День поражения

«Доброе утро, уважаемые радиослушатели! На улице светит солнце, девочки обрядились в мини, а природа так и шепчет нам на ушко. Ха-ха! Ну ладно, об этом в другой раз. Кстати, кто не знает, сегодня 9-е мая – День победы и я, ведущий диджей радиостанции Цунами, поздравляю всех ветеранов» …

Неприметный человек поморщился, обернувшись к стерео-центру, откуда взахлеб вещал ведущий радиоволны, затем снова посмотрел на себя в зеркало. Стоя в открытой настежь комнате ванны, он продолжал чистить щеткой зубы и внимательно прислушивался к музыкальной передаче, которая только что началась на Цунами.
«…и наконец по просьбе внуков семьи Вахитовых для дорогого дедушки – участника штурма славного города Будапешта, исполняется эта песня!»

Зазвучала патефонная музыка в стиле ретро, и знакомый до боли голос Шульженко пропел:
«О боях – пожарищах
О друзьях – товарищах» …
Хозяин квартиры услышал условленные позывные, не спеша прополоскал рот, еще раз посмотрел на свое отражение, решил, что однодневная щетина не очень сильно выделит его из толпы, вышел на кухню и нажал кнопку записи на стоящем на столе диктофоне.

Диджей упивался, продолжая гнать пургу, зачитывая новые просьбы радиослушателей, пересыпая их прибаутками, а слушавший его на кухне человек  непроизвольно удивился, что даже в столь знаменательный день у субъекта, говорящего в микрофон, не хватило ума сбавить темп, убрать из голоса развязные нотки и вообще делать хоть какие-то минимальные паузы, приличествующие моменту.
«Лупень» – подумал Неприметный человек. Диктофон продолжал беспристрастно записывать информацию.

«… и, наконец, по просьбе Жанны Крайновой для ее отца – участника Великой Отечественной войны всегда ваш Марк Бернес с песней «Темная ночь» …
Конечно, никакого ветерана Крайнова в контексте данной передачи не было и в помине. Просто отчаявшиеся люди, прошедшие все инстанции гнилой правоохранительной системы в поисках справедливости, наощупь, методом тыка выходили на удаленные от посторонних глаз позывные, которые им давали сведущие посредники.

Никаких прямых контактов, никакого пересечения.
В этот  воистину знаменательный день многие слушали песни военных лет, смотрели военный парад на Красной площади и по пространствам необъятной родины плыла никем не навязанная сверху и никем специально не согласованная сбоку  горькая ностальгия по былой Великой Победе, воспоминания о которой постепенно выдавливались из сознания победителей и их потомков посредством ненавязчивого промывания мозгов в виде книжных и киношных откровений благородных предателей, теледискуссионных посиделок от «независимых» экспертов, тотальной лжи через всемирную Интернет-паутину и некоей  тональности – тональности, которая присутствовала в поведении высшего света - всех тех, кто успел забраться в заветную элитную обойму, как тараканы в затхлую, заплесневелую щель.

Откинувшись на стуле перед светящимся монитором компьютера, убеленный сединами Литератор, еще раз упиваясь собственным талантом, лаконичностью и умением емко формулировать фразы, перечитал, любуясь, весь абзац и остался доволен.
«Главред в издательстве полный козел», – мысленно заключил он. Заказчики просили пафосный материал к знаменательной дате. Ну и Литератор постарался, выдал на-гора, как это он умел в молодости, на заре перестройки, когда еще…, ну да это не важно. А тут еще в местном отделении союза писателей его обделили горящей путевкой в санаторий. Он так хотел поехать туда с любовницей. И поэтому писалось как-то зло и легко. Даже возвышенно. Жена, подошедшая взглянуть через плечо, что делает муж, аж присвистнула, сказала:
- Ого! – И, отходя, едко заметила, – жесть, в таком виде у тебя статью непременно зарубят.

«Дура шпаклеванная. Как знал, накаркает», - рука Литератора сама собой потянулась к клавиатуре и вывела другой, уже утвержденный и пошедший в печать вариант. Лицо Литератора исказила гримаса отвращения, будто его заставили съесть кусок говна. 
Абзац выглядел так: «И сегодня, когда все мы отмечаем дорогой для нас всех День Победы, хочется сказать отдельное спасибо тем людям из самых властных структур, которые окружили наших дорогих ветеранов заботой, теплом и вниманием. Именно благодаря им участники Великой Отечественной войны обеспечиваются квартирами, машинами и получают значительную прибавку к пенсии».

Лучше бы не читал. Только настроение испортилось. Литератор перевел взгляд на телик, по которому транслировали Парад победы. Беззвучно шли войска, катилась гусеничная техника…. Создавалось ощущение некоей неправды, бутафории происходящего. Подумалось: «Прибавить звук? Да ну». Он решил поступить по-другому, включил FM-приемник, шла музыкальная передача на волне Цунами. Мысли текли вяло: «Надо бендикс на стартере поменять, тачка еле заводится, о господи, что же это за имечко такое – диджей Тролль? Ростом не вышел что ли, или член с обмылок? И почему именно иностранное слово? Можно же назваться по-русски, например, диджей Мазут, особенно если руки грязные, и ты их никогда не моешь. Фу ты». С быстро растущим раздражением хозяин солидно обставленного писательского кабинета продолжал слушать пустой треп ведущего музыкальной программы.   
«Ну ладно, хватит о грустном, давайте взбодримся. Сейчас вашему вниманию представляется однозначно лидирующая в нашем хит-параде хеви-металл композиция уфимской группы ВауДрайв с умопомрачительным названием Экстази! Слушаем все!»
Олег Михайлович Славин выключил радио, продолжая машинально чистить ножом картошку, потом глубоко задумался, пытаясь понять смысл слова ВауДрайв. Через некоторое время он пришел к выводу, что не осилит всех глубин титанической хеви-мысли, подвигнувшей молодых людей на такое название и забыл, о чем думал. Тем более, что его отвлек закипающий на газовой плите котелок с водой.
Это была такая ежегодная традиция: 9-го Мая ставить вместо кастрюли на огонь помятый солдатский котелок. В кипящую воду полетели разрезанные пополам белые картофелины.

Странно, его фронтовой друг – однополчанин обычно звонил в десять утра, а сейчас уже было пол-одиннадцатого. Славин подошел к тумбочке в прихожей, на которой стоял старый черный телефон, медленно, одну за другой набрал на крутящемся барабане семь нужных цифр и стал слушать протяжные гудки, по привычке считая до десятого гудка. Обычно, если никто не отвечал, он клал трубку на рычажок и потом, через некоторое время перезванивал. Сейчас ухо фронтовика отсчитало пятнадцать гудков, но никто не брал трубку.

- Непонятно, – вслух произнес Олег Михайлович. Он вернулся на кухню, сел возле стола и стал ждать, когда сварится картошка.

… Девушка ела жадно, торопясь, будто боялась, что ее остановят и отберут еду. На дне котелка оставалось еще две очищенных картофелины. Она на секунду замешкалась, посмотрела на офицера, который молча наблюдал за ней, увидела в его глазах немое поощрение и начала снова уплетать за обе щеки. Прикончив картошку, немка сказала:
- Данке, - вытерла руки о полы солдатской шинели, которую на нее накинул русский офицер. Хотела сказать еще: «Гитлер капут», - но почему-то вдруг передумала.

Между тем русский отвинтил крышку термоса, налил ароматного чая, деловито достал из кармана галифе кусок сахара, передал все это ей и в первый раз за все время их недолгого знакомства улыбнулся. Улыбка у него была ослепительной, на нее нельзя было не ответить. Магда Кирхен несмело растянула губы в улыбке, взяла из рук русского кружку с чаем, кусок сахара и заплакала. Она не могла остановиться, слезы текли по ее щекам, а руки были заняты. Офицер сначала растерялся, потом вытащил из кармана гимнастерки платок, начал вытирать ее слезинки, приговаривая что-то по-русски. По интонации можно было понять, что он ее успокаивал.

Полчаса назад офицер войсковой разведки капитан Славин заглянул в пустой амбар, стоявший позади брошенного немецкого фольварка. Ему почудилось, что оттуда раздается какой-то шум.

В штабе полка шла негласная проверка, спущенная командованием дивизии, которая началась после того, как на чердаке одного из домов, занимаемом войсковой частью был обнаружен труп изнасилованной женщины. Он лежал на перине за плоской кирпичной трубой, представляя собой ужасную картину. И хотя позже ребята из Смерша установили по наколке, вытатуированной подмышкой убитой, что она была из частей СС, та жестокость, с которой ее изнасиловали, поразила даже видавших виды мужчин.

Всем офицерам, которым доверяло командование, был отдан приказ: «Обращать самое пристальное внимание на подозрительное поведение своих подчиненных». Тем более, что после известных событий в Восточной Пруссии вышел соответствующий приказ Сталина о поведении советских войск на занятых территориях.
В темно-бурой черепичной крыше амбара зияла большая пробоина от неразорвавшейся бомбы. Бомба была немецкой, нашим саперам пришлось с ней серьезно повозиться, чтобы обезвредить. Лучи солнца через пробоину косо падали на земляной пол, покрытый желтой соломой. В дальнем углу строения стояли тюки сена. Славин сразу же почуял неладное, расстегнул кобуру, положил вспотевшую ладонь на холодную рукоять ТТ. Тихо. Только немецкий воробей, настойчиво-предупредительно чирикавший в проломе крыши, не обманывал войскового разведчика. Воробьи вообще никогда не врут.

На тюках с сеном отчаянно дрыгались оголенные женские ноги, а сверху, прижимая их, громоздились другие ноги в штанах защитного цвета и в новеньких щегольских сапогах из черной кожи.  У капитана еще в голове пронеслось: «Почему офицерские-то?» Но думать было некогда, как всегда сработал выработанный за четыре года рефлекс. Рукоять пистолета резко опустилась на чей-то потный затылок, тело насильника обмякло и отвалилось в сторону.  Из-под него на Славина с немым ужасом смотрели пронзительно синие девичьи глаза.

Пока девица приводила себя в порядок, капитан сноровисто связал мужчину по рукам и ногам, стянул с него сапоги и деловито засунул ему в рот одну из вонючих портянок. На все про все у Олега ушло меньше минуты. 
Как говорил его любимый майор-инструктор Фатых Фаридович Насибуллин на трехмесячных ускоренных офицерских курсах в городе Уфе во время изучения приемов рукопашного боя:
- Виремени на сантиминты и палитес с реалнм пративникм у вас нибудит ни щерта. Минша слов и булша дила.
Потом все младшие лейтенанты из их потока любили повторять именно с татарским акцентом эти слова.

Лежавший на земле связанный мужчина пошевелился, открыл глаза, увидел Славина и начал что-то яростно мычать через кляп. И без подсказок можно было догадаться, что он хочет объяснить свое нехорошее поведение.

Все что угодно ожидал услышать капитан: завиральную историю, оправдательную заготовку, даже желание договориться по-хорошему, но только стоило ему вынуть из мычащего рта портянку, как стены амбара сотряс поток отборного мата и угроз.
- Ты что, щенок! Думаешь, если подкрался сзади и ударил меня по голове, я у тебя в руках?! Это ты у меня в руках! Я с тебя в ближайшее время шкуру сдеру с живого! Ты у меня кровью харкать будешь и умолять застрелить! Быстро развязывай, капитан, твою мать!

 Связанный мужчина вдруг замолк, увидев, что на офицера не произвели совершенно никакого впечатления все его слова. Он попробовал встать и упал.
- Помоги мне встать и пошарь в нагрудном кармане, если до тебя еще не дошло! Немецкую шлюху он пожалел, щенок! Ну, давай, не бойся!
Славин шагнул к лежащему и вытащил из нагрудного кармана его кителя военный билет. Вот тут руки войскового разведчика вспотели повторно, а по спине побежали мурашки. Выходило, что перед ним лежал подполковник особого отдела дивизии Коптюк собственной персоной.

Коптюк сел на зад, поджав под себя ноги. Видно было по его торжествующей ухмылке, что он заметил, как изменился в лице капитан:
- Да ты, салага, не киксуй, - в голосе подполковника проскользнули миролюбиво-покровительственные нотки - я все понимаю. Тебе приказали, ты и рад стараться, звездочку на погоны зарабатывать. Да ты не ссыы, развязывай давай, считай, что на майора уже заработал. А хочешь, распишем эту фрау вместе. Она даже не сопротивлялась, когда я ее сюда заволок.

И тут до Славина дошло. Он вспомнил эту холеную розовую рожу. Вспомнил, как по доносу взяли лейтенанта Радзиловского, который в минуту пьяного откровения в блиндаже посетовал, что вышестоящее командование, не жалея солдат, бездумно губит их, требуя невыполнимых приказов.

Вспомнил, как увели Радзиловского, как его били ногами особисты и этот подполковник. Как потом в полуинвалидном состоянии отправили в штрафбат, и он погиб в первой же атаке.

В немом оцепенении девушка наблюдала, как молодой русский офицер  снова засунул кляп в рот ее насильника, затем подтащил его к перекладине, надел на его шею петлю из валяющихся в соломе вожжей, перекинул через стропила и резко подтянул связанное тело вверх, привязав конец вожжей к столбу.

До особиста Коптюка не сразу дошло, что сейчас произойдет. Только когда на его шею накинули петлю из вожжей, он догадался, начал резко извиваться и визжать. Через минуту грузное тело перестало биться в конвульсиях и замерло на вожжах.
У Славина не было другого выбора. Он понимал, что если развяжет этого гада, ему самому не жить. Даже если бы он отвел Коптюка в штаб и там все рассказал, кто мог дать гарантию, что слово капитана перевесит слово подполковника из особого отдела. Олег сидел рядом с девушкой и задумчиво курил папиросу. Потом он кормил ее, потом отвел в медсанбат, где она помогала ухаживать за ранеными.  А потом….
Ночью сгорел амбар вместе с тюками сена. Поджог совершили сослуживцы Славина, с которыми он не раз ходил в разведку через линию фронта и в которых ни секунды не сомневался.

Амбар горел красиво и долго ярким, красным пламенем. Дело о поджоге осталось под сукном. Не до того было. Все праздновали День Победы.
… Диджей Тролль на радио Цунами рассказал сальный анекдот, посмеялся вместе с радиослушателем, затем объявил новую композицию Айси Ди Си. Гнусавые голоса заверещали из далекой Австралии.

- Во дают в натуре! – Коренастый пузатый мужичок по фамилии Крайнов в шелковых трусах цвета беж, очень популярных в последний месяц в среде крутого гламура, стоял перед женским трюмо и обильно брызгался на себя туалетной водой. Из роскошной двуспальной кровати приподнялась помятая голова голой девицы. Голова произнесла капризными, надутыми губками:
- Котик, не переборщи, этот парфюм и так достаточно резок.
- Че ты в этом понимаешь, зайка, – Крайнов самодовольно улыбался, растирая гладко выбритые щеки, – куда сегодня зависнем? За город или внутри? Че молчишь, Викусик?!
- Я думаю. И не называй меня Викусиком, я этого не люблю. Я Виктория Барская, или, в крайнем случае, Вика.
«Вика, в подворотне отсоси-ка», – пронеслось с легким раздражением в голове у Крайнова. «Какая ты, на хрен, Барская, я тебя чуть ли не с панели взял».
Но вслух он произнес:
- Ну давай, подымайсь, Вик. Кинем кости в кабак, жрать охота.
«Козел, ему только жрать и трахаться», – мысленно отреагировала девица, но вслух произнесла совсем другое:
-тЩас за городом все точки закрыты на обслуживание этих, ну которые воевали, а в городе ваще голяк, ни одного приличного заведения.
Они еще поспорили об ассортименте в «А-кафе», перебрали косточки еще нескольким кабакам, наконец остановили свой выбор на новом продвинутом баре «Омары от Хаяма».

Попутно Крайнов дал ЦУ своему бухгалтеру по задолженностям перед бюджетниками, отзвонился на «нефтянку» и вставил, не стесняясь в выражениях, адвокату, который, как ему показалось, слишком мягко вел себя в деле с противной стороной. Подумаешь, несовершеннолетнюю пустили по кругу в сауне. Ее туда никто насильно не звал, сама с подругой приперлась.

Затем парочка, не спеша, одевшись, вышла из роскошных трехкомнатных апартаментов в свет. Причем пока Вика закрывала дверь на ключ, у Крайнова уже в который раз разыгралось сильное ощущение, что он тратит на эту шалаву слишком много средств. В последнее время жаба душила основательно и все чаще.

… В квартире Славина зазвонил телефон. Хозяин поднял трубку.

- Олег Михайлович?

- Да, это я. С кем имею честь разговаривать?

- Вы, наверное, меня не узнали, Это Роза Сибаева. – Голос у женщины сбился.

- А, Розочка! Я тебя действительно не узнал, у тебя голос чуть изменился. Поздравляю тебя с праздником!

- И Вас также…

- Как там Давлетбай? Передашь ему трубочку? А то я уже начал волноваться, он же мне обычно в десять утра звонил. Сам вам отзвонился в одиннадцать, только никто трубку не брал…

- Да, я выходила из дома. Мои-то все уехали в Старо-Халилово, потом вернулась, смотрю, Ваш номер на определителе высветился. Олег Михайлович, Вы разве ничего не знаете?

- О чем ты, Роза?

- Папы четвертого мая не стало.

Славин медленно осел на стул:
- Что?

Роза на том конце провода заплакала:
- Вы же знаете, папа стоял в очереди на улучшение жилищных условий, это ему по закону было положено. Его номер в очереди был двенадцатым, а исполком Советского района перевел его в списке инвалидов ВОВ под номер 274. Отца это доконало. Ведь он с 18 февраля 1981 года встал на учет по получению жилья. Пятнадцать лет ждал. 
Дочь еще продолжала, всхлипывая, говорить про то, как отцу было трудно передвигаться по и без того тесной квартире, где они с мужем и детьми ютились всемером, про то, как он все время чувствовал себя виноватым перед внуками, как она – Роза злилась из-за этого и ругала отца, говоря, что он тут ни причем, это все проклятая власть…, а Олег Михайлович вспоминал крепко сбитого башкирского паренька, с которым  он познакомился в военкомате, куда в первый день войны пришло столько добровольцев, чтобы записаться на фронт.

Он вспоминал, как они с Давлетбаем, вцепившись зубами в землю, оборонялись на узкой полоске Сталинградского правобережья Волги, как клялись друг другу, что ни за что на свете не погибнут в этом кромешном аду, как брали штурмом Берлин и радовались, точно дети, своей Великой Победе и окончанию войны.
- Как это случилось? – У Славина стало сухо в горле.

Роза секунду помедлила:
- Утром я не нашла его на обычном месте в кресле возле окна, заглянула в кладовку, а он там висит. Мне дурно стало, муж потом откачивал. Знаете что, Олег Михайлович, я больше не могу об этом. Мне тяжело. Если захотите узнать подробности, запишите телефон независимого редактора газеты «Вместе». Он опубликовал всю информацию по отцу в своей газете. Его фамилия Шмаков. Она продиктовала номер телефона и повесила трубку. Славин тут же позвонил по указанному адресу, объяснил редактору причину своего звонка и договорился о встрече.

В городе праздновали Победу. На фасадах домов висели красочные транспаранты с поздравлениями, по зеленым   парковым аллеям фланировали толпы веселых горожан: взрослые, дети, молодые парни и девушки, крики, шум, смех.

- Мама, купи мне мороженого.  Папа, я хочу прокатиться на пони.  Ваша девочка стоит за моей в этот аттракцион, не лезьте без очереди! Милая, гляди какая карусель, пошли, прокатимся.

На эстрадной площадке массовики-затейники проводят конкурс среди собравшихся зрителей на лучшее знание исторических событий времен второй мировой войны. Из динамика на столбе льется музыка военных лет и голос диктора, старающийся походить на Левитана, декламирует: «Мы гордимся нашими ветеранами, мы любим наших ветеранов, мы заботимся о наших ветеранах» …

Двое мужчин сидели на кухне трехкомнатной квартиры. Хозяин молча налил гостю и себе по пятьдесят грамм водки, и они выпили, не чокаясь.

- Я сделал все, что мог, опубликовал письмо ветерана, написал статью по материалам, которые передала мне его дочь, и готов был отслеживать дальнейшие события со своим адвокатом. Но видите, как все обернулось.

- Да, я понимаю, Вы сделали, что могли. Уже за это спасибо огромное. – Славин, надев очки, читал в газете открытое письмо своего однополчанина. Когда он дошел до постскриптума, пришлось сжать зубы, так ему стало нехорошо. Строчки прыгали одна на другую.

«Скорбное сообщение. Номер газеты с этим материалом находился в наборе, когда к нам пришло прискорбное известие: инвалид, ветеран Великой Отечественной войны, защитник Сталинграда, башкир Давлетбай Курбанов не выдержал «пыток», устроенных ему существующей исполнительной властью, и 4 мая, накануне светлого праздника Победы, повесился».

Вернувшись домой, Славин прошел, не снимая обуви, в комнату, открыл шкаф, достал из него длинный брезентовый сверток, сел на диван, расчехлил ружье и начал не спеша чистить двустволку.  Газета, подаренная редактором, лежала рядом на столе.  По телевизору пел Кобзон.

На квартире работника ФСБ сидели родители изнасилованной девушки. Жена ФСБшника принесла с кухни поднос с кофейником, миниатюрными чашечками и пачкой печенье. На ее лице отражались два противоречивых чувства: сочувствие к друзьям и тревога за мужа.

Муж молча слушал сбивчивый рассказ друга, мелкими глотками отпивая кофе. Это был его любимый кофе «моккона».

Жена друга беспрестанно утирала носовым платком слезы. Ситуация прояснялась все четче и зримее. ФСБшник встал, подошел к окну и увидел во дворе на детской площадке беззаботно играющих малышей. За спиной, сбивчиво нарастая, раздались возгласы негодования и возмущения:
- Как же так?! Что же делать?! Значит, все останется безнаказанным?! Мы это так не оставим!

Жена ФСБшника, до этого молчавшая, вдруг произнесла:
- Воздух сотрясать бесполезно. Недавно я попала в историю. Шла от подруги домой со дня рождения. Естественно, мы там выпивали. На светофоре дорогу преградил «уазик». Менты без слов запихнули меня в машину и увезли в Ленинский «трезвяк».

- Дина! – ФСБшник, обернувшись, поморщился.

Дина, не смущаясь, продолжила:
- Там меня раздели догола, все отобрали, не дали позвонить, а когда я начала возмущаться, огрели по спине дубинкой. Я там сутки на шконке провалялась.

 Друзья молча слушали подругу.

- Что же вы нам ничего не сказали?!

Дина вздохнула:
- Когда все выяснилось, мне, конечно, вернули и шубу, и часы, и кольца. Даже извинились. На улице у меня началась истерика. Я кричала на мужа. А он мне ответил: «Ничего не докажешь, нет свидетелей, пошли домой». У вас есть свидетели?

Друзья переглянулись. Отец изнасилованной девочки достал из внутреннего кармана пиджака сложенный пополам листок:
- Вот, это медицинское заключение. Экспертизой установлено, что моя дочь изнасилована, причем еще и в извращенной форме. Я с трудом добился от них этой бумажки.

ФСБшник резко отошел от окна, сел в кресло:
- Хорошо. Если ваша шестнадцатилетняя дочь выдержит судебные слушания и разбирательства, на которых противная сторона будет доказывать, что она сама соблазнила Крайнова, его шофера-охранника и менеджера его же фирмы, если она выдержит оскорбления в свой адрес со стороны родственников ответчиков, которые будут ее обзывать шлюхой, проституткой и так далее, я готов вам оказать всяческое содействие. Но учтите, толку от меня будет мало. Доказательной базы нет. Я уже разговаривал с вашим адвокатом. Подружку вашей дочери запугали так, что она идет в глухой отказ.

Отец потерпевшей вскочил:
- Ты считаешь, что…?! – и медленно осел на место. На его лице одновременно отразились стыд, растерянность и вина перед дочерью и женой. Жена, закрыв лицо ладонями, просто молча плакала.

- Уведи ее на кухню и дай капель.

ФСБшник посмотрел, как Дина уводит на кухню подругу, затем взял под локоть друга:
– Давай-ка выйдем на балкон, там потолкуем.

Двое мужчин вышли на лоджию, молча закурили.  На той стороне улицы со стены соседнего дома за зазеленевшими деревьями свисал ярко кумачовый плакат с надписью «Мы победили!».

Друг тяжело вздохнул:
- И ты не разобрался за жену?

ФСБшник:
- Ну почему же. Одного мента сняли с работы, двоим другим объявили порицание. Знакомый независимый журналист опубликовал в газете репортаж.

- И что?

- И ничего. В стране узаконенный бардак. Бардак этот выгоден определенной группе лиц. Фамилии этих лиц известны.

- И ничего нельзя сделать?

- Ну почему же. Кое-что и мы можем сделать. Я сейчас дам тебе один телефон. Записывать нельзя, запоминай так. Там уже ждут твоего звонка. Я вкратце обрисовал картину. Ты позвонишь одному человечку, тот другому, а другой передаст информацию третьему, возможно по интернету.  Вопросы есть?
Вопросов не было. Мужчины затушили окурки в полулитровой банке и вернулись в комнату.

В кабаке «Омары от Хаяма» веселилась только солидная публика. Столики заказывались заранее с бронью и дисконтной скидкой для постоянных клиентов.  Длинная очередь у входа застыла в безнадежном ожидании. Новый модный ресторан в последнее время слыл престижным местом времяпровождения. В затемненном углу зала лицом к выходу и поближе к черному входу сидел Неприметный человек, внимательно изучавший собравшуюся публику, хотя лицо его было обращено к раскрытому меню. 
Пока прилизанный официант в восточных парчовых шароварах ловко расставлял по столу заказанные блюда, Неприметный человек увидел лицо у барной стойки, показавшееся ему знакомым. Зрительная память никогда не подводила. Он ловко сфотографировал фигуранта мобильником, вставил его сбоку в гнездо портативного ноутбука, раскрытого на столе, подождал, пока халдей уберется со своим подносом и стал наблюдать. Ну, конечно! Под фотографией, высветившейся на экране, пополз совершенно сухой, казенный текст, который и следовало ожидать.

Буковки складывались в слова, слова в предложения, а те в свою очередь в бурную биографию матерого рецидивиста Зимина.

«Зимин по кличке «Зима» проходил по уважаемым воровским статьям. А вот по «мокрухе» был три раза под следствием, но (ах какая жалость, гражданин начальник) все время за недостатком улик, отпускался из ИВС. Это интересно. Ты-то мне и нужен. Значит, говоришь, любишь риск и парень ты фартовый».

Пока эти мысли проносились в голове Неприметного человека, указательный палец автоматически отработал компьютерную команду «удалить файл».

Лицо Зимина и его подвиги исчезли с экрана, ну а в зале он сидел и веселился, подмигивал проходящим мимо дамам, заигрывал с барменшей. Только глаза у него были злые. Зима любил прошвырнуться по культурным местам. На выставку там сходить, в галерею. Мог запросто поддержать разговор с каким-нибудь очкариком-искусствоведом. Язык-то, как говорится, был подвешен и еще тот. Не зря блатные на зонах всегда приглашали его тереть при спорных вопросах. Но сегодня ему не повезло. Сходил в филармонию. Там пела какая-то напомаженная дура, толстая, как афишная тумба. Такую фигуру, что называется, за пюпитром не спрячешь. Да и не в его она была вкусе. Внимание рецидивиста привлекло колье, обвивавшее шею и ниспадавшее на вздымающуюся грудь певицы.

Он предельно вежливо попросил у сидевшей рядом старушенции театральный бинокль. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять – колье настоящее.  Сердце забилось чуть сильнее.

- Колян, не парься, делов-то.  – У Зимы сразу поднялось настроение.
Минуту назад, когда начался концерт, он даже заскучал. Плевать ему хотелось на Чио-чио-сан. Публика была ниже среднего, значит лопатники намечались худые - прехудые. Кому охота на нарах коптить за пустячок. А тут! В голове быстро созрел план – в антракте быстро сгонять в вестибюль, купить цветы и когда публика отхлынет со своими восторгами, пройти за кулисы. Дальше все решали секунды и профессиональный навык: улучить момент, когда дама одна, дать по репе до отключки, снять колье и быстро удалиться, не привлекая к себе внимания. Но все сорвалось из-за проклятого охранника, который не пропустил Зимина в гримуборную актрисы.  Выйдя из филармонии, Зима запустил букет куда подальше, хотелось зарезать охранника. Да что толку, колье-то уплыло. Тут еще эта долбаная радиостанция Цунами. Уже в своем двухсотом «мерине» он поймал волну и, решив отвести душу, позвонил по трубе на радиостанцию. На его звонок ответил сам ведущий, диджей Тролль, шел час «По вашим заявкам».  Ну, попросил его исполнить «По долинам и по взгорьям». Отец очень любил эту песню.

В ответ диджей Тролль расхохотался в трубу, сказал, что эта песня пахнет нафталином и обозвал Зиму старичком.

- Эй, старичок, еще какие будут пожелания, песен много, я исполню.

Зима сначала оторопел, потом убрал всю притворную вежливость из голоса и сказал, что он сейчас подъедет к офису и потолкует с таким храбрым, но хамоватым ведущим.
- Слышь меня, ты, овца, никуда не уходи, я мигом, вы же на Менделеева арендуете помещение. Верно?

Наглый голос Тролля тут же пропал из эфира, а пустоту заполнила какая-то фоновая музыка. Коллеги с радиостанции тут же заперли диджея в дальнем чулане и наблюдали через щелки оконных жалюзи, как к их офису подкатил «мерс» с заляпанными номерами. Из него вышел коренастый мужчина, попинал входную дверь, помочился на нее, затем, отойдя, кинул в одно их окон куском поднятого с асфальта кирпича и, не спеша сев в машину, укатил. После этого инцидента диджей Тролль два месяца не будет появляться в эфире. Но это потом. А сейчас Зима сидел в кабаке и приценивался к народу.

Неприметный человек тут же заметил, что урка несколько раз скользнул глазами по большому перстню, надетому на безымянный палец Крайнова. Пока что все складывалось удачно. Клиент, заказанный приличными людьми, сидел совсем рядом, спиной к нему и лицом к своей силиконовой девице, рассказывал гнусные анекдоты, размахивая руками и оттопыривая пальцы. Такой большой болт с брюликом сразу бросался в глаза. Девица деланно похохатывала, медленно ковыряя вилкой в тарелке, уплетала спаржу с ветчиной.

Тапер с лабухом поднялись на возвышение. Тощая солистка в джинсовых шортах, больше напоминающих обтягивающие бикини, на скверном итальянском запела песню из репертуара Эроса Рамацотти. Пары поплыли в медленном танце.
Вот сволочи. Ни одного ветерана в кабаке в День Победы, одни барыги с урками и праздно-прожигающая молодежь – атмосфера тупого самодовольства, висящая в зале все больше раздражала Неприметного человека. Он оставил свою «десятку» за квартал от кабака. И здесь в зале старался не светиться. Крайнов даже обернулся к нему и спросил, усмехаясь:
- Че, ботаник, диссертацию заканчиваешь? – Потом долго хохотал вместе с подружкой своей шутке.

Пришлось ответить ему с заискивающим примирением:
- Да, приходится использовать каждую свободную минуту.
Но объект уже не слушал его. Он оживленно переговаривался по телефону, стараясь перекричать музыку. 
 
Нужно было убрать из себя раздражение и сосредоточиться на холодном расчете. Неприметный человек спокойно потер пальцами виски, замер, посылая первый импульс Зимину. Зима в этот момент взбалтывал в бокале очередной коктейль. Вдруг он отставил коктейль на стойку, склонил голову под таким углом, чтобы ему за спиной барменши было удобно видеть в зеркале отражение танцующего Крайнова.

«Вот и славно, вот и хорошо», – мысленно подгонял Зимина Неприметный человек, – «Посмотри, какой камушек в перстне, как он сверкает».

Впервые Неприметный человек обнаружил в себе особый дар еще в детстве. В пионерлагере ночью в их палату через окно залетела шаровая молния. Мальчик почувствовал ее присутствие, открыл глаза, увидел огненный шар, зависший над потолком, сказал мысленно: «Уходи!» – и проводил взглядом   удаляющуюся из помещения молнию. В следующий момент раздался оглушительный хлопок, и на площадке перед столовой повалило железный флагшток с обгоревшим флагом.  В ту ночь пионерлагерь гудел, как растревоженный улей.

Крайнов устал танцевать и сел за столик. Он отправил в рот большой ломтик семги.
В тот же момент за аркой дореволюционного дома, в котором располагался ресторан «Омары от Хаяма», на втором этаже однокомнатной квартиры, окнами выходящей во дворик с помойкой посередине, ветеран войны Олег Михайлович Славин осушил рюмку водки за безвременно погибшего однополчанина и закусил вареной картофелиной, предварительно обмакнув ее в  постное масло.

Через кабацкое окно сквозь щель в шторах двое беспризорных подростков, мальчик и девочка лет восьми, наблюдали, как Крайнов надкусил фейхоа, сплюнув кожуру на стол, запил бокалом красного вина и начал пороть телячью вырезку.
Славин у себя дома поддел вилочкой кильку из банки, положил ее на кусок бородинского хлеба, осторожно поднес ко рту, стараясь не капнуть маслом на скатерть. Дети смотрели, как упитанный дядя с красивой тетей едят и едят, едят и едят.  Крайнов увидел детей за окном, показал им средний палец. Дети ушли. Крайнов начал хохотать вместе с подружкой. Девица возмущенно заломила брови:
- Тоже мне супер-кабак, бомжатник развели с попрошайками.

Крайнов кивнул башкой:
- Точно, Викусик! Никакой культуры и, понимашь, эстетики.

Мальчик сказал девочке:
- Айда через арку к помойке, туда остатки из ресторана вываливают.

Дети обогнули ресторан и через арку вошли во двор.

Крайнов из горлышка махом высосал бутылку пятигорской минералки – печенку нужно было беречь и очищать.

Славин надкусил кусочек сахара и пригубил из старой оловянной кружки крепкого чаю. Он вдруг остро и зримо представил себе Магду, ее ласковые руки, благодарность и нежность в синих глазах. В ту ночь они были очень близки.
 
Русский капитан написал ей свой уфимский адрес, поклявшись никогда ее не бросать. А на следующее утро без предупреждений их часть погрузили в вагоны и погнали из Германии мимо Москвы на Дальний восток в гости к японцам.

Они успели сфотографироваться у полкового фотографа. Сейчас эта фотография лежала перед Славиным на столе. Молодые, красивые, они стояли в обнимку у разрушенной стены дома. У Магды глаза лучились от счастья.

Славин закурил «Приму» и подошел к окну. Двое детей прошмыгнули к помойке, открыли крышку бака и начали в нем рыться. Он и раньше видел этих детей возле помойки. Совсем, как тогда в разрушенном, но непобежденном Союзе и в Германии. Один раз Славин даже спустился из квартиры и дал детям полбуханки хлеба. Девочка с мальчиком поблагодарили и ушли. А сейчас в вечерних сумерках они рылись в помойке.

Симпатичная женщина лет шестидесяти с интересом наблюдала за надвигающимся из окна купе вокзалом и надписью поверх крыши: «Уфа». В вечерних сумерках мелькали носильщики, отъезжающие пассажиры с багажом, ищущие лица встречающих. Литератор увидел Элизу в окне лязгнувшего и остановившегося вагона. Его просили встретить эту немку друзья-писатели из Берлина. Он помог даме спуститься по ступенькам на перрон, галантно поцеловал ей руку, попытался вспомнить несколько немецких междометий из университетского курса, но в башке почему-то вертелось только дурацкое «Гутен абен».

Элиза со смехом остановила мужчину:
- Не трудитесь, я хорошо говорю по-русски.
Ее мягкий акцент и уверенное поведение придавали ей необычайный шарм.

Литератор растерянно развел руками:
- Ну дак, что же? Поедем сразу к нам, или… Жена ждет, отдохнете с дороги, а завтра…

- Нет, нет. Сначала, если Вам не трудно, отвезите меня по этому адресу. Очень прошу Вас.
Литератор покорно подвел женщину к своей 6-ой Ауди, усадил ее на заднее сиденье, положил поклажу в багажник и красиво вырулил со стоянки. Ему хотелось поддержать светский разговор с красивой дамой. После стандартных фраз о погоде и самочувствии гостьи как-то сам собой возник вопрос о цели визита.

Элиза ответила сухо:
- Это частный визит.

- Ух ты, какая штучка из Германии, – слегка раздражаясь, подумал Литератор.

- А Вы знаете, Вы приехали к нам в очень знаменательный день – День Победы, – на его лице застыла самодовольная улыбка.

- Да, я в курсе. Это день победы ваших мужчин над нашими. Мы – женщины не имеем к этому никакого отношения.

- Ну, разумеется, я просто хотел сказать, что наши танки оказались лучше ваших хваленых «тигров».

- Тогда почему Вы, господин писатель, будучи победителем, ездите на наших немецких автомобилях? На автомобилях побежденных.

- Сдаюсь, – Литератор, притормозив на светофоре, шутливо поднял руки.

Дальше ехали молча. Каждый думал о своем.

Элиза с интересом смотрела на огромный город, спокойно гуляющих в позднее время людей. Ей не терпелось увидеть или узнать что-либо о человеке, о котором так много рассказывала ее мать. Именно он спас Магду в тот страшный для всех немцев день поражения. И именно благодаря ему, по просьбе матери, дочь выучила русский язык.

 Мать лежала при смерти в пансионате для пенсионеров. Здесь очень хорошо ухаживали за пожилыми немцами: отдельная комната, отдельная кухня и ванная, отдельный туалет, предупредительный обслуживающий персонал. Да и Элиза почти каждый день с внучкой навещали ее. Она взяла слово с дочери, что та непременно найдет своего русского отца. Несколько раз Магда Кирхен пыталась связаться с ним по адресу, оставленному Олегом. Он был написан чернильным карандашом на папиросной пачке «Казбека». Но ведь она жила в Западном Берлине, и вся ее почта пропадала бесследно. Она ни в чем не винила своего капитана. Понимала, что что-то случилось, и все годы любила его и жила только надеждой. Прощаться с бабушкой пришли также муж Элизы Эрик и внучка Сандра. Все знали ее печальную, светлую историю. Через неделю Магда умерла.

В кабаке «Омары от Хаяма» публика веселилась на полную катушку. Вика, открыв рот, с любопытством, смешанным с отвращением, наблюдала, как ее папик большими глотками приканчивает третий фужер свежеотжатого сока.

- Ты че, котик? Не лопнешь от такого количества жидкости?
- Фу, сам не пойму, че со мной. Шланги горят. – Крайнов, морщась, разглядывал пустое дно фужера, другой рукой держась за грудь. Его резко одолевала жажда.
«Сейчас ты встанешь и сходишь освежиться в туалет», – послал очередную команду Неприметный человек, краем глаза наблюдая за реакцией Зимина. Зима сидел наготове, оживленно обсуждая с барменшей виды на отдых где-нибудь в Средиземноморье. 

Крайнов встал, резко качнулся, зал поплыл перед глазами:
- Пойду, отолью. – И пошел в сторону туалета, который находился рядом с черным ходом.

Вика перевела взгляд на мужчину, сидящего в одиночестве в углу:
- Эй, над чем работаем? – Она встала, подошла к Неприметному человеку и нависла над ним, – пошли, потанцуем.

Это было очень кстати. Пусть хиленькое, но алиби. Врезавшись в толпу на танцполе, девица прижалась к мужчине своим сильным телом и положила ему голову на плечо. Почему-то от близости женщины не стало лучше. В такие моменты всегда ощущалось полное опустошение. Чужая баба, чужие руки, чужие лица.

Напротив ресторана раньше работал кинотеатр «Салават». В детстве он с друзьями с удовольствием ходил туда. Море было по колено. На черно-белом экране показывали «Мост Ватерлоо». Бесподобная Вивьен Ли умоляла о чем-то неприступного мужчину. И плакала. И он тоже плакал. (Мимо быстро прошел Зима).  И не стыдился своих слез.
Крайнов не попал в туалет. Толчок был занят. Чертыхнувшись, он прошел через черный ход во двор и увидев помойку, устремился к ней. Возле помойки копошились дети.

- А ну кыш отсюда! – Крайнов посмотрел вслед убегающим детям, шагнул к баку, пытаясь расстегнуть заедающую ширинку. В этот момент светящееся окно на втором этаже за помойкой резко открылось. На фоне желтого проема появился силуэт человека.

- Немедленно отойдите от бака, здесь питаются беспризорники, – Славин в упор смотрел на подвыпившего субъекта, пытаясь разглядеть его лицо.

- Чего, чего?! – прорычал Крайнов, пришедший в бешенство, какой-то старый хрыч ему будет указывать, – слышь, ты, заглохни, пока я тебя не урыл, - он все никак не мог открыть ширинку.

Вдруг в руках человека в окне появилось ружье:
- Я тебе в последний раз говорю, дрянь ты эдакая, отойди от бака. Начнешь мочиться, выстрелю!

Олег Михайлович ощутил холод приклада и, как тогда на войне – необычайную ясность и легкость. Вот - враг, надо стрелять.

- Ты че, старпер, берега попутал?! – Оторопевший бизнесмен Крайнов не на шутку встревожился. Он знал, чего можно ждать от этих пенсионеров, – слышь, ты, опусти ствол …

Последние слова застряли в горле потому, что подошедший сзади Зимин быстро ударил его в живот, в пах и в горло отточенной финкой. Так же быстро сдернул с пальца раненного перстень, увидел в проеме окна Славина с ружьем и произнес со значением:
- С Днем Победы, папаша, наша взяла.

Славин молча кивнул урке, и тот растворился в темноте.
Согнувшийся пополам Крайнов захлебнулся от собственной крови, хлынувшей горлом, и за секунду до смерти ощутил дикую боль между ног и в животе. Грузное тело медленно упало головой в бак и так и осталось ногами на земле.
 День Победы подходил к концу. Настенное радио пробило полночь. Славин сидел на диване, держа в руках фотографию с любимой. Он выполнил свое обещание – никогда не бросать Магду. Да он и никогда не бросал ее. И ни с кем не встречался, так, жил бобылем, а случайные знакомства не в счет.  Его совершенно не интересовало, что происходит там на улице. Во дворе собралась толпа любопытных зевак. Не каждый день увидишь зарезанного человека. Возле трупа возились криминалисты, милиционеры опрашивали случайных прохожих, искали свидетелей. Заходили и к Славину, но он ничего им не сказал.

Неприметный человек успел попрощаться с подружкой Крайнова, вышел при ней на крыльцо ресторана, закурил, махнул рукой и спокойно пошел от угла Коммунистической и Социалистической, которую теперь переименовали именем поэта к своей машине. Сейчас у черного входа раздастся истерический визг, все из любопытства выскочат в прилегающий двор и начнут охать и ахать. Кто-то позвонит в милицию, но свидетелей не будет. У этого дела не будет свидетелей.
В квартире на втором этаже раздался звонок. Славин распахнул дверь и готовая сорваться с уст фраза: «Ну, сколько можно, я уже вам говорил, что ничего не видел!» – застряла в горле.
 
На пороге, в тусклом свете сорокаваттной лампочки, свисавшей над лестничной площадкой, стояла Магда, очень моложавая и красивая.

Она застенчиво улыбнулась, протянула помятую пачку папирос «Казбек» с адресом, написанным от руки на обратной стороне, и спросила:
- Вы Олег Михайлович?

Славин подтвердил:
- Да.

Взял из рук женщины пачку, узнал свой почерк и … на его лице застыл немой вопрос.

Женщина шагнула в ярко освещенную прихожую:
- Я Элиза, дочь Магды. Мама всю жизнь любила только Вас и ждала до последней минуты. Папа… - голос Элизы сорвался.

Олег Михайлович притянул к себе дочь и крепко ее обнял.

Стоявший на лестничной площадке Литератор, оказавшийся невольным свидетелем всей сцены, затаил дыхание, молча откланялся и почел за благо тихо и быстро удалиться. Пока он шел до своей машины, припаркованной возле ресторана на улице, его съедало жуткое профессиональное любопытство. Литератор вдруг понял, что его совершенно не интересует этот труп возле помойки, о которых он много писал в криминальной хронике и набил на этом деле руку, а интересует история живого пожилого человека, к которому из Германии приехала красивая женщина и с любовью называет его отцом.