Стишок

Посвящаю своему папе.

1

Сынишка родился в самом начале октября, ночью, в пасмурную, но приятную погоду. Отец так ждал новостей о рождении сына, что не мог найти себе места – он метался из угла в угол, то сидел, то стоял, то лежал, а когда поехал в роддом, то чуть было не упал в обморок от волнения. Навязчивые мысли бесконечным потоком вливались в сознание, не давая отцу успокоиться. К большому счастью, сынишка родился здоровым и крепким. Акушерки уверяли мать и отца, что их богатырь сначала даже плакать не хотел, а всё смотрел по сторонам, щурив правый глазик, будто изучал округу, в которой он очутился.

Когда выписали мать, она, стоя на первом этаже роддома в окружении радостных родственников, вся сияла от счастья и протянула отцу маленький, едва шевелящийся свёрток. В нём и был укутан сынишка. И когда отец держал своего ребёнка дрожащими руками, то сказал своей жене:

– Милая, он шевелится!

Эти чуть глупые, но невероятно искренние слова жена запомнила навсегда.

Прижимая сынишку к груди, отец всю дорогу до дома не отводил от него взгляда и иногда даже пускал скупую мужскую слезу. Конечно же, то была слеза настоящего счастья, слеза неподдельных эмоций!

2

Сынишка рос любознательным, радостным и не похожим на остальных детей своего возраста. Уже в полтора годика он умело стоял на ногах, а после научился ходить, в два года он уже умело разговаривал и не давал родителям покоя, задавая им вопрос за вопросом. Конечно же, мать и отец были неописуемо счастливы, наблюдая за ростом и развитием своего чада, но особенную связь с сыном ощущал отец. Он, как и многие другие отцы, видел в сыне частичку себя, чувствовал, что их души обладают той редкой способностью, когда можно лишь заглянуть в глаза и понять состояние друг друга. Отец понимал, когда сын радуется, а когда грустит, когда ему хорошо и когда ему плохо. И когда сынишка научился говорить так, как разговаривают все дети дошкольного возраста, тогда отец понял, что его нужно приучать к чтению и литературе!

По вечерам после трудного рабочего дня отец всегда находил время, чтобы побыть с сынишкой и почитать ему очередной стишок или сказку. Особенно сыну нравилась «Курочка Ряба», он жадно вслушивался в каждое произнесённое отцом слово, а когда отца не было дома, то пародировал его манеру чтения и пересказывал сказку наизусть. Родители заметили способности сына к запоминанию прослушанного текста, поэтому отец решил взяться за поэтическое развитие сына – он учил вместе с ним стихи!

Само собой, отец начал читать не сложные стихотворения, но и не детские. Он выбрал универсальную для всех возрастов тему – природу! И первое стихотворение, которое выучил сынишка, называлось «Зима». Но, по правде говоря, он выучил его не полностью, да и называл его иначе. Однако это никоим образом не расстроило отца. Знали бы вы, какова была его радость, когда сынишка наизусть выучил первую строфу стихотворения! Был бы отец ребёнком, он бы прыгал от радости и хлопал бы в ладоши!

Каждый день сынишка с бо;льшей выразительностью читал первую строфу и с каждым днём в своих выступлениях он добавлял что-то новенькое! Сначала он читал с запинками, часто задумывался или отвлекался на что-то другое, тем не менее, это не помешало ему читать:

Белый снег пушистый
В воздухе кружится
И на землю тихо
Падает, ложится…

На второй строчке сынишка раскрывал глаза и поднимал руки вверх, а на четвёртой, говоря почти шёпотом, словно бы выдыхал и медленно опускал руки вниз, показывая падение снега. Невозможно описать словами те чувства, что испытывали родители, наблюдая за игрой сынишки. В свои неполные три года он уже мог спокойно выступить перед людьми с тем стихом и пересказать всё, что читал ему отец. Помимо этого он умело пародировал своих родственников, персонажей из мультфильмов и некоторых передач. Все умилялись умениям сынишки, но больше всех за него радовался отец. Пусть он и не показывал своей радости открыто, но душа его чувствовала то самое счастье родительства, которое ощущают все любящие родители!

Отец редко оставлял сынишку без внимания, но даже в те нечастые моменты сын не скучал. Он воображал всё, что только могло прийти в его детское сознание, а когда с ним играл отец, он воплощал свои мысли в игру. Это было превосходно! А что может быть лучше, когда ребёнок счастлив, когда он смеётся и радуется любой мелочи?

Сынишка был смышлёным, это признавали многие родственники и близкие друзья семьи. И они же отмечали особую его связь с отцом, многие видели в нём не только сходство в лице и характере, но даже в самом оптимизме, исходящем от него. Все уверяли родителей, что сынишке передалась частичка души отца! И, возможно, эта самая связь и сыграла ключевую роль в нашей истории…

Как говорилось ранее, отец редко оставлял сынишку без внимания. И это было связано, конечно же, с работой. Однако не только работа лишала отца его счастливых часов игр с сыном, но и его, говоря без лишней вульгарности, страсть. Отец был заядлым охотником и рыболовом! Он не мог не съездить морозной зимой или цветущей весной в лес с друзьями, ибо считал это нарушением многовековой традиции всех русских охотников. Пропустить охоту или рыбалку сулило ему многонедельной тоской и страданием от безделья, которая свойственна всем людям честного труда. Впрочем, своё плохое настроение отец не показывал ни сыну, ни жене. И даже чуткое женское сердце порою плавало в сомнениях, ибо не могло определить – грустит ли любимый или нет.

В один из морозных дней перед поездкой на охоту отец сидел за столом в зале квартиры, подготавливаясь к предстоящей охоте. Рядом с ним на столе стояла высокая консервная банка, в которой хранился порох, а по другую сторону в незаполненном патронташе были вставлены пустые, ещё незаряжённые патроны. И вот, довольно поздним вечером, сидя за столом и разговаривая по домашнему телефону со своими друзьями, отец заряжал патроны, используя причудливый инструмент, чем-то отдалённо напоминающий мясорубку (сходство было в том, что и мясорубка, и тот инструмент крепились к краю стола). Отец ловко присыпал порох, добавлял дробь и крутил ручку инструмента, трамбуя содержимое патрона. Спустя несколько таких нехитрых движений патрон считался заряжённым. И так отец заряжал патрон за патроном…

За работой отца наблюдал сынишка, любопытно оглядывая стол, изредка присматриваясь к чудному инструменту и глядя в глаза занятому отцу. Он же часто озирался на сына, улыбался ему и нежно тыкал по носу, подмигивая глазом. Сынишка ухмылялся. Пока отец складывал заряжённые патроны в патронташ, сынишка расставлял пустые патроны в один ровный ряд и брал какой-либо из них, неумело вставлял в чудной инструмент и крутил ручкой, имитируя действия отца. За такой работой отца и сына наблюдала мама, сидящая поодаль на диване и читающая небольшую книжку. Она улыбалась, когда наблюдала за стараниями сына и улыбкой мужа! Она была счастлива лишь от одного осознания, что сын так сильно привязан к отцу, а он в свою очередь не чурается этой привязанности!

Зарядив очередной патрон и выключив телефон, отец облегчённо вздохнул и сказал сыну:

– Ну, давай-ка, расскажи папе стишок!

Сынишка заулыбался, отбросил пустой патрон к инструменту, встал напротив стола так, чтобы его видели и отец, и мать, и чётко, выразительно проговорил:

Белый снег пушистый
В воздухе кружится
И на землю тихо
Падает, ложится…

В конце сынишка руками изобразил то, как падает снег, чем очень сильно обрадовал отца. Он похлопал в ладони и взял сынишку на руки, поцеловав в щёчку.

– Умничка наш, молодец!.. Вот смотри, вырастешь и будешь сам стихи писать!..

– Нет, папа, – говорил сын, – я хочу с тобой на охоту ездить!

– Ты ещё мал, – отвечал отец, слегка подбрасывая сынишку, – я боюсь тебя по дороге потерять!

– А ты меня в сумку спрячь, раз я маленький. Приедешь, и я на охоте тоже буду.

– Вот хитрец, а! – рассмеялся отец и вновь поцеловал сынишку в щёчку. – Вырастешь, и мы обязательно съездим на охоту! А пока, – отец подошёл к маме и усадил сына рядом с нею, присев на корточки, – пока побудь с мамой, чтобы ей не было страшно одной дома! Ты ведь защитник, так? Будешь маму защищать?

– Да! – ответил сынишка, широко улыбаясь.

Отец ухмыльнулся и погладил сына по голове. Мама пролепетала что-то ласковое и приобняла сынишку, а отец вернулся к патронам. Предвкушение о скорой охоте захватило всю душу отца, ему не терпелось поехать в лес!

3

Огни окон и фонарных столбов слабым мерцанием маячили где-то на горизонте, напоминая артели охотников в какой стороне остался их родной посёлок. Отец, очищая гусеницы снегохода от снега, часто направлял свой взгляд в сторону посёлка, стараясь высмотреть средь бескрайней снежной пустоши что-то кроме мерцания и едва заметных световых столбов в воздухе. Но что можно было увидеть в сумерках, стоя посреди заледеневшей реки вдали от всех поселений и городов? Родной посёлок и тот, находясь почти за десять километров, был единственным ближайшим очагом цивилизации. Впереди – лес, тайга, иной мир со своими законами и обычаями, позади – дом, уютный и тихий дом, так манящий к себе в морозный вечер…

Но сколь соблазнительным не было желание вернуться, отец всё же решил ехать дальше! Дом домом, а охота с рыбалкой ждать не намерены! Раз они решили с друзьями поехать и отвести свои души от суеты окружающего мира, значит, они выполнят запланированное, отдохнут, а после с чистыми, новыми душами вернутся к жёнам и детям!.. И всё же отец чувствовал некоторое сомнение, что-то тянуло его домой.

К отцу по хрустящему снегу медленным шагом подошёл самый старый в артели охотник, которого все с должным уважением звали старцем. Старец несколько минут постоял рядом со снегоходом отца, поглаживая алюминиевый бампер и оттирая от льдинок фару. Отец сначала не обращал внимания на старца, но после окончательной очистки гусениц он встретился с ним взглядом. Старец, покрасневший от мороза, прищурился, от чего его без того выраженные морщины становились ещё более броскими, и с задором во взгляде смотрел на отца, улыбаясь и задевая густыми, покрытыми льдом усами нос. Отец улыбался старцу в ответ.

– Чего ты, – говорил старец хрипловатым голосом, – по дому скучаешь?

– Почему же? – почти прошептал отец. – Я ж в лес еду, отчего мне тосковать?

– Глянь на мужиков, – старец рукой указал на стоящих поодаль мужчин, то сидящих на снегоходах, то стоящих и осматривающих округу, – они все вместе, разговаривают о всяком, а ты в одиночестве здесь, чем-то своим занимаешься. И только ты один стоишь здесь, крутишь-вертишь что-то, гусянку чистишь, на посёлок смотришь. Скучаешь, поди?

Отец едва заметно улыбнулся и, вдохнув холодного бодрящего воздуха, тихо усмехнулся.

– Есть такое, – отвечал он, – скучаю по дому.

– По дому или по сынишке? – хитро спросил старец.

– По сынишке, – ответил отец, улыбнувшись.

– Оно и ясно. Я на своём веку не встречал сына и отца, которые были бы так сильно привязаны друг к другу. Даже мой балбес, вроде, малявкой был, любил, играл со мной, а сейчас всё сидит у себя в городе, весь в работе, в заботах… Даже летом с внученькой моей приезжать не хочет. Всё твердит – дела да дела…

Старец хмыкнул, откашлялся и сплюнул в снег. Шмыгнув носом и протерев варежкой покрасневшие щёки, он продолжил:

– Я к чему говорю… Цени и береги такие отношения с сыном. Время – коварная штука, не успеешь и моргнуть, как твой сын окончит школу, уедет в город, свою семью заведёт. И самое главное-то не потерять с ним ту самую связь. Понимаешь?

Отец улыбнулся и кивнул головой. Старец улыбнулся в ответ, удовлетворившись тем, что его выслушали и поняли. Мужчины, стоящие поодаль, свистнули и криком спросили старца, не пора ли артели выдвигаться на место. Старец ответил, что пора, махнул рукой и мужчины, как по команде, расселись по снегоходам и завели их.

Старец повернулся к отцу и сказал как бы между делом:

– Ноги у меня ломает в последнее время. Чую, этот морозный штиль сменится плохой погодой. Зуб даю, несколько дней на охоту не сможем выйти…

Старец ушёл к своему снегоходу, завёл его и медленно отъехал в сторону, осматривая округу. Отец плотнее прижал свою меховую шапку-ушанку к голове, ещё раз проверил гусеницы и завёл снегоход. Не прошло минуты, как артель охотников двинулась в сторону леса. Ревущие в вечерней тишине снегоходы прорывались сквозь сугробы и заметённые зимники, охотники метр за метром прокладывали путь к избушке, ни на миг не отвлекаясь от вождения. Погода благоволила, стоял крепкий мороз. И ничто не могло испортить тот прекрасный зимний вечер!



К избушке охотники приехали далеко за полночь. Мороз стал ещё более лютым. Он стал таким сильным, что ветки деревьев трещали! Приехав на место, охотники первым делом занялись отнюдь не разгрузкой. Они осмотрели округу – широкое поле, залитое лунным светом, мерцающий снег, кое-где выступающие ветки кустов и молодых деревьев, сугробы и кочки. Это были те самые виды, которые так трогали сердца охотников, тех, кто по-настоящему любит природу. Некоторые не могли поначалу выговорить и слова, не могли сделать что-то кроме восхищённого наблюдения за ночным полем. И лишь старец смог сподвигнуть остальных мужчин на занятие делом – охотники разгрузили сани, подготовили печь в избушке к топке, заправили генератор и включили жёлтые лампы, освещающие лишь пару метров вокруг избушки. Когда печь растопилась, охотники толпой зашли греться, разлёгшись на просторных нарах. Ноги каждого были вытянуты в сторону печи, от неё веяло приятным теплом, а по всей избушке развеялся мягкий еловый запах – топили печь еловыми дровами.

Царила тишина, которую нарушало лишь потрескивание дровишек в печи и мерный гул генератора за стеной. И под эти успокаивающие звуки многие охотники начали клевать носом, кто-то из них даже уснул и уже похрапывал.

Охотники так бы и уснули, если бы не старец. Он соскочил с нар, подкинул в печь дров и начал одеваться. Лежащие на нарах охотники сначала вполглаза наблюдали за старцем, а после спросили – куда же он собирается в такой поздний час.

– Время ещё детское, – отвечал старец, укутываясь в шерстяную маску, сокрывшей всё лицо, кроме глаз и переносицы, – тем более, ночью некоторое зверьё и выходит. Лось, например, может ночью бродить. Пойду я прогуляюсь, глядишь, лося словлю…

Старец встал боком к лежащим мужчинам, но хитро поглядывал на них, ожидая, как они отреагируют на его слова. Отреагировали охотники моментально. На охоте принято так – если старший, глава артели, собирается пройтись по угодьям, то из уважения к нему и его опыту по угодьям нужно пройтись вместе с ним хотя бы половиной артели. Другие, кто не пошёл вместе с главой, остаётся в избушке, готовит еду или следит за печкой. Конечно же, всё на охоте делалось на добровольных началах – насильно что-то делать в лесу никто не заставит.

Буквально через минуту половина из охотничьей артели оделась и готова была выступать. Старец, хитро улыбнувшись, вышел из избушки первым, за ним последовали все те, кто собрался пройтись по угодьям. Отец вышел из избушки предпоследним.

Охотники решили, что двое из них отправятся на северную сторону, двое – на южную, а остальные вместе со старцем пройдутся по окрестностям. По словам главы артели, лоси бродят недалеко от избушки, их следы можно найти без особых усилий и это дело потребует не больше десяти минут. Отец вместе со своим другом решил направиться на северную сторону.

Снегоход завёлся довольно быстро, отцу не пришлось тратить время на его перепроверку и подготовку. Старец дал напутствия охотникам и, позвав своих спутников, направился в соседствующую полю рощицу. Отец переглянулся с другом, кивком головы дал ему знать, что пора выдвигаться, и, зажав ручку газа на руле, рванул по слегка заметённой тропе снегоходов вглубь леса.

Казалось, рёв двигателя разносился по всей лесной округе, распугал всю живность и разбудил крепко спящих в своих тесных, но тёплых берлогах медведей. Погода ухудшалась. Луна, некогда служившая отцу единственным источником света, скрылась за густыми тучами, округа стала кромешно тёмной, и лишь свет фары кое-как освещал тропу, петлявшую в рощицах берёз и елей. А работа фары напрямую зависела от работы двигателя, поэтому нельзя было останавливаться. Отец чувствовал, что погода вот-вот ухудшится в самом плохом смысле слова, что ещё мгновение и на землю обрушится вьюга со всей своею жестокой силой. И старец был прав – кости его ломились к непогоде, вот вьюга и захватит лес. Отец знал, что нельзя уезжать далеко от избушки, но также понимал, что он не может вернуться к друзьям ни с чем. Он должен посмотреть хотя бы полтора-два километра, поискать следы лося и уж тогда возвращаться обратно, обрадовав охотников. А ещё отец понимал, что нельзя останавливаться, ведь если двигатель не будет работать хотя бы пять минут, то есть риск, что он вообще не запуститься в условиях сильнейшего мороза.

Тропа то заводила отца на развилки, то выводила на полянки, то вновь петляла в густых чащах. И сколько бы раз отец не водил взглядом по видимой округе, он не видел и намёка на какую-нибудь живность – даже заячьих троп не было. Вьюга усиливалась, снег бил по стеклу снегохода, попадал в глаза отцу и заметал все следы. В том числе и следы снегохода!

От этой мысли отец словно протрезвел, словно очнулся от дивного сна. Он резко усилил газ, доехал до следующей полянки, развернулся и поехал назад. Вьюга бесновалась уже почти час, за это время следы могло замести до такой степени, что обратный путь найти было бы как минимум проблематично, учитывая, что отец проехал несколько развилок. Кровь забилась в висках, жар подступил к голове – отец рисковал заблудиться и не найти дорогу к избушке. Тем более, топливо у снегохода не бесконечное, он явно сжёг добрую половину бака и теперь запаса горючего хватит, дай бог, на три километра. И чем больше отец думал о плохом, тем больше переживал и сильнее сжимал ручку газа, ускоряя снегоход до предела.

И как это обычно бывает, когда много думаешь о плохом, тем с большим шансом оно случается. На очередной полянке в окружении высоких тёмных елей, чьи ветви сливались в единое переплетение, казавшееся в кромешной тьме чем-то вроде высоких стен с заострёнными вершинами, снегоход заглох, двигатель потрещал, а фара потухла. Ещё слышалось шипение, исходившее от двигателя, потрескивание раскалённых агрегатов и деталей. Но эти звуки вскоре перекрыл завывающий диким гулом ветер, нёсший снега. Мороз стал невыносимым, падающие мелкие снежинки словно резали лицо и били глаза, а окружающая темнота будто б сковывала движения отца, будто б вкрадывалась в саму душу и поглощала любой свет, кое-как сохранившийся в пугающей морозной ночи.

Отец понимал, что оставаться вот так посреди поляны далеко в лесу глубокой ночью нельзя. Нужно в любом случае возвращаться в избушку! Отец тщетно пытался завести снегоход, надеясь, что он заглох из-за какой-то неисправности, а не из-за отсутствия топлива. Но сколько бы раз отец не дёргал ручку стартера, двигатель чихал и смолкал. С каждым разом слышался лишь треск. Отец пошатал снегоход из стороны в сторону и понял – бак пуст, в нём ничего не булькало, не чувствовалась какая-либо тяжесть. Топливо закончилось.

Но это не должно было стать преградой для отца, чтобы возвратиться в избушку! Он лишился снегохода, но ведь ноги у него работали отменно. Отец, прикрыв снегоход самодельным чехлом, плотнее укутался в толстую охотничью куртку, приподнял толстый воротник до носа, прижал шапку-ушанку плотнее к голове и пошёл по едва заметной тропе снегоходов. И не видна она была не только потому, что её замело, но и потому, что в округе царила практически полная темнота. Отец не видел даже собственных рук, приближённых близко к носу. Его глаза никак не могли привыкнуть к мраку, а луна всё оставалась скрытой за густыми тучами. Провалившись пару раз в сугроб и ощутив холодный снег в ногах, отец решил, что лучше будет переждать вьюгу где-нибудь под елью, а уж после возвращаться в избушку.

К счастью, такая ель нашлась сразу же – почти рядом с тропой стояла высокая ель, ветви которой полностью укрывали низ и создавали как бы подобие шалаша. И если упереться спиной о ствол и присесть, то можно переждать непогоду вплоть до утра. Отец решил поступить именно так. Он медленно, осторожно раскрыл ветви ели и спокойно вошёл во владение дерева. Мысленно он даже попросил у ели разрешение переждать непогоду, но он сделал это как бы неосознанно, словно это была привычка. Тем не менее, совпадение это или реальный ответ, но дерево словно пошатнулось, слабо кивнув стволом, а где-то наверху прозвучал одобрительный свист ветра.

Отец поёрзал, поморгал глазами и глубоко подышал пару раз. Он подумал, что этот «ответ» ему померещился, либо это были преддверия сна, который всегда наступает ночью в мороз, тем более человеку, который остался наедине с собой. Отец прошёл к стволу ели, упёрся об него спиной и присел на более-менее твёрдый снег. Несколько слоёв штанов защищали отца от замерзания, толстые варежки словно срослись с ладонями, а воротник побелел от частого дыхания.

Мороз крепчал. Вьюга лишь усиливалась. Отец с каждой минутой чаще клевал носом, веки его тяжелели, и он постепенно засыпал. Мороз казался уже не таким жестоким, а редкий ветер, попадавший вместе со снегом под ель, словно бы убаюкивал, не угрожал холодом, а одаривал теплом. И вот, находясь на границе между сном и явью, в сознании отца будто бы громким эхом прозвучал голос сынишки:

– Папа! Проснись!

Так сынишка кричал в выходные дни, когда отец после трудной рабочей недели хотел поспать чуть дольше обычного. Но понимал ли сынишка, что отец устал? А мог ли отец отказать сынишке и оставить его без должного отцовского внимания и заботы? Хотелось или нет, а отец вставал и играл с сынишкой, проводя с ним весь день и вечер.

И сейчас, сидя под елью, отца словно током ударило. Он вспомнил сынишку, он вспомнил его взгляд, эти большие голубые глазки, наполненные радостью и счастьем. И тут же отец подумал, что если он уснёт, то замёрзнет, а это неминуемо приведёт к гибели… А он не желал оставлять сынишку и жену одних!

Отец попытался взбодрить себя, шлёпая холодными варежками по щекам и тряся головой, но сонливость всё равно не отступала, а, как назло, лишь усиливалась. Тогда отец снова вспомнил сынишку. Его игры, его слова, его смех. И его стишок.

«Точно! – подумал отец. – Стишок!»

Отец медленно встал на ноги, шатаясь и лихорадочно моргая глазами, и проговорил:

«Белый снег пушистый
В воздухе кружится
И на землю тихо
Падает, ложится…».

И отец, подражая сыну, поднимал свои руки вверх и опускал их на последней строчке, имитируя падение снега. В сознании отца тут же появился образ сынишки, такой яркий, сияющий золотом, веющий теплом. Отец вспомнил, как он учил это стихотворение с сынишкой, как радовался его успехам и как представлял его таким же светлым и счастливым в будущем, когда он будет читать собственные стихотворения перед большой публикой…

После в голову полезли весьма мрачные мысли. Отец думал, что если он продолжит сидеть под елью, то он закоченеет, умрёт и не увидит взросления своего сынишки. И сколько раз отец не прочтёт тот стишок, он придаст ему лишь временную бодрость, обстоятельства возьмут своё – мороз неустанно будет мучить отца, ветер нагонит ещё больше снега, а ель, при всей её способности защищать от ветра и снегов, не сможет уберечь отца от мороза. «Даже костёр не разжечь», – подумал тогда отец.

Решение было очевидным – нужно возвращаться в избушку. Ни в коем случае нельзя останавливаться, телу необходимо движение, чтобы оно не окоченело. Да и сознанию нужны движения не меньше, чем телу. Отец не мог допустить собственной кончины!

Глаза отца более-менее привыкли к лесному мраку, он мог различать ветки ели, снег и собственные руки. Сначала медленными движениями отец раскрыл ветви ели и вышел из-под древа, ступив на твёрдую поверхность – на тропу снегоходов. Ради профилактики отец снова прочитал стишок и сымитировал руками падение снега. Силы и энергия появились буквально из ниоткуда, отец чувствовал себя намного лучше, сон как рукой сняло, а глаза стали видеть практически все детали леса. Сориентировавшись, с какой стороны отец шёл пешком, а с какой приехал на снегоходе, отец, плотнее укутавшись в одежду, двинулся в путь.

Вьюга усиливалась, снег падал, кружился, бился о лицо, заметал всю округу, но отец всё шёл и шёл вперёд, постоянно читая вслух стишок и двигая руками. Такое действие согревало руки и ноги, отцу легче дышалось, а в сознании всё светился образ сынишки, безмолвно поддерживающий отца и запрещающий ему сдаваться. Быть может, этот образ был всего-навсего игрой разума, последствием экстремальных ситуаций, но отцу хотелось верить, что душа сына таким образом зовёт его домой, оберегает его. И именно эта мысль придавала отцу сил идти дальше.

Три с лишним часа отец шёл по тропе, ни на минуту не прерываясь в чтении стишка. Он безустанно читал его, двигая руками и тем самым не давая себе уснуть и продолжая двигаться вперёд. Но руки постепенно замерзали, кончики пальцев на ногах начинали болеть, ветер проникал через одежду и морозил тело. А тропа словно бы удлинялась, становилась бесконечной, превращалась из спасательного пути в злейшего врага, обрёкшего отца на погибель… Но, в конце концов, меж стволов деревьев показались слабо мерцающие жёлтые огоньки. То были уличные лампы у избушки, в которой остановились охотники! Как только отец уловил их мерцание, то тут же ускорился, из последних сил передвигая ногами и читая стишок. Усталость брала своё – ноги отца становились ватными, руки ослаблялись, а веки тяжелели. Снег безжалостно бил по лицу и в глаза отца, ветер своими порывами будто бы толкал его назад, не давая дойти до избушки. Но никакая преграда теперь не могла остановить отца от достижения цели!

Сквозь собственное дыхание, стучащую кровь в висках и свист ветра отец слышал редкие крики со стороны избушки – охотники выкрикивали его имя. И как только отец выбежал из леса и подбежал к избушке, крики стихли, а сам он остановился, чтобы отдышаться, согнув спину и оперив руки о колени. Отец слышал, как кто-то подбежал к нему и начал что-то очень громко, почти криком, спрашивать. Но что отец мог ответить? Он лишь невнятно простонал самому себе непонятную фразу: «Устал, пустите в избу». Послышался очень знакомый хрипловатый голос. Судя по его интонации, человек был недоволен всем произошедшим. До отца дошли лишь обрывки фраз: «погода» и «замёрз почти». Сразу же кто-то подхватил отца за руки и пронёс в тёплое светлое помещение.

Глаза его заболели от резкой яркости, заслезились от тепла, ударившего в лицо, как пощёчина. Тело обволокло приятное тепло, мелкая дрожь побежала по всему телу, и отец ощутил небывалую лёгкость. Он почувствовал, как тело его расслабилось, и как он лёг на мягкую поверхность. Теперь отец мог не бояться уснуть, теперь сон стал для него сладостной и долгожданной наградой. А не угрозой жизни.

С лёгкостью вздохнув, отец уснул.



На следующий день погода улучшилась. Выпало очень много снега, все следы, оставленные охотниками со вчерашнего вечера, замело. Казалось, вчерашние поиски следов лося оказались бессмысленными, но вторая группа охотников нашла их – лось бродил на южной стороне.

Отец быстро оправился, на утро он выглядел так, будто бы и не замерзал вчера, будто та ночь оказалась всего лишь страшным сном. Тем не менее, он рассказал друзьям о том, что случилось с ним той ночью. И лишь об одном отец решил умолчать – о том, как он читал стишок сынишки, как именно этот стишок не дал отцу сдаться и как он спас ему жизнь. Охотники удивлялись истории отца и называли его везунчиком с огромным запасом выносливости, которому может позавидовать любой спортсмен. И только старец понял, что отец чего-то недоговаривает. Старец всё знал, но решил умолчать, внимательно с хитрой улыбкой выслушивая историю отца.

Охотники с неделю выслеживали лося и, в конце концов, поймали его. Также мужчины добыли трёх глухарей и пять зайцев. Всю добычу охотники поделили поровну и в конце недели собрались домой. Отец, не смотря на то, что чуть не замёрз в лесу, всё же был счастлив – он чувствовал то самое облегчение, наступающее после хорошего отдыха. И всё же сколь приятен не был бы отдых на природе, возвращение домой всегда приятнее. Отцу не терпелось обнять и поцеловать жену, взять сынишку на руки и посмотреть ему в глаза, услышать его рассказ о том, как он жил всю эту неделю.

На огромное удивление всех охотников, домой они ехали быстрее, чем ехали на охоту, хотя условия поездки были одинаковыми что тогда, что сейчас. Старец говорил, что возвращение домой всегда ощущается иначе, чем поездка на охоту. Всё-таки, дом – это дом.

4

– Папа! Папа приехал! – радостно кричал сынишка, подбегая к отцу с вытянутыми вперёд руками.

– Привет, сынок! – говорил отец, сев на корточки и вытянув руки в ответ.

Мгновение и сынишка обнял отца, ухватившись маленькими ручками за могучие плечи.

– Ой, папа, какой ты холодный! – проговорил сынишка, отпуская руки от плеч отца.

– Ну не я же, а одежда моя, – сказал отец, улыбаясь. – Как ты жил? Маму слушался?

Сынишка кивнул головой и щекой упёрся о грудь отца. Из зала пришла жена, её лицо украшалось улыбкой. Отец взял сынишку на руки и выпрямился. Он поцеловал жену, она приобняла мужа и сына и пошла смотреть, какого зверя отец добыл на сей раз.

Сынишка крепко обнял отца и тихонько проговорил:

– А я соскучился по тебе, папа.

– И я тоже соскучился по тебе, сына, – сказал отец. Он прижал губы к макушке головы сынишки и тихо продолжил: – Спасибо тебе. Ты – мой ангел-хранитель…