдоль реки.
— А Бодуогнат?
— Силен был как воевода, — кивнул Атей. — Саксов от Лабы отогнал к Ренусу, не раз бил их. Мог бы стать великим князем. Но погиб в бою.
— Его сын?
— Отрок ещё.
В комнате повисла тишина.
— Что будем делать? — спросил Онег.
Атей поднял взгляд.
— Настало время присоединить Вендию и Яркону к Русколани. Союз Сарматии и Вендии — это шаг к возрождению Великой Скифии.
Онег покачал головой.
— Без моей родины — Руси Словенской, или, как греки её называют, Гиперборейской Руси — Великой Скифии не получится.
— С Русью Словенской будем говорить позже, — спокойно ответил Атей. — Сейчас там правит великий князь Володимир Холмогардский, по прозвищу Яро. Он и сам не прочь подчинить себе Русколань.
— И как с ним договариваться?
— С таким князем можно говорить только имея силу и торговые козыри. Его предки поддержали Велемира и антов против остроготов. Но с тех пор многое изменилось. Они живут обособленно.
Онег усмехнулся.
— Правящие роды Северной Руси считают себя древнее всех. Ты ничего не сказал о Германии.
Атей поднял бровь.
— Германия? Где это?
— Провинция в верховьях Ренуса и Данубия. За лимесом, между реками. На ромейских картах — у Декуматских полей.
Атей задумался.
— На старых картах иногда пишут «Германия». По-латыни — «заграница», от слова гермайя, пограничный столб. Но это небольшая земля. Земля алеманов. Значит — Алемания.
— Мы с алеманами не договариваемся?
— Саксы и франки на севере, по берегам Ренуса, и новолунги на Родане — вот сила. Их мы вместе с Аэтием привели к ноге. И алеманов тоже.
Онег нахмурился.
— Хлодио Длинноволосый не подчинится. Он не раз бил ромеев, с нашими конными алами тоже сталкивался. Ни нас, ни ромеев не любит. Хочет своё королевство.
— Ему и аланам отвели землю, которую они требовали, — спокойно сказал Атей. — Потому и распри стихли.
Он встал и подошёл к окну. Во дворе виднелись строевые ряды воинов.
— В Яркону пойдём с армией, — продолжил он. — Во главе войска легче договариваться — и с врагами, и с союзниками. Вперёд пошлём посольства с дарами. Пойдём не спеша, через Ретру и главные города Вендии. Демонстрация силы — без разорения. Города и веси не трогать.
— Подарки должны быть богатыми, — заметил Онег. — Особенно для Ретры и Ярконы.
Атей кивнул.
— Это твоя забота, как главы правительства.
Онег усмехнулся.
— По дороге придётся отбить какой-нибудь город на Лабе у саксов.
Атей обернулся, и в его взгляде мелькнуло удовлетворение.
— Именно. Тогда предложение союза прозвучит иначе. После победы нас будут слушать внимательнее. А с Ярконой и Вендией, где нас знают, договориться станет проще.
За окном ветер трепал флаги на башнях Вендобоны. Полуразрушенная крепость постепенно возвращалась к жизни — так же, как и замысел возрождения Великой Скифии, который медленно, но неуклонно обретал очертания.

Глава 76
 
Союз Вендии и Русколани.
445 год. Год Бородатой Жабы по тотемному календарю вендов.

На большой карте Вендии, расстеленной на столе, ясно были видны границы страны: от Ренуса до Вистулы, от Дуная до Венедского залива Сарматского океана. По городам и весям стрелами отмечались маршруты движения русколанских войск, а на фоне карты можно было увидеть движущиеся конные полки, словно оживающие на глазах. Все линии, по которым двигались войска, сходились к Ярконе — городу на острове Руан. На этот остров въезжали только Атей и Онег, во главе тщательно отобранной сотни всадников.
Руйянцы и князья, знавшие Атея и Онега с детства, встретили их тепло и радушно. На улицах Ярконы их приветствовали улыбками, поклонами и приветственными криками. Атей и Онег проезжали через главные ворота, где их встречали как старых знакомых — здесь их видели не раз, и уважение к ним было очевидным.
В большой зале общественного здания Ярконы собрались князья Ярконы и Вендии. Во главе стола сидел Велько, прозванный Ворон, старейшина князей Ярконы, исполнявший обязанности недавно погибшего великого князя Бодуогната. По правую и левую руку от него расположились Атей и Онег. Рядом с Онегом сидел Одо — молодой сын Бодуогната.
Велько первым заговорил, обращаясь к Атею:
— Атей, наши старшие князья знали твоего отца Мунтемира. Мы помним его заслуги в сражениях с саксами. О твоих же подвигах за крепости Бог Бор и Заград на Лабе нам тоже памятно, и некоторые присутствующие участвовали в этих сражениях.
Атей ответил с лёгкой улыбкой:
— Благодарю, что помните подвиги моего отца. А в сражениях мы действовали вместе — это наша общая заслуга.
Велько кивнул и продолжил:
— Твоё предложение о союзе Сарматии-Русколани и Вендии мы обсудили, и оно нас устраивает. Мы готовы поставлять воев в твою армию на условиях, что русколане будут поддерживать наших воев в боях с саксами и франками.
Атей уточнил:
— Значит, условия, записанные в Устое, принимаются?
Князья Ярконы и Вендии дружно подтвердили:
— Принимаются!
Позже, в одной из комнат того же общественного здания, Атей остался с Велько и Одо.
— И сколько тебе лет, Одо? — спросил Атей, глядя на подростка.
— Двенадцать, — ответил мальчик.
— А выглядишь на все пятнадцать! — улыбнулся Атей.
Велько добавил:
— В отца. Он был выше других витязей. Скириан, князь сербов-лугарей с реки Одора, отец жены Бодуогната, тоже немалого роста. Так что, есть в кого расти.
— Ну, да ещё подрастёт, — продолжил Атей. — А как звучит твоё полное имя?
— Одо Вакар, — ответил мальчик.
— Вакар? — переспросил Атей.
— Вакар — древнее вендское слово, означает «вечер». Он родился вечером, поэтому отец так и назвал. А имя Одо получил позже, когда впервые сел на коня. Возможно, по реке Одоры, где родился. Так что получается — Одо Вечерний, — пояснил Велько.
Атей рассмеялся:
— Ещё неизвестно, как его будут называть, если он станет ростом с отца и сложением в Скириана.
— Да уж, Скириан настоящий медведь, — усмехнулся Велько.
Оба мужчины засмеялись, а Одо нахмурился, чувствуя себя немного не в своей тарелке.
Так, на фоне карт и встреч, союз Вендии и Русколани стал официальным: дипломатия и личные связи, военные заслуги и родовые легенды соединялись в единую стратегию, которая должна была возродить Великую Скифию.

Глава 77

В старом замке Девин.
445 год. Год Бородатой Жабы.

С высоты птичьего полета открывался вид на Девин — старый замок, стоящий на слиянии Дуная и Моравы. Каменные башни и стены замка выглядели сурово, но сквозь окна одной из башен заглядывал солнечный свет, открывая внутреннее убранство комнаты. Внутри находились Атей и Онег.
Онег сообщил тревожные вести: он получил два письма-молнии из Русколани, отправленные Скоттой. Первое письмо сообщало о беспорядках на границах со Словенской Русью. Разбойные люди поджигали селения словен и русов в Алаунских горах, на реке Русе и Припяти. Много женщин и детей пострадало, пролилось много крови.
Атей, пораженный новостями, вскочил и воскликнул:
—  Ай-яй-яй-яй-яй! Это провокация! Нельзя допустить войны между родственниками, здесь явно замешаны ромеи.
Онег продолжил: второе письмо извещало, что Словенская Русь прислала посольство с требованиями поймать и наказать виновных, а также возместить ущерб, который был значителен. Если этого не сделать немедленно, северная Словенская  Русь пойдет войной на южную Русколань, а Володимир Яро уже собирает армию.
Через месяц ситуация обострилась. Армия Руси Словенской пересекла границу Русколани, двигаясь к пограничному городу Амадоке. Послы рускланские в Новом Словенске и Русе были заключены в темницу, а по сообщениям агентов, сам Володимир Яро возглавляет войска.
Атей  в сильном волнении:
—  Не могу поверить! Может, он узнал, что наши основные армии находятся в Иллирике, идут в Македонию и на Пелопонесс грецколанский. Беда… Зря это сделал старый князь.
Онег пояснил, что основные армии вместе с Эдеко и Орестом находятся за Донавой—Данубием, а тыловые части растянуты вдоль Донавы от Преслава до устья реки. А у воеводы Скотты в  Русколани на Непре войск немного — в основном пограничные.
Атей принял решение: поход на Константинополь откладывается. Воеводы Эдеко и Орест должны закрепиться в Иллирике, а к Преславу направить три тысячи конных воев и три тысячи пеших, вместе с опытными манганариями и оборудованием: стрелометами и баллистами. Столько же войск направят к Скотте, но без манганариев и имуннов.
Онег спросил, будут ли штурмовать крепости Словенской Руси. Атей ответил, что, возможно, но Володимиру следует показать, что готовятся манганарии — как знак, чтобы он задумался.
Времени было мало. Войска первой готовности вошли  Иллирик, растянуты вдоль Донавы, а воевода Скотта имеет немного войск, рассредоточенных по городам Русколани.  Армия Задонской Сарматии воюет в Кохасийских горах с персами и ромеями.
Атей, проходясь по комнате, отдавал приказы: гонцы должны пройти вдоль Донавы, собрать пять тысяч конных воев и направить их в Метрополь и Сарум на Непру и Дон для защиты ядра Русколани. Одновременно гонцы отправятся к аланам на Дон и в Задонскую Русколань, чтобы собрать ещё войска для защиты левого берега Непры, а также Колуни—столицы княжества Вантит в верховьях  и на притоках Дона.
Особое внимание уделялось перемещению армии Володимира: войска воеводы Скотта удержат его на переправе к Амадоке, а через агентов будет распространена информация, что Колунь и Вантит имеют лишь небольшой гарнизон. Если он пойдет на другой берег, то  войска встретят его сразу после переправы.
Онег готовился выполнить распоряжения, когда Атей добавил: необходимо также отправить гонцов к новолунгам Гойко с требованием прислать пехоту и манганариев для штурма крепостей под командованием воеводы Берика.  Бор у Вендобоны с последующим выходом к Вистуле и Пултуску. Плюс к этому, князья Ярконы и Вендии должны прислать две тысячи пехоты и тысячу конных воев в Пултуск на Вистуле, на границе Вендии, где будет также общая  точка сбора.
Таким образом, основная армия, включая новолунгов и войска Ярконы, будет двигаться к Вистуле, вынуждая Володимира изменить направление с юга вдоль Непры на запад к Вистуле , тем самым создавая возможность для переговоров и заключения возможного федеративного договора.
Когда Онег ушел выполнять приказы, Атей остался один, ходя по комнате и размышляя вслух:
— Я искал повод наведаться к нему в гости, а он сам пришёл! Старый соблазнился, возраст поджимает, а военных подвигов давно нет. После сражений с остроготами, вместе с  Велемиром прошло два поколения… А может, это и к лучшему — к объединению.

Глава 78
 
На Словенскую Русь..
445 год. Год Бородатой Жабы.

За столом, над копией карты, когда созданной великим князем  Яровитом, склонился Атей.  В дополнение к примечаниям, которые когда-то были сделаны Яровитом, Атей отметил признаваемые по факту  примерные границы Вендии, Сарматии и Словенской Руси, располагавшиеся  в основном вдоль больших рек. 
На этой, недавно созданной карте,  показаны места старые и новые расположения армий Русколани, Словенской Руси, Ярконской Вендии и армии Берика от новых лугарей Гойко, вышедшей из предгорий Альп к Венетскому озеру. Стрелами были показаны наиболее вероятные направления их движения.
Большая, полностью подготовленная армия Володимира Ярого, двигаясь с берегов Припяти и Непры, по данным лазутчиков перешла  Вистулу, подошла первой  к крепости Пултуск и заняда его.
Туда же направился  полк ярконского воеводы Вендии, войска Берика, а вслед за ней армия Атея, собранная на скорую руку из крепостей, расположенных вдоль Донавы. Первыми, вослед за Володимиром Ярым к Пултуску подшла армия Берика и, присоединившийся к  ней полк Ярконы.  Стали подожидать армию Атея, поскольку без неё армия Словенской Руси выглядела мощнее.

Глава 79
 
Пултуск —Дюнагард—Смалтеск
445 год. Год Бородатой Жабы.

Сражение у Пултуска началось. Армия Словенской Руси одержала победу и  Атей с частью войск  был вынужден отступить на юг к Дунаю, ожидая подхода армий воевод Эдеко и Ореста из Иллирика. 
Армия Берика, стараясь задержать преследователей и дать время уйти отступающим войскам Атея, закрепилась в развалинах большой каменной крепости, на одном из притоков Вистулы.
Армия Словенской Руси начала  осаждать  крепость, и осада затянулась на несколько недель. В это время из Иллирика к Атею подошли армии полководцев Эдеко и Ореста, а из Русколани к Вистуле стала выдвигаться вновь собранная вторая армия воеводы Скотты.
В какой-то момент армия Володимира, получив известия от своих агентов и лазутчиков, о подходе новой армии Атея с юга и  том, что ей может перерезать отход и окружить армия Скотты с востока,  прекратила осаду крепости, в которой засел Берик и направилась на север и восток к двум крепостям: Дюнагарду на реке Дюна и Смалтеску в верховьях Непры. Разделение армии Володимира Словенского на две части, вынудило сделать то же самое и Атея с Бериком.
Армия Атея—Аттилы пошла к Дюнагарду, а армия новых лугарей Берика — к Смалтеску, где крепость защищал сын Володимира, Ирон. Начались жестокие сражения у обеих крепостей: Володимир Ярый пал на стенах Дюнагарда, а Смалтеск, узнав о его гибели, согласился на заключение мира с Русколанью и Вендией.

Глава 80
 
Смалтеск. Договор о мире.
446 год. Год Дикого Вепря. Крепость Смалтеск.

С высоты полета орла открывается вид на крепость Смалтеск. Мощные  башни и стены её выглядели  сурово, однако в  одну из её просторных  комнат, широким потоком падал свет. 
 В комнате за столом сидели представители двух воевавших сторон: Атей, представлявший Русколань и Вендию, и Ирон, защищавший Словенскую Русь.
Атей зачитывает условия заключаемого договора:
— По настоящему Устою, армии Русколани и Вендии не будут заходить в города Словенской Руси. Словенская Русь не будет платить дань и налоги  Русколани, но обязуется соблюдать союзный договор, посылая войска в объединённую армию Великой Скифии, включающую северную Словенскую Русь, западную Вендию, южную Русколань и задонскую Русколанскую Сарматию, вплоть до Кохасийских гор, включая территорию Горной Руссии.
Он поднял голову и обратился к Ирону:
— Принимается?
Ирон кивнул:
— Принимается.
Атей посмотрел на присутствующих князей и воевод  Оресту, Эдеко, Берику и воеводе из Ярконы :
— Что скажете вы? Устой принимается?
Все единогласно ответили:
— Принимается!
С этого момента союз Вендии, Русколани и Словенской Руси был официально закреплён, создавая мощный объединённый фронт для защиты Великой Скифии и будущих совместных военных действий.

Глава 81

 Встреча у Вендобоны.
446 год.Год Дикого Вепря.

Старый кельто-скифский замок на Дунае, вблизи Вендобоны.
С высоты орлиного полёта долина казалась вытянутым кувшином, чьи узкие горлышки сжимал Дунай — на входе и на выходе. Виноградники тянулись по склонам, ещё голым после зимы, а на прибрежном уступе возвышался полуразрушенный кельтский замок. Его башни были обглоданы временем, но стены местами уже подновили — камень к камню.
На берегу встретились две конные группы. Вооружённые, с развевающимися штандартами, они замерли друг напротив друга. Несколько всадников выехали вперёд. Обменялись условными знаками, затем — предметами. Это были половинки одной вещи, рассечённой когда-то надвое. Старшие внимательно осмотрели их, и, сложив, убедились: линии разлома совпадают.
Старший принимающей стороны кивнул, развернул коня и, не говоря ни слова, подал знак следовать за ним.
Гости поднялись по извилистой дороге к замку.
Внутри, в просторной каменной комнате, шагами мерил пол Атей. Пятьдесят три года не согнули его спину — в осанке всё ещё читалась степная прямота, в движениях — нетерпеливая сила. Он ждал.
Дверь распахнулась. Вошёл Аэтий.
Им было почти поровну лет — разница всего в один год, — но каждый нёс свою тяжесть власти. Они остановились на мгновение, всматриваясь друг в друга, будто проверяя: не изменило ли время лица, не стерло ли прежнюю клятву.
Потом шагнули навстречу и крепко обнялись.
— Я хотел встретиться с тобой в Сирмии, — сказал Атей, усаживаясь за тяжёлый стол и приглашая гостя. — В городе, где родились шесть ромейских императоров. Об этом я и писал. Но твоя осторожность убедила меня не усложнять тебе жизнь.
— Агенты Равенны и Константинополя рыщут повсюду, — спокойно ответил Аэций. — Да и папские проповедники старой столицы под видом благочестивых христиан им не уступят. Бережёного— Бог бережёт.
Атей улыбнулся.
— Поздравляю тебя. Трижды консул!
— Почётный титул, — пожал плечами Аэций. — Привилегий почти не даёт.
— Как это не даёт? Фасции — символ власти. Любой префект обязан содействовать тебе. И двенадцать телохранителей, положенных по званию?
— Я бы предпочёл двух — таких, как твои— Анатрог и Зверьган.
— Они подарок отца, — кивнул Атей. — Но главное — ты командующий армией империи. Богат, знаменит.
— Я — командующий армией Гесперии, Запада, — уточнил Аэций. — И только.
— Magister militum per Imperium Romanum, — с нажимом произнёс Атей. — Так звучит твоя должность. И это признаёт даже Константинополь. Выше тебя — лишь императоры: Валентиниан в Равенне и Феодосий Младший в Константинополе.
Аэтий улыбнулся.
— До тебя мне далеко. Константинополь в письмах называет тебя базилевсом. Князья и цари Великой Скифии — императором. Даже Равенна, скрипя зубами, вынуждена это повторять. Ты достиг цели, о которой мы говорили в пещере, когда клялись на крови.
— Мы объединились с Ярконой и Словенской Русью, — ответил Атей. — Но Великая Скифия ещё рыхлая. Её части нужно скреплять.  Связи между её частями во многом зависят от тех, кто держит власть. При смене князя или царя, отношение к содержанию единой армии может измениться.
— Да слышал, в Галлии воинов Вендии и Сарматии называют унами — от unus, единые. А объединенную армию Уннией.
— Забавно. А мои русколанские воеводы говорят унны от слова unnoi — первоначальные. Наследники тавров, киммерийцев, скифов и сарматов…
— Греки упорно называют вас скифами.
— Упрямцы. Себя — эллинами, нас — скифами. И так тысячу лет.
Аэций прищурился:
— Ты позвал меня лишь затем, чтобы поздравить и напомнить, что я ещё не император?
Атей наклонился вперёд.
— У Валентиниана растёт дочь. У тебя — сын Гаудентий. Почему бы не обручить их?
Аэций задумался.
— Они дети. И согласится ли Валентиниан?
— Я так понимаю, — медленно произнёс Атей, — подсылать убийц ты не станешь?
— Я христианин.
— Христианином был и Константин Первый, которого христиане назвали Великим, — холодно заметил Атей. — И всё же не пощадил ни племянника, ни зятя.
— Душил не сам, — тихо ответил Аэций.
— Думаю, именно так он объяснил это Богу.
Повисла пауза.
— Начни с малого, — продолжил Атей. — Mentio et repromissio. Обмен кольцами. Поцелуй при дворе.
— И спрятать сына на вилле?
— Твоя мать, Присцилла, прятала тебя в Сарматии десять лет.
Аэций покачал головой.
— Ты пригласил меня сюда поговорить об обручении моего сына с дочерью императора?
— Нет, но и это очень важно. Основать новую династию, даже если ты не станешь императором, то им может стать твой сын. Но дело не только в этом. Если ты помнишь, я хотел встретиться с тобой в Сирмии — в монетном дворе.
— В монетном дворе?
— Херсонес отказался чеканить золотые и серебряные монеты с моим профилем и девизом. Боятся, что Константинополь задушит торговлю. А Пантикапей и Гермонасса чеканят. Но как только монеты попадают в империю — их изымают и переплавляют. Нарушителям грозит казнь.
— Завоз твоих монет в империю — это пролегомена к большой войне, — спокойно сказал Аэтий. — Лучше начните с внутреннего оборота. На границе меняйте на ромейские.
— А если купцы откажутся?
— Попробуйте через Персию. Их монеты у вас ходят. Если золота будет столько же, сколько в старых ауреях времён Траян, — брать будут очень охотно.  Но учти, как только ты пустишь в оборот золото со своим профилем, за тобой начнут охотиться. Тебе понадобятся не двое телохранителей, а двенадцать. И столько же виночерпиев.
— Зачем виночерпии?
Аэтий посмотрел пристально.
— Вспомни судьбу Митридата  Евпатора. Мастера ядов в империи не перевелись.
Атей медленно кивнул.
— Сначала нужно найти рудники.
— В землю серов, откуда приходит шёлк, — сказал Аэтий, — за века ушли горы серебра и золота. Там золота и серебра много.
Атей подошёл к узкому окну. Внизу блестел Данубий — как клинок, разделяющий миры.
— Осталось понять, — произнёс он, — как добраться до серов. И что им предложить.
За стенами замка шумел ветер, могучий Данубий неспешно нёс свои воды к Понту Эвксинскому.  Вендобона умела  хранить свои тайны.
 
Глава 82

Халкидонский Собор.
8 октября 451 года. Год Парящего Орла по тотемному календарю вендов.
 
В храме святой великомученицы Евфимии, в городе Халкидон, стоял густой гул голосов. Под высокими сводами, украшенными мозаиками и фресками, собиралось море лиц — седые епископы в белых и тёмных омофорах, пресвитеры, диаконы, монахи, сенаторы в строгих одеждах, представители императорской власти.
Несколько сотен человек. Восток и Запад — лицом к лицу.
Так открывался Халкидонский собор — четвёртый Вселенский собор, созванный по предложению императора Маркиана и с согласия архиепископа Рима — Льва, которого христане всего мира вскоре будут именовать Великим.
Впереди, на возвышении, занимали места императорские представители — сенаторы и сановники, следившие за порядком и точностью формулировок. Они не были богословами, но их присутствие напоминало: решения этого собрания станут законом для империи.
Председательствовал архиепископ Анатолий Константинопольский. Его лицо было спокойно, но в глазах читалось напряжение. За последние годы Церковь сотрясали споры о природе Христа, соборы и «разбойничьи» соборы, анафемы и взаимные обвинения. Все в зале понимали,что сегодня будет решаться главный вопрос—вопрос о природе Христа.
Когда шум в зале постепенно стих, Анатолий поднялся.
— Халкидонский Вселенский собор, — произнёс он размеренно, — четыреста пятьдесят первого года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа, созван по предложению благочестивейшего императора Маркиана и по согласию с архиепископом Рима Львом.
Он сделал знак в сторону западной делегации.
Впереди сидели папские легаты — епископы Пасхазин и Лувенций, а также пресвитер Бонифаций. Их лица были строги; они знали, что за их спинами стоит древняя кафедра Рима и воля понтифика.
— Из послания Leonis Magni Tomus ad Flavianum, — продолжил Анатолий, — написанное тринадцатого июня четыреста сорок девятого года, известно всем присутствующим как «Томос Льва». Из него я зачитаю положение о двух природах Господа нашего Иисуса Христа — божественной и человеческой — и об их соединении в одном Лице.
В храме стало тихо, так тихо, что слышно было, как потрескивают фитили лампад.
Анатолий развернул свиток.
Латинский текст переливался строгими формулами. Он читал медленно, а затем переводил на греческий — язык многих собравшихся.
Слова ложились тяжело и отчётливо:  Христос есть истинный Бог и истинный человек; что в Нём две природы — несмешано и нераздельно; что божество не уничтожило человека, и человек не растворился в божестве; что обе природы соединены в одном Лице и одной Ипостаси.
Некоторые епископы кивали. Другие переглядывались. Для одних это было подтверждением веры, для других — опасным уклоном к разделению Христа.
Когда чтение окончилось, в западной части зала раздались возгласы:
— Это вера Святых отцов!
— Так учил Пётр устами Льва!
Восточные епископы отвечали не сразу. Несколько человек поднялись, прося слова. В их глазах была тревога — не скрытая враждебность, но опасение: не станет ли это определение орудием против тех, кто говорил о «единой природе воплощённого Слова»?
Императорские представители переглянулись. Для них спор о терминах означал угрозу мятежей, расколов, восстаний в провинциях.
Собор только начинался.
Под сводами храма великомученицы Евфимии сталкивались не просто слова — сталкивались школы, традиции, амбиции кафедр, память о недавних унижениях и надежда на восстановление церковного мира.
За стенами Халкидона шумело Мраморное море—Пропонтида. А здесь, в наполненном людьми храме, решалось, как называть Тайну — и какими словами описать соединение неба и земли в одном Лице Христа.
И никто ещё не знал, что принятые здесь формулы станут границей — для одних спасительной, для других непреодолимой.

Глава 83

У Антуанского моста.
4 июля 452 года. Год Прядущего Мизгиря.

Мантуанский мост через реку Пад в Италии.
Небо над северной Италией было безоблачным и глубоким, как эмаль на древнем щите. Река Пад медленно несла свои тяжёлые воды под каменными арками Мантуанского моста, отражая блеск солнца и сталь шлемов.
У моста стояла группа конных легионеров. Их кони переступали копытами по пыльной дороге, доспехи сверкали, штандарты едва колыхались в утреннем воздухе. Во главе отряда находился Флавий Гонорий Аэтий — трижды консул, magister militum Западной империи, человек, на чьих плечах держалась Гесперия-Запад.
Он сидел прямо, не касаясь поводьев без нужды, и смотрел вниз по дороге, ведущей из Рима.
Вдали показалась процессия.
Сначала — серебряное мерцание креста, поднятого над головами. Затем белые одежды диаконов. Потом — фигура в митре из шёлка, расшитой золотом. Это был епископ Рима — Лев, которого в будущем христиане назовут Великим.
Папский штандарт колыхался на ветру. Десять диаконов сопровождали понтифика, ещё десять легионеров в парадном облачении шли по бокам, держа церемониальное оружие. Всё выглядело как торжественное богослужение, но в воздухе чувствовалось иное — напряжение.
Когда процессия приблизилась, Аэтий различил в её составе двух знакомых сенаторов — Авиена и Тригеция, людей старого римского рода, известных всему народу.
Тригеций, слегка наклонившись к спутнику, тихо произнёс:
— Должны ли мы что-то объяснить Флавию Аэтию? Он трижды консул и командующий армией империи.
Авиен не повернул головы.
— Я буду говорить лишь то, что согласовано с императором.
Процессия остановилась у моста. Сенаторы выступили вперёд. Аэтий спешился; за ним, как по сигналу, сделали это и его офицеры.
Трое мужчин встретились посреди дороги.
— Ave! — произнесли они почти одновременно, отдавая древнее римское приветствие.
Авиен развернул свиток и показал Аэцию верительную грамоту полномочного посла, скреплённую именем императора Валентиниана.
Печати были подлинны.
После краткого обмена формальностями Аэций подошёл к понтифику.
— Слава Иисусу Христу, — произнёс папа Лев.
— Во веки веков слава, — ответил Аэций и, склонившись, поцеловал перстень.
Он выпрямился и повернулся к Авиену.
— Что это всё означает?
— Я не могу тебе сказать, — сухо ответил сенатор. — Так решил император.
Аэций прищурился.
— Я командующий армией империи. По крайней мере, скажи, что мне делать.
— Оставаться на месте.
— Значит, я не сопровождаю вас?
— Нет. Ты останешься с войсками.
Несколько мгновений Аэтий молчал. Его лицо не изменилось, но в глазах промелькнула тень.
— Могу ли я отправиться в Рим? Приветствовать императора, представить отчёт?
— Нет. Ты останешься с легионами.
— И кто скажет мне, что делать, когда переговоры завершатся?
Авиен посмотрел ему прямо в глаза.
— Я.
Ответ прозвучал как приказ, завёрнутый в вежливость.
Аэтий медленно кивнул. Он слишком хорошо понимал, что происходит. Полководца, спасшего империю на Гето-аланских полях, держали в стороне. Переговоры, в которых решалась судьба Италии, вели без него.
Он проводил делегацию до въезда на мост. Каменные плиты под копытами гулко отдавались в тишине.
На другом берегу, процессия была встречена Орестом — нотарием и военачальником Атея. Он поклонился понтифику и сенаторам и повёл их к двум заранее приготовленным шатрам. Один — для переговоров. Второй — для сопровождающих.
Аэтий стоял у края моста, глядя, как белые одежды и золотая митра медленно удаляются.
Река Пад текла равнодушно, отражая небо.
За его спиной ждали легионы. Перед ним — решалась судьба Италии. Но впервые за долгие годы он ощущал себя не вершителем событий, а стражем, которому приказано ждать.И ждать — было труднее всего.

Глава 84
 
Папа Лев и сенаторы.
4 июля 452 года. Год Прядущего Мизгиря.

День стоял ясный и сухой. Сквозь плотную ткань большой походной палатки просачивался мягкий свет, ложась на тяжелый стол, уставленный серебряной посудой и блюдами с дичью, хлебами и фруктами. Воздух был напоён ароматом вина и жареного мяса, но за столом царила не праздничная безмятежность, а настороженное ожидание.
Во главе стола сидел Папа Лев  — седовласый, с густой, аккуратно расчёсанной бородой, придававшей его облику величие ветхозаветного пророка. Рядом с ним расположились сенаторы Авиен и Тригеций, люди опытные и искушённые в придворных интригах. Напротив — представители принимающей стороны: нотарий с тонким, внимательным лицом и воевода Орест, человек военной выправки, в чьих манерах чувствовалась сдержанная уверенность.
Несмотря на изобилие угощений, никто не притрагивался к пище. Все ждали слов.
Папа Лев поднял взгляд на Ореста. Его глаза, усталые, но по-прежнему ясные, выражали прямоту и достоинство.
— Когда состоится первая встреча с вашим императором? — спросил он спокойно, без нажима, но так, что в палатке стало ещё тише.
Орест слегка склонил голову.
— Мой господин примет вас сегодня, в тот час, который вы изволите указать, — ответил он. — Он желает, чтобы вы прежде отдохнули после дороги и восстановили силы. Его величество просит оказать ему честь воспользоваться сегодня вечером его гостеприимством. За трапезой он намерен усадить вас напротив себя, а не рядом, чтобы вы оба могли возглавить стол. Переговоры же, если вы не возражаете, предлагается начать завтра, в удобное для вас время.
Слова Ореста прозвучали мягко, но в них ощущалась продуманность каждого оборота.
Авиен и Тригеций обменялись быстрыми взглядами. Их удивление было трудно скрыть. Подобное внимание и подчеркнутая почтительность со стороны императора Великой Скифии могли означать многое — и добрую волю, и тонкую дипломатическую игру.
Семидесятилетний понтифик невольно провёл рукой по своей большой седой бороде. В его глазах мелькнуло искреннее чувство — не столько тщеславие, сколько тронутость неожиданной учтивостью. После долгих дорог, тревог и неопределённости столь радушный приём казался добрым предзнаменованием.
Он выдержал короткую паузу, словно взвешивая не только слова, но и их последствия.
— Я согласен со всеми предложениями вашего императора, — произнёс он наконец. — Принимаю приглашение на ужин. А раз мне предложено назначить встречу, предлагаю начать переговоры завтра в девять утра.
Орест кивнул.
— Хорошо. Ваше Святейшество, я зайду за вами сегодня в пять вечера.
С этими словами воевода поднялся. Его шаги, твёрдые и размеренные, стихли за пологом палатки.
На мгновение воцарилась тишина. Сенаторы всё ещё переваривали услышанное. Перед ними открывалась возможность — быть может, редкая и решающая. А папа Лев, сложив руки на столе, смотрел на колеблющийся от ветра край шатра и думал о предстоящей встрече, от которой зависело гораздо больше, чем просто порядок трапезы.

Глава 85
 
Папа Лев и Аттила, базилевс и император Великой Скифии.
5 июля 452 года. Год Прядущего Мизгиря.
 
Амбулейское поле лежало под высоким летним небом — широкое, выжженное солнцем, с редкими пятнами зелени у самой воды. Река Минчо блестела, как вытянутая полоса стали. В утреннем воздухе чувствовалось напряжение, словно сама земля ожидала исхода встречи, от которой зависела судьба городов и народов.
Издалека было видно, как через брод переправляются двое. Один — верхом, второй — в лёгкой конной коляске с сопровождающим. Достигнув противоположного берега, всадник спешился, а пассажир неторопливо сошёл на землю. Они направились к холму, на вершине которого белела большая палатка. Рядом, на привязи, стояли три коня; неподалёку, неподвижные, как изваяния, — двое вооружённых воинов. Ещё дальше, на гребнях холмов, темнели силуэты конных разъездов.
Поднимающиеся по склону были Папа Лев  — в парадном облачении, с золотым крестом на груди — и Онег, правая рука повелителя Великой Скифии, его военачальник и распорядитель государственных дел.
Полог палатки был раскрыт. За большим овальным столом из белого дуба сидел Аттила. Онег почтительно пропустил понтифика вперёд и лёгким кивком приветствовал своего государя, оставляя его наедине с гостем. Затем отошёл к стражам — Анатрогу и Зверьгану, тем самым, что ещё при отце были назначены вечными телохранителями повелителя.
В палатке было просторно и светло. Оба мужчины — один в праздничном одеянии ромейского образца, другой в христианских ризах — сошлись посреди шатра.
— Слава Иисусу Христу! — произнёс папа твёрдо.
— Вовеки слава, — ответил Аттила без колебаний.
Понтифик замер, поражённый.
— Вы христианин? Верите во Христа?
В глазах кочевого императора мелькнула тень усмешки.
— Это дань  уважения к вам и  Иисусу Христу.
Он жестом пригласил гостя к столу. Они сели напротив друг друга, боком ко входу, так что обоим открывался вид на поле и реку  Минчо— словно сама природа была свидетелем их разговора.
Папа Лев, оправившись от первого удивления, спросил:
— Мне хотелось бы услышать из первых уст, каково положение христиан в вашей державе.
— Вам, без сомнения, известна Ecclesia Roxolana, — ответил Аттила. — По-нашему — Русколанская церковь. Её имя знают и в Роме, и в Константинополе, и в Антиохии, и в Александрии. Основана она в Скифии апостолом Андреем Первозванным. Влияние её ныне простирается от Кохасийских гор до Адриатики. И мы не препятствуем деятельности христианских общин.
— Об этом я слышал иное, — признался папа. — Признаюсь, удивлён и рад услышанному.
— Нас называют варварами, — спокойно продолжал Аттила. — Ромеи, греки… даже некоторые христиане. Но мы, в отличие от них, не бросали и не бросаем христиан на корм зверям.
Папа слегка склонил голову.
— То были трудные времена.
Он помолчал и перевёл разговор:
— Какая же вера главенствует у вашего народа?
— У нас много народов и много верований, — ответил Аттила. — Северные скифы — те, кого ваши проповедники именуют венами, — поклоняются Свету, исходящему от высшего бога — Рода, творца Вселенной. Род есть Свет и источник жизни.
— Кто же у вас — сын божий? — спросил папа.
— Мы все — дети божьи, — твёрдо сказал Аттила. — Так себя и называем: дети и внуки божьи.
— А кому вы поклоняетесь в храмах?
— У западных русов, фризов и велетов, на берегу залива Венедов, в храме Ярконы стоит изысканная статуя Световита — символ Света, проявление Рода.
Папа задумался.
— Теперь мне яснее, почему многие из ваших склоняются к арианству.
— Мы не считаем это ересью, — спокойно возразил Аттила. — Христос называл себя сыном божьим. И это ближе к природе. Наши люди живут среди степей и лесов, а не в пустынных пещерах. Они знают, как рождается жизнь. И, насколько мне известно, даже среди ваших епископов немало тех, кто сомневается в непорочном зачатии. На соборах ваши богословы доходили до кулачных схваток и обнажённых кинжалов.
— Истина рождается в спорах, — сдержанно ответил папа.
Аттила кивнул и изменил тон.
— Но сейчас я хотел бы перейти к делу. К договору о правилах деятельности ваших проповедников в пределах нашей державы — той, что греки называют Скифией, западные ромеи — Сарматией, а мы — Русколанией.
— Слушаю.
— Первое положение. Проповедники вашей кафолической церкви не должны пересекать две величайшие реки Данубий и Ренус, не должны появляться на территории Великой Скифии, которую всё чаще называют Уннией. Мы не хотим религиозных войн между сторонниками различных формул определения бога.
Папа Лев нахмурился.
— Если принять это, остальные положения теряют смысл.
— Напротив, — спокойно возразил Аттила. — Во втором положении можно указать, что стороны не будут препятствовать приглашению епископов и митрополитов для участия во Вселенских соборах и богословских спорах.
Папа чуть улыбнулся:
— Бог любит Троицу.
— Тогда третье положение, — продолжил Аттила. — Все верующие должны придерживаться правила великого богослова Иоанна Златоуста: «Человека к вере нельзя ни силою влечь, ни страхом принуждать».
— Под вторым и третьим я готов подписаться немедленно, — ответил папа. — Но первое…
Аттила посмотрел на него прямо.
— Если первый пункт не будет согласован, моя армия пересечёт Пад и двинется на Рому. Линия легионов Аэтия нас не удержит. Конные полки Онегесия уже действуют за ней.
В палатке стало тихо. За пологом шумел ветер, колыхалась трава.
— Вы не оставляете выбора, — произнёс папа.
— Как часто легионы Imperium Romanum не оставляли выбора другим? — ответил Аттила. — Если же первый пункт будет принят, мы перейдём к вопросу отступных и условий мира.  Условий, при которых моя армия не пойдёт на Вечный город.
Папа Лев медленно кивнул.
— Мы согласовали и этот пункт. Каковы размеры отступных, которые вы предлагаете? Надеюсь, они окажутся посильными для ныне обедневшей Ромы?
За пределами шатра по-прежнему сияло солнце, но над судьбой империи сгущалась тень решения, которое должно было быть принято здесь и сейчас.

Глава 86
 
Договор Романской империи с Великой Скифией.
6 июля 452 года. Год Прядущего Мизгиря.

У брода через Минчо стояла большая палатка с распахнутым пологом. Лёгкий ветер шевелил белое полотно, и снаружи было видно, как внутри, за длинным столом, собрались те, от чьих подписей зависела судьба двух держав.
За столом находились Папа Лев , император Великой Скифии Аттила, сенаторы Авиен и Тригеций, воеводы Орест и Онег — Онегесий, правая рука повелителя Великой Скифии, его военачальник и распорядитель государственных дел. Тригеций и Орест исполняли обязанности нотариев; перед ними лежали свитки — два одинаковых экземпляра договора.
Орест поднялся.
— Перед нами два экземпляра согласованного договора между Романской и Скифской империями, — произнёс он чётко. — Тексты составлены и проверены мною и сенатором Тригецием на двух языках — латинском и роксоланском, как официальных языках наших держав. Слово императору Великой Скифии.
Аттила сидел прямо, положив широкие ладони на стол.
— Исполнение этого договора прекращает войну и ведёт к миру, — сказал он. — Основные положения согласованы с главой кафолической церкви папой Львом и полномочным послом императора Романии сенатором Авиеном. Прошу вас, Ваше Святейшество.
Папа Лев поднялся. Солнечный свет коснулся его белых одежд.
— Слава Иисусу Христу! — произнёс он. — Attilius Miecislaus, император Великой Скифии, проявил силу духа и благородство, прекратив эту войну. Мы согласовали все основные положения. Во многих из них император пошёл нам навстречу, учитывая тяжёлое положение Вечного Города и всей Гесперии, —Запада Imperium Romanum.
Он передал слово сенатору Авиену.
— Император Запада Валентиниан  наделил меня полномочиями, — сказал Авиен. — Моя подпись будет его подписью. Я надеюсь, что в столице не возникнет задержек с исполнением условий договора.
— Христианская церковь, — добавил папа, — сделает всё возможное, чтобы у императора Гесперии, Валентиниана, не возникло препятствий в выполнении соглашения.
Тригеций подтвердил, что оба текста — латинский и роксоланский — имеют равную силу. Орест кивнул:
— Подписи нотариев с пометкой «тексты сверены» уже проставлены.
Аттила обвёл взглядом присутствующих.
— Подписываем?
Все молча кивнули.
Он взял оба свитка и уверенно поставил подпись. Затем передал их Авиену. Сенатор, не колеблясь, расписался и передал папе. Папа Лев аккуратно завизировал документ и протянул его Онегесию. Тот поставил печать и, к удивлению сенаторов, один из двух  подписанных экземпляров передал обратно папе.
Авиен сдержал изумление, но взгляд его выдал тревожную мысль: договор, заключённый между империями, теперь был скреплён и рукой главы церкви и императору вручать договор будет именно он.
Когда переговорщики вышли из палатки, солнце стояло высоко. У входа уже ожидали осёдланные кони. Среди телохранителей можно было узнать Анатрога и Зверьгана — неизменных стражей повелителя. Папе подвели запряжённую коляску.
Посольство готовилось к отъезду, когда из палатки вышел Аттила. Он остановился у входа, и в его глазах мелькнула насмешка.
— И напомните вашему императору, — бросил он Тригецию, — что я всё ещё жду свою невесту Юсту Гонорию. Перстень, который она мне прислала, по-прежнему у меня.
Имя Юста Грата Гонория прозвучало как вызов.
Авиен и Тригеций переглянулись. В этом напоминании скрывалось больше, чем шутка. Оно было знаком того, что мир заключён — но равновесие остаётся хрупким.
Колёса коляски тронулись, кони взяли шаг. За спиной оставалась палатка у Минчо — место, где война уступила место договору, а страх перед разорением Вечного города — осторожной надежде на мир.

Глава 87
 
Аэтий и сенатор Авиен.
6 июля 452 года. Год Прядущего Мизгиря.

День был знойный и тревожный. У перехода через Мантуанский мост, где широкий Пад лениво катил свои воды, римское посольство замедлило ход. Кони ступали осторожно по настилу, колёса коляски глухо постукивали по доскам. За рекой начиналась дорога к Риму.
Навстречу выехал всадник в воинских доспехах, сдержанный и суровый. Это был Флавий Аэтий — трёхкратный консул и главнокомандующий армией Запад Романской империи. Его лицо, обветренное степными ветрами и полями сражений, хранило выражение постоянной настороженности.
Он первым подъехал к коляске, где находился Папа Лев , и почтительно склонил голову. Затем перевёл взгляд на сенатора Авиена, который ехал рядом.
— Что я должен делать? — спросил Аэтий без предисловий.
В его голосе не было ни страха, ни покорности — лишь сухая требовательность человека, привыкшего получать приказы на поле боя, а не у моста после переговоров.
— Готовиться к отъезду, — ответил сенатор Авиен спокойно.
Аэтий нахмурился.
— Когда я должен выехать?
— Завтра вечером.
— Оставив здесь Аттилу?
— Оставив его здесь. Он уйдёт завтра.
Слова прозвучали твёрдо. Аэтий чуть подался вперёд в седле.
— Уйдёт?
— Уйдёт.
— Каким путём?
— Каким пожелает.
Ветер донёс с реки прохладный запах воды. Аэтий прищурился.
— Ты уверен, что он уйдёт?
Авиен выдержал его взгляд.
— Я уверен, что он уйдёт.
Военачальник медленно покачал головой.
— Берегись. Я знаю его коварство. Я знаю его лучше, чем ты.
— Ты знаешь его меньше, чем я, — тихо, но отчётливо возразил сенатор.
Между ними повисло напряжение — не враждебность, а столкновение двух разных знаний. Аэтий знал Аттилу много лет и не только по полям сражений. Авиен же видел его первый раз сегодня в палатке у Минчо — за столом, где решалась судьба войны.
— Мой отъезд — это приказ? — наконец спросил Аэтий.
— Это приказ твоего императора.
Имя не требовало пояснений.
— Куда я должен отправиться?
— В Рим.
— Что дальше?
— Я встречу тебя там.
Слова были короткими, как удары молота. Никаких объяснений. Никаких сомнений.
Посольство тронулось вперёд. Коляска папы Льва медленно пересекла мост. За ней двинулись сенаторы. Авиен, не оглядываясь, поскакал вслед за Тригецием и понтификом.
Аэтий остался у моста. Его конь беспокойно переступал копытами. Полководец смотрел им вслед с выражением недоумения и внутреннего протеста. Он привык спасать империю мечом. Теперь её спасали словом. И это было куда тревожнее.

Глава 88

Дворец в Константинополе.
452 год. Осень. Год Прядущего Мизгиря.

Священный дворец в Константинополе.
В одном из уединённых залов Священного дворца, где мраморные стены хранили прохладу даже в тёплые дни, за ломберным столом с инкрустированной столешницей сидели двое — император Восточной Римской империи Маркиан и его супруга Пульхерия.
На столе были изображены две доски — для табулы и латрункули. Маленькие фишки и фигуры двух орлов выстроились в боевые порядки. Император задумчиво переставил одну из фишек .
— Я вижу, тебе табула больше нравится? — с лёгкой насмешкой заметила Пульхерия.
— В табуле думать не надо, — ответил Маркиан. — Бросай кубики и двигай шашки.
— А где же твой magister militum?
— Аспар? — Император чуть улыбнулся. — Он командующий армией и консул. Ему можно немного опоздать. Хотя обычно он точен.
— Интересно, как его называют солдаты? Есть ли у него прозвище?
— Есть. Зовут его Всадник. Он из алан. На их языке «Аспар» и значит — всадник.
В этот момент двери распахнулись, и в зал вошёл Аспар — высокий, сдержанный, с военной выправкой. Он почтительно склонил голову.
— Ave!
Маркиан ответил поднятием руки и указал на кресло у стола. Пульхерия пересела на диван, словно устраняясь от участия в разговоре, но её внимательный взгляд выдавал, что ни одно слово не ускользнёт от неё.
Аспар, усаживаясь, позволил себе лёгкую улыбку:
— Dominus et deus вызвал меня для игры в табулу?
— Сначала обсудим военные проблемы, — отрезал Маркиан. — Что думает magister militum о положении у варваров? И что нам предпринять, чтобы они не оказались у стен Константинополя?
Аспар ответил спокойно:
— Они уже приходили к этим стенам. Сначала Аларикс при Феодосии, теперь Аттила. Судя по их армии и переговорам, я бы не стал называть их варварами. Аттила прекрасно владеет латинским и греческим. В юности он был заложником и учился в Равенне, Роме и здесь, в Константинополе.
Маркиан нетерпеливо махнул рукой.
— Ближе к делу. Нам что — выплатить пятнадцать тысяч фунтов золота и ежегодно ещё семь? Он требует соблюдения договора, заключённого  Феодосием!
— Война с сарматами Аттилы обойдётся дороже, — ответил Аспар.
Император резко встал.
— Я не желаю платить! Я уже отказал его послам. Что станет с Roma invicta? С Roma Aeterna? Если мы заплатим, к стенам явятся и другие — и варвары, и персы!
— Три ряда стен, возведённые при Феодосии префектом Флавием Анфимием, ещё никто не брал, — спокойно заметил Аспар. — Аттила уже стоял под ними и ушёл.
— После трёх землетрясений стены не так крепки, — возразил Маркиан. — В сорок седьмом году, после толчков, его войска подошли к городу.
— Пришёл и ушёл.
— Ушёл, потому что ему заплатили! — резко бросил император. — И у него есть манганарии, умеющие штурмовать стены.
Пульхерия, до сих пор молчавшая, подняла голову.
— Надо завершить то, что не удалось евнуху Хрисафию. Подкупить нужных людей и подарить кувшин хорошего вина.
Аспар покачал головой.
— К нему сейчас никого не подпускают. Летом, на Амбулейском поле в Италии, одна бесстрашная молодая христианка поднесла ему «лекарство», но его медикусы нашли противоядие.
Пульхерия задумалась лишь на мгновение.
— Тогда нужно направить его на Запад.
Маркиан резко обернулся:
— Против своих?
— Гесперию уже не спасти, — тихо сказала она. — Хочешь спасти Восток — пожертвуй Западом.
Император медленно опустился в кресло.
— Равенна уже платит. Там нечего брать.
— А что говорят твои агенты? — обратилась Пульхерия к Аспару.
— Говорят, золото ему уже не нужно. Он требует вернуть всех перебежчиков, всех военнопленных, отпустить всех рабов. Но без рабов империя существовать не сможет. Если так, его цель — уничтожение империи.
В комнате повисла тишина.
— Тогда против Бича Божьего все средства хороши, — произнесла Пульхерия. — Нужно отвлечь его. Хотя бы на год. Организуйте ему свадьбу. Он вдовец. Но такую, чтобы отказаться он не смог.
Аспар приподнял брови.
— Породнить его с древним родом новолунгов? Он давно искал этого союза. И там есть красавица, которую ему однажды не отдали.
— Вот именно, — сказала Пульхерия. — У новолунгов есть счёт к Аттиле. Мы поможем им его закрыть.
Маркиан посмотрел на военачальника.
— Ты слышал.
Аспар развёл руками.
— Я воин. Такие дела — не моё ремесло.
— Этим займутся другие, — отрезал император. — Ты обеспечишь охрану и сопровождение. У тебя есть агенты в тех краях? Не жалей золота.
— Охрану обеспечим.
Маркиан вновь взглянул на игровую доску.
— А теперь можно и сыграть в табулу.
Аспар поднялся.
— С твоего позволения, Маркиан, я лучше приступлю к исполнению плана.
Император кивнул. Военачальник почтительно простился с Пульхерией и вышел.
За дверями зала уже начиналась другая игра — куда более опасная, чем латрункули на мраморной доске. И ставки в ней были очень высокими, — жизнь императора Великой Скифии и судьба Imperium Romanum.

Глава 89
 
Посольство новолунгов.
452 год. Осень. Год Бородатой Жабы. Сурожская крепость.

Сурожская крепость стояла на горе, как белый страж над морем. Под её стенами теснился городок — узкие улочки, крыши, обожжённые солнцем, пристань с привязанными судами. За обрывом шумело тёмно-синее море, и ветер с солёной влагой поднимался к башням.
В одной из комнат крепости, у стола, поставленного у окна, сидели двое. За их спинами скала резко уходила вниз, а за ней до самого горизонта тянулась водная гладь.
Это были Аттила, которого в окружении по старинному имени звали Атеем, и его верный сподвижник Онег.
Онег первым нарушил тишину:
— Прибыло посольство от новолунгов. Гойко, их король, даёт согласие. Готов отдать тебе в жёны Илийцу, свою дочь.
Атей медленно повернул голову.
— Что это он вдруг? — спросил он с недоверием. — Два года назад отказал, когда наша армия шла в Галлию. Готов был даже воевать, хотя понимал, что шансов у него нет.
— Послы говорят, тогда его дочь была против. Ни в какую не соглашалась.
Атей усмехнулся.
— А теперь согласна? Но я-то не помолодел. В чан с живой водой не окунался. Значит, что-то случилось.
Онег кивнул.
— Без твоей поддержки, говорят, королевство Гойко не выдержит натиска аквитанских гетов, франков и алеманов.
Атей задумался. Лицо его потемнело.
— После того как ромеи отравили мою незабвенную Юрицу, — произнёс он глухо, — мне свадьбы неинтересны.
В комнате стало тихо. За окном гудел ветер.
— У нас с тобой другие планы, — продолжил он. — Константинополь отказался платить дань по договору, заключённому с Феодосием Младшим. Мы готовим поход. И в этот раз мы возьмём город. Армия готова?
— Будет готова выйти в апреле, — ответил Онег. — Манганарии Эдеко обучаются для штурма стен Константинополя.
Атей кивнул.
— Если Гойко подождёт, а невеста потерпит, то свадьбу можно сыграть в Константинополе.
Онег позволил себе лёгкую улыбку.
— Невеста — известная красавица. Женихов у неё очередь. Семнадцать лет. Но Гойко бережёт её для тебя. Вон на стене её портрет. Послы просили показать. Атей поднялся и подошёл к стене. С портрета смотрела юная девушка с ясными глазами и гордой осанкой.
— Я видел её подростком, — тихо сказал он. — Но теперь… да, она хороша.
Он вернулся к столу.
— Можем отложить свадьбу до осени? На Любомир, после сбора урожая, как у наших предков. Под покровительством Света Небесного.
Онег покачал головой.
— Гойко хочет весной. И предлагает провести свадьбу в крепости Девин на Донаве или в Преславе, рядом с ней. Там, где твой отец познакомился с матерью. Где родилась твоя сестра Бранница.
Атей нахмурился.
— Странное предложение. Нет времени ездить туда. Скажи послам: свадьбу проведём в нашей столице — Саруме на Непре. И осенью.
Он вновь подошёл к окну. Внизу шумело море, а где-то далеко, за горами и реками, уже начинала собираться армия. Свадьба могла стать союзом. А могла — частью большой игры, в которой на кону стоял не только брачный союз и союз с новолунгами, но и судьба обеих империй.

Глава 90

Илийца,дочь короля новолунгов.
452 год. Осень. Год Бородатой Жабы.Сурожская крепость.

Осенний свет падал в окно сурожской крепости, отражаясь в морской глади. Скала за окном уходила вниз отвесной стеной, а за ней шумело море — тяжёлое, густо-синее. В комнате у стола собрались четверо.
Во главе сидел Аттила, которого близкие по-прежнему называли Атеем. Рядом — его верный советник Онег. По правую руку стоял старший сын Сеслав, уже зрелый воин. Чуть поодаль — Эдеко, король щиров и опытный полководец, человек суровый и немногословный.
Онег первым нарушил молчание:
— Старший посол новолунгов просит не откладывать на осень твою свадьбу с Илийцей. Говорит, что король Гойко повесит его на столбе сразу по возвращении, если свадьба будет отложена на год.
Атей усмехнулся уголком губ.
— Зная нрав Гойко, — сказал он, — он не станет ждать, пока столб изготовят. Повесит на ближайшем дереве.
Сеслав шагнул вперёд.
— Отец, может, пожалеем посла? Ты уже три года как вдовец.
В комнате на мгновение стало тихо. Имя Юрицы не прозвучало, но все вспомнили.
Атей перевёл взгляд на Эдеко.
— Что скажешь?
Эдеко, сложив руки на груди, ответил после короткой паузы:
— У новолунгов сильная пехота и хорошие манганарии для штурма стен. В Константинополе они могли бы пригодиться. Хотя мои щиры стоят рядом — на Одоре, у Преслава, — свадьбу я сделал бы на Непре. Так надёжнее. И в Сурож новолунгов не пускал бы.
Атей кивнул и посмотрел на Онега.
— Твоё слово?
— Отправим с послами наших сопровождающих, — предложил Онег. — Пусть слушают, о чём будут говорить новолунги в дороге. Проводят их до Вендобоны или до Преслава на Донаве. Заедут в Марку Русов к князю Витиславу, договорятся о встрече свадебной процессии и вернутся.
Атей медленно постучал пальцами по столу.
— И поставьте условие: Гойко должен прибыть с дочерью лично. Таков обычай.
— Весной отправим встречников в Марку Русов, — добавил Онег, — и сообщим, что свадьба состоится на Непре.
Атей поднял глаза.
— А где она произойдёт на самом деле, — сказал он спокойно, — сообщим лишь после того, как невеста и её сопровождающие прибудут на Непру — в Метрополь или в Сарум. Согласны?
Сеслав, Эдеко и Онег кивнули.
— Бережёного бог бережёт, — произнёс Сеслав.
Эдеко посмотрел на всех тяжёлым взглядом.
— Но мы помним судьбу Юрицы?
Слова повисли в воздухе.
Онег тихо ответил:
— Я позабочусь об этом.
За окном шумело море. Решение было принято — осторожное, продуманное, с несколькими путями отступления. В этих стенах никто не забывал, что свадьба может быть союзом, но может стать и ловушкой. И потому каждый шаг вперёд сопровождался тенью прошлого.

Глава 91
 
Свадьба в Сурожской крепости.
Март 453 года. Год Кричащего Петуха.
 
Сурожская крепость в Таврике, на берегу Понта Эвксинского, утопала в весеннем солнце. В огромном дворе, обнесенном массивными каменными стенами, царила свадебная торжественность: палатки с открытыми пологами были украшены цветами, лентами и тканями, и сотни гостей из разных земель собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз императора Великой Скифии Аттилы и его новой жены Илицы, дочери короля новолунгов.
На возвышении, ближе к стене у ворот входа в детинец , стоял большой деревянный навес с длинным столом, за которым сидели самые важные гости — великие князья и короли. В центре стола, на некотором возвышении, стоял широкий трон, на котором величаво восседали Аттила с Илицей. Рядом с ними располагались телохранители Анатрог и Зверьган, а также сыновья Сеслав, Дано и Ярень, верные сподвижники и полководцы: Онег, Эдеко, Орест и Скотта. С нижних рядов палаток гости могли без труда наблюдать каждый жест и каждое движение на возвышении.
Слева от императорской палатки была построена сцена для шутов, дудочников, гусляров и кифаристов, акробатов, фокусников, певцов и поэтов. Между столами тянулись узкие проходы, вымощенные досками, по которым шуты и артисты перемещались, развлекая гостей. На столах стояли горы сладостей. Праздничная  часть свадьбы началась.
И вот, по неуслышанной команде, из ворот детинца появились прекрасные девушки одинакового роста  в длинных расцвеченных платьях. Они скользили между рядами гостей по гладко вымощенным доскам  как единая лента. Движения их были быстрыми и плавными, ног не было видно, и это плавное движение в виде выходящей из ворот и уходящей в ворота детинца ленты прошелестевшей между рядов столов заворожило всех без исключения. Такого танца гости не видели нигде.
Онег, подходя к Атею и наклонившись, тихо сказал:
— Гойко так и не приехал, хотя должен был быть.
— Прислал гонца, — продолжил Онег, — сообщил, что Гойко заболел в пути опасной болезнью и не хочет подвергать гостей опасности.
— Не нравится мне это, — Атей нахмурился. Эдеко, стоявший неподалеку, подошел ближе.
— Во дворе все гости без оружия, — сказал он. — Их телохранители остались за стеной. Мечей только два: у Анатрога и у Зверьгана.
— Хорошо, — кивнул Атей. — Пусть никто не думает, что Аттила боится невооруженных гостей.
— Но за воротами детинца я поставил отборную сотню вооруженных, когда узнал, что Гойко не прибыл, — добавил Эдеко.
— Хитрец… — пробормотал Атей, — как бы потом не пожалел, что не приехал.
Он кивнул Онегу, и тот хлопнул в ладоши. Представление началось. Даже гости из Бактрии и Согдианы, и те, кто побывал во множестве земель, с изумлением смотрели на эффектное начало шоу.
— Кто это придумал? — спросил Атей, обращаясь к Онегу.
— Харя Мурин, — ответил тот.
— Как это старый шут еще жив? — удивленно спросил Атей.
— Жив и выйдет на сцену, — усмехнулся Онег.
Атей улыбнулся в воспоминаниях: помнил его шутки на трех языках — ромейском, рсколанском и греческом. «Надо наградить его», — подумал он.
Представление набирало обороты, когда вдруг на боковой стене внешнего двора появился лучник в черной одежде. Стрела пронеслась над головами гостей и устремилась к Аттиле. Анатрог мгновенно поднял щит и принял удар на себя, прикрыв императора. Со стены от детинца как мгновенный ответ другая стрела пролетела к стрелку и поразила его.
В этот момент один из новолунгов вскочил с ближайшего стола и бросил саллюсту в сторону императора. Зверьган мгновенно отбил ее щитом, а самого бросавшего заломили сидящие рядом гости. Люди Эдеко быстро вывели нарушителя за ворота детинца. Атей, не моргнув глазом, оставался на троне, спокойный и величавый.
— Продолжайте представление! — громко сказал он, взмахнув рукой. Его голос пронесся над всем двором, вызвав легкий шепот среди гостей, но артисты не прервали свой номер. Шоу продолжалось, и праздник сиял под весенним солнцем, несмотря на внезапную опасность.

Глава 92
 
В опочивальне.Атей и Илийца.
Март 453 года. Год Кричащего Петуха.

Вечер мягко опустился на покои Атея. Опочивальня была залита теплым, зыбким светом десятков свечей; огоньки отражались в бронзовых чашах , развешанных по стенам, и от этого казалось, будто сама тьма держится по углам, не смея приблизиться к ложу хозяина. У широкой кровати с тяжелым пологом стоял низкий столик, заставленный яствами: ломти жареного мяса, сыр, хлеб, миски с медом и травами. По обе стороны столика — два кресла, в которых сидели Атей и Илийца.
Слуга, ступая почти неслышно, внес кувшин с вином, поклонился и так же бесшумно исчез за дверью.
Атей, устало, но с живым блеском в глазах, коснулся пальцами кувшина.
— Вина? — предложил он. — Или меда? Но мед крепкий.
Илийца покачала головой. Свет свечей подчеркивал ее бледность и строгую линию губ.
— Мне отец запретил пить вино до появления детей, — тихо ответила она. — И этот обет я строго держу.
Атей кивнул, будто ожидал именно такого ответа.
— Тогда квас.
— Квас можно.
Он налил ей квас в серебряную чашу, себе же — темное, густое вино. Илийца сделала несколько осторожных глотков, словно проверяя не столько вкус, сколько собственное спокойствие.
— Но ты уже пил сегодня вино, — заметила она, внимательно глядя на него. — Много не будет? А то потом не справишься с новой женой.
Атей рассмеялся — открыто, чуть хрипловато, с привычной бравадой воина, привыкшего смотреть смерти в лицо.
— У меня нет сегодня в планах создавать детей.
Илийца приподняла брови.
— Как? А для чего мы сюда пришли?
Он откинулся в кресле, вытянул ноги.
— По традиции, — сказал он спокойнее. — Да и отдохнуть хочется после суматошного дня. Где меня опять хотели убить.
Илийца замерла.
— На тебя часто покушались?
— Что такое «часто» — трудно сказать, — пожал плечами Атей. — Но два раза точно хотели отравить. Один раз — послы от императора Феодосия Младшего, когда были у меня на Непре четыре года назад. И еще раз — ромеи в Италии. Год назад.
Она невольно посмотрела на чашу в его руке.
— А ты не боишься пить вино, которое тебе принесли?
Атей усмехнулся.
— Нет. Виночерпий обязан выпить первым — под присмотром телохранителей. Если бы он упал и умер, мне бы уже доложили.
Он не спеша сделал глоток, потом еще один. Поставил чашу на столик. В комнате было тихо; только потрескивали фитили свечей.
И вдруг — все произошло так быстро, что Илийца сперва не поняла, что именно изменилось. Лицо Атея исказилось, он резко вскочил, схватился за горло, будто пытаясь сорвать невидимую петлю. Шагнул к кровати и тяжело опустился на край ложа. Из его рта хлынула темная кровь.
— Атей! — закричала Илийца, вскакивая.
Двери распахнулись. В опочивальню ворвались Сеслав, старший сын Атея, Онег, следом — Зверьган и Анатрог. Их шаги гремели по каменному полу, мечи звякнули о пряжки.
Атей хрипел, глаза его мутнели. Он протянул руку к Онегу, словно хотел ухватиться за воздух.
— По завещанию… — выдавил он.
Слова оборвались. Его тело обмякло.
Вбежал лекарь, на ходу раскрывая суму с травами, но одного взгляда было достаточно. Он коснулся шеи, затем запястья, и медленно выпрямился:
— Сердце остановилось и дыхание тоже.
Илийца стояла в стороне, бледная, как полотно. Перед ее глазами, среди мерцающих свечей, угасал величайший герой ее времени — человек, которого боялись враги и чтили союзники, ее современник и несостоявшийся супруг. Еще мгновение назад он смеялся; теперь в комнате витал тяжелый запах вина и крови.
Онег резко обернулся.
— Где виночерпий?!
Анатрог метнулся к двери, выглянул в коридор, вернулся.
— Нет его. Исчез.
Свечи продолжали гореть ровно и спокойно, словно ничто в этой комнате не нарушило обычного течения вечера. Только на краю ложа темнело пятно, и тишина, нависшая над телом Атея, была уже иной.

Глава 93
 
Тризна.
Март 453 года. Год Кричащего Петуха.
 
День стоял сухой и ветреный. Во дворе Сурожской крепости, под высокими стенами, от которых тянуло холодом камня, уже собрались воины, слуги и ближайшие сподвижники покойного императора. Посреди двора возвышалась богато украшенная похоронная повозка: резные борта, позолоченные накладки, пурпурные ткани, спадающие тяжелыми складками. Внутри, на ложе, покоилось тело Атея — императора Великой Скифии, которого донские аланы, а вслед за ними другие русколанцы, греки  и ромеи стали называть Аттилой. Народное прозвище Аттила тепло и уважительно означало,—батька.
Над телом склонились бальзамировщики. Их движения были точны и неторопливы; они заканчивали долгую, сложную работу, от которой зависело, выдержит ли тело сорок дней прощального пути по городам и весям огромной державы. Воздух был насыщен запахом смол, трав и масел.
Неподалеку стояли люди из ближнего круга Атея: сыновья — Сеслав, Дано и  Яровид, молчаливые, с застывшими лицами; постаревшие телохранители — Анатрог и прихрамывающий Зверьган; полководцы — Эдеко, Орест, Скотта. Каждый из них держался прямо, но в их осанке чувствовалась тяжесть утраты.
Организацией похорон руководил Онег — или, как звали его греки, Онегесий, многолетняя правая рука императора, человек, ведавший хозяйством и устройством и управлением всей империи. Он стоял чуть в стороне, наблюдая за работой бальзамировщиков с тем сосредоточенным вниманием, с каким прежде следил за поставками оружия или переговорами с послами.
К нему подошел старший из бальзамировщиков — сухой, седой человек с темными от трав пальцами.
— Мы закончили, — сказал он негромко.
Онег пристально посмотрел на лицо Атея, спокойное и величественное, словно он просто спал.
— Сорок дней проводов по Скифии выдержит? — спросил он.
Старший бальзамировщик кивнул.
— Нас уже не будет рядом, а он сохранится. Мы сделали не хуже жрецов Анубиса. А может быть, и лучше.
Онег коротко кивнул.
— Хорошо. Будете сопровождать процессию. Через сорок дней проверим. А теперь свободны.
Бальзамировщики поклонились и отошли. Онег повернулся к воеводе Скотте, и, едва заметным движением предложил ему пройтись. Они двинулись вдоль внутренней стены двора, где шум толпы становился глуше.
— Скотта, — начал Онег, не глядя на него, — тебе нужно набрать команду землекопов из переметчиков и разбойников. Из тех, кто подлежит казни. Возьми с собой конную сотню ветеранов Атея для сопровождения и охраны. Отправляйтесь в Геррос — туда, где покоятся герои победы над Дарием Великим.
Скотта слушал молча, лишь изредка кивая.
— А кто выберет место для кургана?
— Сами. Найдите высокое, красивое место. Насыпьте курган для захоронения нашего императора и друга Атея.
Скотта задумался.
— Погребальная камера и дромос?
— Рисунок тебе дадут. Его уже делают, — ответил Онег. — В кургане устройте большой вход, а внутри — камеру, как склеп, выложенную камнем. И сделайте потайной выход.
Онег остановился и впервые прямо посмотрел в глаза воеводе.
— О потайном выходе должен знать только ты. Через сорок дней мы с телом Аттилы будем у кургана. Приступай немедленно.
Скотта поклонился и, не говоря больше ни слова, направился к конюшням — собирать людей и готовиться к отъезду.
Онег уже собирался вернуться к повозке, когда заметил, что к нему подходят двое — Зверьган и Анатрог. Они шли рядом, как ходили всю жизнь — плечом к плечу. С детских лет они сопровождали Атея, от первых его набегов до вершины могущества и до этого последнего дня.
Зверьган слегка прихрамывал, но держался прямо. Анатрог, сухощавый, поседевший, с суровым лицом, казался высеченным из дерева. Он редко говорил, и потому, когда заговорил именно он, Онег невольно насторожился.
— Мы со Зверьганом не уберегли нашего мальчика Вентила, — произнес он глухо. — Он до сих пор для нас ventulus — прибрежный ветерок.
Голос знаменитого бойца дрогнул — едва заметно, но этого было достаточно, чтобы стало ясно, какой ценой дались ему эти слова.
— Мы старше его, а живы, — продолжил Анатрог. — Поэтому решили уйти вместе с ним. Поручи нам похоронить его, и никто не узнает, где будет его последнее пристанище.
Зверьган, в знак согласия,  кивнул головой.
— Дай нам тех, кого не жалко, из ускоков и переметчиков. Мы поднимемся по Вару вверх, уйдем в землю Герр, по притоку выше кипящей воды. Там, среди курганов героев нашего народа, воздвигнем новый — посвященный ему. Разреши нам заложить изнутри камнем вход в его склеп и остаться с ним.
Онег долго молчал. Ветер трепал края его плаща. За их спинами мерцали на солнце золотые украшения погребальной повозки.
— Мои верные друзья, — наконец сказал он, — благодарю вас за предложение. И я его принимаю.
Он шагнул ближе.
— Вы ни в чем не виноваты. Вы десятки раз спасали жизнь Вентила. Но на этот раз бог Род решил, что пора забрать его к себе. Вы уйдете вместе с ним — но, как и где, я расскажу позже.
Онег перевел взгляд на повозку.
— Пока вы остаетесь телохранителями. Завтра с похоронной процессией отправитесь по главным городам Русколани. Аттила, отец Русколани, будет прощаться со своим народом.
Трое мужчин молча кивнули друг другу и направились к повозке, уже окруженной вооруженной стражей. Над двором Сурожской крепости стояла тяжелая тишина, перед  прощанием с Великим полководцем, базилевсом и императором , перед тайной, которая должна была навсегда скрыть место последнего пристанища императора Великой Скифии.

Глава 94
 
Курган славы.
Апрель 453 года. Год Кричащего Петуха.

Степь в тот день была необычайно тиха. Над ней стояло высокое, выцветшее от солнца небо, и лишь ветер перекатывал по травам сухой шепот, будто сама земля готовилась принять в свои недра великого сына.
Среди древних, осевших от времени насыпей возвышался новый курган — огромный, еще свежий, с резкими, не сглаженными ветром очертаниями. Он казался выше и строже прочих, словно и после смерти стремился господствовать над равниной. У подножия его темнел широкий вход, выложенный тяжелыми каменными блоками.
Курган окружало кольцо всадников Скотты. Они стояли неподвижно, копья их блестели на солнце, кони фыркали, чуя запах сырой земли. Часть сотни выстроилась в две шеренги у главного входа, образуя живой коридор.
По этому коридору медленно двигалась празднично украшенная телега с золотым гробом Аттилы. Ее затягивал внутрь кургана его боевой конь — тот самый, что не раз нес хозяина сквозь сражения и дым пожаров. Конь шел спокойно, будто понимал торжественность и неизбежность происходящего.
За телегой следовала процессия — самые близкие. Правая рука императора, глава его правительства Онег; старший сын Сеслав; полководцы Эдеко и Орест; телохранители Анатрог и Зверьган. Их лица были суровы и неподвижны. Ни плача, ни громких речей — лишь тяжесть молчания, достойная человека, перед которым склонялись народы.
Процессия и телега скрылись в темном проеме. Неподалеку от кургана, на плоском холме, уже было приготовлено место для прощальной стравы. Длинные столы, уставленные мясом, хлебами, чашами с  вином, тянулись ровными рядами. Скамьи на плоском возвышении поставили так, чтобы сидящие могли видеть и вход в курган  и поле между курганом и чередой столов.
На  поле установили мишени для стрельбы — высокие щиты, обтянутые кожей. Прощание с вождем должно было быть не только трапезой, но и воинским состязанием, напоминанием о силе, с которой он создал и удержал свою державу.
Скотта ходил между столами, отдавая последние распоряжения. Его голос звучал твердо, без колебаний. Он проверял, чтобы воины знали свои места, чтобы лучники были готовы, чтобы стража не ослабляла внимания. Все должно было пройти безупречно — как и подобало похоронам императора Великой Скифии.
Когда солнце поднялось выше, из темного проема кургана показались фигуры. Сначала Онег, за ним Сеслав, затем Эдеко и Орест. Они вышли медленно, словно оставляли за спиной не только тело вождя, но и часть собственной жизни.
Телохранители Анатрог и Зверьган не появились. Не вышел и боевой конь.
Скотта, не подавая знака скорби, кивнул своим людям. Каменщики и воины тотчас приступили к делу. Огромные камни один за другим укладывали в проем, плотно подгоняя их друг к другу. Раствор заполнял щели, скрепляя кладку. Затем вход обложили дерном, скрывая следы работы, чтобы курган стал единым, цельным холмом — без видимого разрыва, без намека на тайну, скрытую внутри.
Никто из сидящих на холме не произнес ни слова. Они знали: вместе с Аттилой в каменной тишине остались его верные стражи и его конь — те, кто решил сопровождать его и за последнюю черту.
Когда вход был окончательно заложен, курган стал таким же неприступным, как и при жизни был неприступен его владыка.
Ветер прошелся по степи, пригибая травы. Над свежей насыпью кружила птица. А вокруг, среди древних могил героев, возвышался новый курган — курган славы, под которым навсегда упокоился тот, кого народы называли Аттилой, а его воины — своим вождем и отцом.

Глава 95
 
Страва.
Апрель 453 года. Год Кричащего Петуха.

День был ярок и прозрачен. Свежий курган Аттилы темнел посреди степи, и трава вокруг него казалась примятой не столько ногами людей и копытами коней, сколько самой тяжестью недавнего прощания. Но теперь скорбь уступала место древнему обычаю — страве, воинской тризне, где память о вожде утверждали не плачем, а силой.
На плоском холме неподалеку от насыпи стояли длинные столы. За ними сидели соратники Аттилы, его родичи, старшие дружинники, воеводы. Перед ними — мясо, хлеб, чаши с  вином. Но ели мало: глаза всех были обращены к полю между холмом и курганом. Там, на открытом пространстве, уже начались скачки.
Лучшие всадники из отборной сотни Скотты мчались во весь опор, поднимая клубы пыли. На скаку они выпускали стрелы по мишеням — кожаным щитам, выставленным в ряд. Стрелы ложились одна за другой, в центр, почти без промаха. Затем, не сбавляя хода, воины выхватывали сабли и рубили головы условных врагов — чучела, насаженные на колья. Деревянные «черепа» летели в траву, рассеченные одним точным ударом.
Мастерство всадников вызывало глухой одобрительный гул. Это было достойно памяти человека, который сам когда-то так же летел по степи — стремительно, беспощадно, точно.
У одного из столов, чуть в стороне, стояли Онег и Скотта. Они не садились. С холма им был хорошо виден и вход в курган, уже ставший частью насыпи, и поле с мишенями, и лица людей за столами.
— Скотта, — негромко сказал Онег, наблюдая за очередным всадником, — что думаешь делать дальше с сотней? Вижу — отборные, хорошие воины. Строителей кургана и тех, кто закладывал вход, я уже не вижу.
Скотта не сразу ответил. Он следил за тем, как один из его людей на полном скаку развернулся и поразил мишень, не глядя, через плечо.
— Если ты кому-то из моей сотни не доверяешь — скажи прямо, — произнес он наконец. — Если не доверяешь всем, то я без них после ухода Аттилы жизни себе не вижу. Могу уйти с ними на мою родину — на белый остров Альбион. Заведут там семьи, которых у них пока нет. Вряд ли кто из них сюда вернется.
Онег перевел на него взгляд.
— Они отборные и проверенные в боях. Не надо никого никуда отправлять. Они нам здесь еще будут нужны. И ты тоже.
Скотта прищурился.
— Ты всем в моей сотне так доверяешь?
— Всем, — спокойно ответил Онег. — А тебе — тем более. Дело не в этом.
Скотта усмехнулся, покачал головой и бросил на Онега внимательный, испытующий взгляд.
— Хитрован. Недаром Атей столько лет держал тебя при себе и доверял больше, чем сыновьям.
Онег не улыбнулся.
— Мы были друзьями с ним с отроческих лет. — Он помолчал. — Однако нам до нашего Атея в этом деле еще далеко. Отказ от взятия двух столиц империи ромеев, когда они были у нас в кармане… Я так и не понял этого до конца.
Скотта задумался. Внизу раздался треск — еще одна «голова» слетела с кола.
— Может, хотел сохранить? — медленно произнес он. — Эдеко не раз говорил: «Мы же не тупые ромеи, разрушившие Коринф и Карфаген».
Онег кивнул, но в его взгляде оставалась тень сомнения.
Всадники тем временем выстроились в ряд и по сигналу Скотты сорвались с места все разом. Земля задрожала от копыт. Стрелы взвились в небо почти одновременно и ударили в щиты, словно одна стрела, выпущенная рукой великана.
За столами подняли чаши. Кто-то произнес имя Аттилы вслух, и его подхватили другие — без крика, но твердо.
Страва продолжалась. Воины ели, пили, смотрели на состязания, вспоминали походы и победы. Над степью стоял гул голосов и звон оружия. А над всем этим возвышался курган — молчаливый и величественный.
Под его насыпью покоился вождь. А над насыпью жила его слава — в умении его воинов, в их верности, в их решимости хранить созданную им державу.
И пока в степи гремели копыта и свистели стрелы, казалось, что Аттила по-прежнему среди них — в каждом точном выстреле, в каждом стремительном ударе, в каждом взгляде, устремленном вдаль.
Это о нём хронисты, историки и писатели тысячекратно упомянут в  летописях и книгах : Аттила всей Скифии единственный в мире правитель - Attila totius Scythiae solus in mundo regnator.

Глава 96
 
Ночь у Кургана Славы.
Апрель 453 года. Год Кричащего Петуха.

Ночь опустилась на степь безлунная и густая. Небо было черным, без единого проблеска, и только редкие звезды мерцали так слабо, будто и они сторонились свежей насыпи. Контур Кургана Славы едва угадывался в темноте — огромная тень среди других, более древних теней.
На плоском холме, где днем гремела страва, теперь стояла тишина. Сооруженная коновязь удерживала коней; некоторые из них паслись неподалеку, пощипывая траву, фыркая и переступая копытами. Часть всадников спала, завернувшись в плащи, другие тихо переговаривались вполголоса.
Трое бодрствовали. Двое — верхом, третий — у привязи. Одним из конных был Онег.
Он повернулся к десятнику, который нес дежурство рядом с ним.
— Я объеду курган, — тихо сказал Онег. — Ты остаешься здесь и ждешь меня.
Десятник нахмурился.
— Может, вдвоем? Как у нас принято на страже?
— Нет. В этот раз я один. Даже если что услышите — не двигаетесь с места. Ждёте меня. Если меня долго не будет — ждёте следующую смену от Скотты. Его сотня стоит лагерем у реки.
Десятник внимательно посмотрел на него и понимающе кивнул. Онег тронул поводья и растворился в темноте.
С противоположной стороны кургана, вдали от главного входа, земля была ровнее и казалась нетронутой. Онег подъехал к подножию, спешился и, ведя коня под уздцы, направился к одному, лишь ему известному месту.
Он опустился на колено и нащупал в траве скрытую ручку. Потянул. Дверь потайного выхода едва слышно подалась. Кто-то изнутри помог — тяжелая плита приоткрылась, и в темном проеме показалась фигура.
Это был Зверьган.
Он вышел первым — молча, с привычной осторожностью. Следом появился Анатрог, ведя на поводу боевого коня Атея. За конем медленно выкатилась погребальная повозка. К копытам коня были привязаны тряпки, чтобы заглушить стук о землю.
Ни слова не было произнесено.
Анатрог повел коня в степь — туда, где темнота становилась плотнее. Зверьган и Онег быстро и ловко замаскировали потайной выход, уложив дерн так, что даже опытный глаз не различил бы следа. Затем Зверьган кивнул Онегу — коротко, по-воински — и ушел вслед за Анатрогом.
Онег задержался на мгновение, всматриваясь в черную громаду кургана. Затем сел на коня и медленно направился за ними.
Он догнал их в степи, и какое-то время ехал рядом. Три человека и конь, тянущий повозку, двигались без огня, без звука, будто тени, покинувшие собственную могилу.
Потом Онег придержал коня.
— Дальше — без меня, — тихо произнес он.
Анатрог кивнул, не оборачиваясь. Зверьган лишь поднял руку в знак прощания.
Онег развернулся и по широкой дуге объехал курган, возвращаясь к холму.
Когда он подъехал к десятнику, тот шагнул ему навстречу.
— За курганом был какой-то шорох, — доложил он. — Но мы не сдвинулись с места, зная, что там ты. Согласно твоему распоряжению.
— Верно сделали, — ответил Онег. — Я уезжаю к притоку Непры — там меня ждут. Но теперь не вернусь. Ждите смену от Скотты.
Он помолчал и добавил уже тверже:
— Теперь, если услышите шум у кургана — проверять. Никто не должен даже приблизиться к нему. Скотте скажете: уехал в Сарум. Оборудуете лагерь. Сотня будет дежурить здесь весь следующий год. Старший — Скотта. Подчиняетесь только ему. Будете всем обеспечены. Навещать будем я или Сеслав.
Десятник снова кивнул — без вопросов. Онег развернул коня и, не оглядываясь, уехал в ночь.
В степи он вновь догнал Анатрога и Зверьгана. Теперь они шли медленнее, выбирая дорогу по едва различимым очертаниям земли. Повозка бесшумно катилась следом за конем.
Онег поравнялся с ними и больше не говорил. Они двигались рядом — трое старых спутников одного великого человека. Вскоре их силуэты растворились во тьме.
Степь приняла их так же, как приняла курган — без свидетелей и без следа.

Глава 97

Заветная пещера в скале над морем.
Май 453 года. Год Кричащего Петуха.

Ночь была глухой, но иной, чем в степи. Здесь, у моря, она дышала соленым ветром и тяжелым гулом прибоя. Волны с силой били в подножие скалы, и этот низкий, непрерывный рокот проникал вглубь камня, доходя до самой пещеры.
Внутри горели факелы. Их дрожащий свет выхватывал из темноты влажные стены, неровный свод и золотое сияние гроба, установленного у дальней стены. Золото не блестело — оно светилось мягко, словно хранило в себе отблеск прожитых лет.
Анатрог, тяжело дыша, поднимал  камень. Он вставлял его в проем, который закрывался изнутри, замуровывая вход навсегда. Руки его, некогда безупречно твердые в бою, теперь действовали медленно, но точно.
— Иди, посмотри, — сказал он, не оборачиваясь. — Какое место выбрал Онег. В скале над самым морем.
Зверьган подошел к окну, оставленному  для последнего закладного камня, и на мгновение задержался. Внизу, в темноте, вспенивались волны. Над водой висела черная громада неба.
— Мы в этой пещере уже были, — тихо произнес он. — Много лет назад. Здесь Атей и Аэтий клятву на крови давали.
Он провел ладонью по холодному камню стены, словно пытаясь нащупать следы давнего дня.
— Онег сказал, — продолжил Зверьган, — что это была просьба Вентила: похоронить его в Суроже и в этой пещере.
Анатрог вставил поседний камень на место. С усилием подогнал его, затем начал замазывать щель раствором, тщательно, чтобы ни один луч света не проник внутрь и ни один звук не вышел наружу.
— У Вентила в гробу два меча, — сказал он глухо. — Как он и просил. Один — наследственный, от отца. Второй — золотой, подаренный донскими аланами.
Факелы потрескивали. От их дыма под сводом клубился темный налет.
Зверьган подошел к гробу. Его широкая ладонь легла на золотую крышку.
— Мы тоже ляжем рядом с ним, — произнес он спокойно. — И положим наши мечи рядом.
Анатрог закончил замуровывать проем. Последний мазок раствора лег на камень, скрывая стык. Он отступил, оглядел работу.
— Пещера замурована, — сказал он. — Так что незаметно уснем рядом с телом Вентила. Наши души будут витать здесь, рядом с ним. И охранять его последнее пристанище.
Море глухо ударило о скалу, будто подтверждая его слова.
Они сняли мечи. Сталь тихо звякнула о камень. Положили их рядом с гробом — не как оружие, а как знак службы, завершенной до конца.
Факелы догорали. Свет становился слабее, тени — длиннее.
Двое старых воинов легли у стены, по обе стороны золотого гроба. Лица их были спокойны. Они не говорили больше ни слова.
Снаружи море продолжало свой вечный бег. Волны стирали следы на прибрежных камнях, ветер уносил звуки в ночь.
А внутри пещеры, в скале над морем, навсегда остались трое — вождь и его стражи. И только гул прибоя был им колыбельной в их последнем сне.

Глава 98
 
Заговор Петрония.
453 год.Год Кричащего Петуха.

Вечерняя Равенна тонула в сыром мареве лагун. Прилив. Вода медленно колыхалась неподалеку от дворцовых стен, отражая редкие огни. В одной из внутренних комнат императорского дворца было душно; тяжелые занавеси приглушали свет лампад, и тени на мозаичных стенах казались подвижными, как мысли тех, кто здесь собрался.
В комнате находились двое.
Сенатор Петроний Максим стоял у стола, опершись ладонями о полированную поверхность. Лицо его было напряжено, но глаза блестели — не скорбью, а расчетом. Напротив него, в полутьме, сидел доверенный евнух Ираклий — человек, чье положение при дворе позволяло слышать больше, чем дозволялось знать другим.
— Ты уже знаешь, что Аттила умер? — произнес Петроний вполголоса.
Ираклий чуть склонил голову.
— Знаю. И знаю, как и где он погиб. И кто этому способствовал.
На мгновение в комнате повисла тишина. Снаружи крикнула ночная птица.
— Теперь Флавий Аэтий не будет иметь поддержки сарматов, — медленно сказал Петроний. — Он уже не сможет так успешно воевать с варварами, используя варваров.
Ираклий прищурился.
— Я понимаю, к чему ты клонишь, Петроний.
Сенатор выпрямился и прошелся по комнате.
— Сегодня я получил важнейшее известие. Сарматы-унны потерпели поражение от готов в сражении на Саве, под Сирмием. Старший сын Аттилы погиб.
Ираклий тихо усмехнулся.
— Радость-то какая. Бич Божий и его потомок исчезают с нашей арены. — Он поднял взгляд. — Но теперь дорога к престолу для трижды консула Аэтия будет закрыта.
Петроний резко остановился.
— Нет. Пока не закрыта. У нашего консула есть тропинка к трону. Если император будет убит, он станет преемником — и свадьба состоится. Династия Анициев взойдет на престол.
Он приблизился к Ираклию.
— Нужно, чтобы император отложил свадьбу своей дочери Плакиды с сыном Аэтия — Гаудентием.
Ираклий задумался.
— Полагаю, Аэтий это тоже понимает. И не удивлюсь, если у него уже есть план.
Петроний коротко кивнул.
— Наверняка все давно готово. Он слишком умен и слишком терпелив. — Голос сенатора стал жестче. — Надо предупредить императора о грядущей беде. Только мы вдвоем можем это сделать.
Ираклий поднял брови.
— Но мне-то что с того? Я на трон не претендую.
Петроний усмехнулся — холодно, почти ласково.
— Если удастся убедить императора в покушении, ты станешь богатым человеком. Я об этом позабочусь. Между тобой и императором не будет маячить фигура Аэтия.
Он подошел ближе, понизив голос:
— Представь: благодарный император, устраненный соперник, и мы — те, кто открыл ему глаза.
Имя императора  Валентиниана  не было произнесено, оно витало в воздухе, как невидимый свидетель их разговора.
Ираклий долго молчал. За стенами дворца плескалась вода, и где-то вдали раздался глухой удар — будто весло о борт лодки.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Я подберу слова. Но если мы ошибемся…
— Мы не ошибемся, — перебил его Петроний. — Мы лишь направим страх в нужную сторону.
Лампа дрогнула, пламя вытянулось и снова успокоилось.
В этот вечер в Равенне не пролилась кровь, и не звенело оружие. Но в тишине одной дворцовой комнаты был сделан шаг к событиям, которые вскоре потрясут империю также сильно, как и  набеги варваров.

Глава 99
 
Гибель Аэтия.
21 сентября 454 года.Год Златорогого Тура.Равенна.

Вечер медленно опускался на лагуны. Вода вокруг города темнела, и в ее неподвижной глади отражались огни дворца. В приемной императора было светло и торжественно. Мозаичные стены сияли золотом, пурпурные занавеси тяжело спадали с карнизов, а на возвышении, в императорском кресле, восседал Валентиниан, тот,которого историки назовут Третьим.
У подножия трона стоял низкий столик со скамьей — предмет, предназначенный не для чести, а для унижения. Его ставили перед императором в тех случаях, когда хотели напомнить посетителю о его подчиненном положении.
Двери распахнулись.
Вошел трехкратный консул, патриций и главнокомандующий императорской армией — Флавий Аэтий. Высокий, сухощавый, с лицом, изрезанным временем и войнами, он шел спокойно, не склоняя головы.
— Ave, Dominus et deus! — произнес он твердо.
— Ave, — коротко ответил император.
Валентиниан сделал жест рукой, предлагая Аэтию сесть на скамью у столика. Жест был холоден и нарочит. Аэтий будто не заметил его и остался стоять.
В зале повисло напряжение.
— Я отправил тебе отчет о сборе налогов по Италии и Галлии, — сказал Аэтий ровным голосом.
— Я видел, — ответил император. — С таким сбором налогов мы не сможем содержать армию. А сарматские роксоланы тебе уже не помогут. Они проиграли сражение гепидам и готам под Сирмием. Аттилы нет. И его преемника  сына  тоже.
Аэтий едва заметно нахмурился.
— Роксоланы — это армия из Сарматии. Мы сотрудничаем с сарматами со времен императора Аврелия. Они еще сильны и не сказали своего последнего слова. — Он сделал шаг вперед. — Ты думаешь, с готами будет меньше проблем? Не лучше ли использовать роксолан-уннов как противовес готам — и западным, и восточным?
Император резко поднял руку, прерывая его.
— Дорога к императорскому престолу для тебя и твоего сына теперь не имеет поддержки. Она закрыта. Я отменил свадьбу твоего сына Гаудентия и моей дочери Плакиды.
В глазах Аэция мелькнула тень — не страха, а горечи.
— Я не собираюсь становиться императором, — произнес он.
Валентиниан наклонился вперед.
— Да. Пока жив я! — голос его задрожал от напряжения. — У тебя остался только один шанс стать императором — убить меня! И я получил доказательства твоего заговора против меня. Тебе не стать императором!
В тот же миг, почти не меняя выражения лица, Валентиниан выхватил заранее приготовленный меч, скрытый за троном, и с неожиданной яростью вонзил его в грудь Аэтию.
Удар был быстрым, неловким и страшным.
Аэтий пошатнулся. Кровь залила его одежду. Он упал на одно колено, потом на пол, но попытался подняться — словно и теперь, в смертельной ране, не желал склоняться.
Из-за занавеси метнулась фигура — евнух Ираклий. В руке его блеснул меч. Без колебаний он нанес второй удар, добивая поверженного полководца.
Тело Аэтия рухнуло на мраморный пол.
В зале стало тихо. Только тяжелое дыхание императора нарушало тишину. Кровь медленно растекалась по мозаике, смешиваясь с узорами камня.
Так пал человек, который долгие годы держал империю на весу своей волей и своим военным искусством — тот, кто когда-то удержал Аттилу от захвата Галлии и сдерживал несколько десятилетий варварские племена, сталкивая их друг с другом.
В этот вечер в Равенне погиб не только полководец. Империя лишилась своего последнего надежного щита.
 На протяжении 25 лет Флавий Аэтий удачно отбивал ограниченными силами набеги варваров на владения Западной Римской империи, выступая в роли не столько военачальника, сколько фактического руководителя империи при слабом императоре Валентиниане. Историки со временем дадут Флавию Аэтию прозвище — Последний Римлянин.

Глава 100
 
Бич Божий.
V век от Рождества Христова.

По степи во весь опор мчится римский всадник. Его плащ развевается за спиной, конь хрипит и выбрасывает клочья пыли. Лицо кавалериста  напряжено, он не оглядывается — но знает, кто за ним гонится.
 
Скиф-русколанин, легкий в седле, словно рожденный на коне, кентавр несется следом. Его движения  точны и спокойны и будто сама степь держит его в своих объятиях. В руке он сжимает длинный кнут — гибкий, живой, как змея.

Конец бича — тонкий, гибкий фол — способен развить скорость быстрее звука, и его хлопок подобен выстрелу. В руке мастера бич становится продолжением воли: им можно не только погонять коня, но и сдёрнуть всадника с седла, вырвать жизнь из стремительного бега.

Раздается свист и хлопок. Бич взметнулся высоко, описал дугу и, вытянувшись в стремительном броске, обвил шею римлянина.  Все произошло в одно мгновение — точно, безошибочно. Римлянин вскрикнул, попытался удержаться в седле, но мощный рывок назад лишил его равновесия. Тело его сорвалось с коня.

Он рухнул в пыль,а испуганный конь, освобожденный от всадника,пронесся дальше, теряя поводья. Скиф резко осадил своего скакуна. Пыль медленно оседала, и в этом мареве лежал поверженный воин Рима — некогда повелителя мира.

Степь вновь становится безмолвной. Лишь ветер колышет траву, да в ушах еще звенит недавний свист — как напоминание о силе, поднявшейся из просторов Сарматии. Сила эта ассоциировалась тогда, в пятом веке,  с именем  Аттилы, императора Великой Скифии.

Умозрительная плеть Аттилы и его конных армий,в представлении христиан пятого и последующих веков являлась орудием Гнева Божьего, которое призвано было  наказать ромеев-грешников, за совершение ими многочисленных грехов.

 По преданию, именно папа Лев, встречавшийся с Аттилой в 452-м году в Северной Италии, назвал его Flagellum Dei—Бич Божий.