Лисичка

                Лисичка


— А можно я платьице с хвостиком надену?

Ох уж это моё платьице с хвостиком! Мечта моя голубая! Нет, само по себе платьице вообще-то оранжевого цвета. Оно висит на спинке стула, задвинутого в проём между двумя тяжёлыми тумбами огромного письменного стола моей старшей сестры. Того самого, с выдвижными ящичками, наполненными до краёв всякой всячиной, трогать которую она мне категорически не разрешает, отчего мне всегда так страшно хочется всё это не просто потрогать, а основательно изучить.

Этот массивный стол, и стул, и платье с пришитым к его подолу хвостиком — настоящим лисьим хвостом, сделанным из воротника маминого старого пальто, — всё это я вижу как в тумане.

Я снова болею. У меня высокая температура, и по этой причине очертания предметов расплываются у меня перед глазами настолько, что я вряд ли смогла бы определить, что же это такое, не знай я точного местоположения каждой отдельной вещицы в нашей с сестрою общей спальне. Вот это пятно — это комод, а там, в углу, — проигрыватель старый стоит. А сверху, на крышке его, стопкой лежат всякие пластинки: большие чёрные, маленькие чёрные и мои любимые — гибкие голубые из журнала «Кругозор».

Занавески на окне тоже голубые, цвета мечты. На них белыми тонкими линиями нарисованы цветы. Отсюда я, конечно же, этих линий не вижу, но они давно уже изучены мною — без теней, одни контуры цветов: вид сбоку и вид сверху. Те, что «сбоку», очень просто срисовывать, и я сто раз это пробовала делать: овальный лепесток, над ним полукруг другого и третьего. Те, что «сверху», тремя росчерками не изобразишь, но иногда у меня получается очень похоже, и тогда я несу рисунок маме — оценить и повосхищаться.

И мама ценит и восхищается:

— Да моя ты милая! Неужели же сама сумела так нарисовать?

«Неужели же ты, мама, не узнаёшь те цветы, что столько лет красуются на шторах в нашей с Иркой спальне? — думаю я и загадочно улыбаюсь. — Ты же их столько раз уже стирала и гладила, проводя утюгом по каждому цветку в отдельности и по всем по ним вместе взятым».

Я смотрю на маму этак хитро, с прищуром, пытаясь понять, не шутит ли она. Потом киваю в знак согласия — мол, да, сама нарисовала, а как же ты думала! Уж больно искренне мама восхищается, и мне не хочется огорчать её правдой, потому что мне кажется, что в этот момент правда ей и даром не нужна.
Занавески слегка покачиваются. Или нет? Или это только так мне кажется сейчас? Наверное, кажется. Мама ни за что не открыла бы форточку в комнате, где лежит такой потный ребёнок. Какая мокрая на мне майка. И трусы тоже мокрые все насквозь. Как будто я купаюсь в ванне.



                ***


Я купаюсь в ванне. А вода-то какая тёплая! Теплее, чем надо. Почти горячая. Мне жарко.

Полная ванна воды. И в ней, кроме меня, плавает белоснежное постиранное бельё. Мама только что вытащила всё это из стиральной машины. Она с утра затеяла большую стирку. Часть белья только что прополоскала, отжала и понесла на балкон сушиться, а другая часть осталась в ванне.

Я сначала просто стояла рядом и смотрела, как мама полощет, как она ловко делает шторм на море. Прямо настоящий — с волнами и пеной.

— А для чего эта дырочка там? — спрашиваю.
— Какая?
— А вон та, за краником?
— А-а, эта-то… Чтоб ванна случайно не переполнилась и мы не затопили соседей снизу.

И вот мама несёт таз с бельём на балкон, а я остаюсь. Стою теперь одна возле ванны, в трусах и в майке, и молча наблюдаю за тем, как успокаиваются волны, наступает полный штиль и ровная поверхность воды постепенно затягивается тоненькой белёсой плёнкой. Да, прямо как на море.

Меня ни разу не возили на море, но повезут непременно. Папа сказал, что морской воздух полезен для таких доходяг, как я. Он верит в то, что стоит только окунуть в солёные воды Чёрного моря моё тощее, прозрачное до синевы тело — и я раз и навсегда перестану так часто болеть. Только иногда буду побаливать, ради того чтобы выпить пару ложек «Пертуссина»: один раз осенью, один раз зимой и ещё один, самый последний, — ранней весной.

А пока, с начала осени и до конца весны, моя жизнь представляет собой долгие томления в коридоре детской поликлиники — в очереди у кабинета врача или возле лаборатории, куда в баночке из-под майонеза время от времени приносится моя бледная моча.

Иногда, когда высокая температура не позволяет мне встать с постели и отправиться в поликлинику на приём к врачу, мои будни разнообразятся визитами Галины Ефремовны — нашего участкового Айболита. Галина Ефремовна слушает моё дыхание, осторожно касаясь моей спины холодным как лёд фонендоскопом, потом достаёт из саквояжа смешной инструмент в виде трубочки с раструбом и заглядывает мне в уши.

— Ну что, Галина Ефремовна, мозг видно? — спрашиваю я серьёзно.

Галина Ефремовна хохочет и весело прописывает мне несчётное количество лекарств, из коих самым моим любимым был, есть и будет «Пертуссин».

Мне даже и здоровье своё укреплять не слишком-то хочется, как подумаю о том, что здоровым детям «Пертуссину» не положено. Но на море побывать мне хочется очень. Мечтается просто.

Чёрное море — это тоже моя голубая мечта. А интересно, какого цвета вода в Чёрном море? На самом ли деле она чёрная?
А в ванне водичка синяя — мама подсыпала синьки. Я и подумать не успеваю, как сбрасываю с ног тапки и, как есть, в трусах, в майке и в носках ныряю в эту тёплую синеву.

Пена сразу же расступается, затем постепенно начинает снова смыкаться вокруг меня. Я набираю полные лёгкие воздуха и медленно погружаюсь с головой. Глаза мои крепко зажмурены, со всех сторон меня касаются мокрые тряпки — простынки какие-то, наволочки, папины рубашки, полотенца. Они, как водоросли, путаются и заплетаются вокруг моих тощих конечностей.

Я разгребаю тряпьё руками, отталкиваю его от себя, и оно медленно поднимается на поверхность воды и смыкается надо мной белыми льдинами. Я лежу на дне ванны почти неподвижно и считаю: «Раз, два, три, четыре, пять…»

Сколько секунд я могу обойтись без воздуха?

В голове слышится странный шум воды, вливающейся в маленькое отверстие у верхнего края ванны — в то самое, что находится прямо за краном и предназначено для того, чтобы случайно не затопить соседей снизу.

Шесть, семь, восемь…

Я Ихтиандр — человек-амфибия. Ихтиандр умел дышать под водой. У него были жабры, как у рыбы. Я уже два раза видела это кино. Я люблю Ихтиандра. Он красивый и необыкновенный.

«Э-эй, моряк! Ты слишком долго плавал. Я-а тебя успела позабыть…»

Я больше не могу лежать на дне ванны. Я слишком долго плавала. Мне нужен воздух. Я подаюсь всем телом вверх, разгребаю айсберги белых простыней над своей головой — и вижу мамино до смерти перепуганное лицо.

— Тьфу ты! Вот дурёха! Как ты меня напугала! Ну что ты за хулиганка такая! Вылезай отсюда сию же минуту!

— Двадцать! — сообщаю я ей на выдохе и тут же делаю глубокий-преглубокий вдох. — Мам, я прям как рыба!


                ***


— Двадцать... Двадцать, мам… Я не рыба, я — лисичка.
— Что? Что, моя маленькая? — мама держит градусник, смотрит на столбик ртути взглядом, полным тревоги и отчаяния. — Не двадцать, а все сорок с лишним! Боже мой, ну что мне с тобой делать, скажи!
— Надень на меня платьице с хвостиком. Я буду лисичкой.

Я лисичка! Поверить не могу в такое счастье! Не снежинка какая-нибудь захудалая, одна из тех, кому не досталась приличная роль на утреннике, по причине чего ей, бедняжке, не остаётся ничего другого, кроме как покружиться с подругами по несчастью одновременно вокруг своей и ёлкиной оси — ну не сидеть же на стульях в этих расшитых блёстками марлевых нарядах!

Нет, на этот раз я кружиться с ними не буду! Я лисичка!

Пробежаться вокруг ёлки мне так или иначе придётся, но одной, без компаньонок. Это будет мой сольный номер. И не просто пробежаться, а этак, художественно, по-лисьи продефилировать.

Делается это так: два подскока на цыпочках (не забывать всё время тянуть носочек!). На третий подскок, когда одна ножка коснулась пола, а другая, с вытянутым носочком, задержалась сзади на весу, надо красиво оглянуться и через плечо бросить на этот носочек лукавый лисий взгляд.

И выбежать надо вовремя, когда все запоют про лисичку, а Вовка Терёхин — громче всех. Мы с ним большие друзья. В раздевалке наши шкафчики рядом. На моём нарисована морковка, а на Вовкином — баклажан, хотя мне всегда думается, что морковка подошла бы ему больше — Вовка-Морковка.

Он так обрадовался за меня, что вот уже месяц никак успокоиться не может, и всякий раз, когда мы репетируем утренник на музыкальных занятиях и дело доходит до песенки про лисичку, Вовка орёт во всё горло, перекрикивая не только всех детей, но даже баян Татьяны Петровны. Жилы на шее у него синеют и надуваются от напряжения, глаза становятся ещё больше и ещё круглей, и весь он дрожит, и руки его с растопыренными пальцами дрожат вместе с ним мелкой дрожью:

— Под кустом, под кустом — кто-то с рыженьким хвостом!
Это ры-ы-ыжая лисичка,
Под кусточком лисий дом!

Только вот подскоки у меня что-то не очень хорошо получаются. Я то и дело сбиваюсь, забываю обернуться и посмотреть на свою вытянутую до судороги стопу.

Каждый вечер дома репетирую — мама поёт, папа прихлопывает, а Ирка хохочет без зазрения совести:

— Ну и лисичка! Это не лисичка, а кенгуру какая-то! Ты где таких лисичек видела?

А я их живьём вообще никогда и нигде не видела. Только на картинках и в мультиках. А настоящую — только однажды, в Краеведческом музее. Но она, хоть и настоящая была, да только неживая.

Я сначала её испугалась, но папа сказал, что бояться не стоит — это просто чучело. Тогда я протянула руку за красную бархатную верёвку и сделала то, что делать не разрешалось ни в коем случае. Для того и верёвка эта красная была там натянута, чтобы все знали, что за ней начинается запретная зона. Но я всё равно протянула руку и погладила это чучело по спине. Мех был мягким, но спинка оказалась довольно твёрдой. Папа потом сказал, что там внутри — опилки, наверное, не иначе.

Так что живую лисичку я ни разу в жизни не видела. Да и сестра тоже. Это ж она так просто умничает и потешается надо мною: то хохочет, а то возьмёт и запоёт на тот же мотив, перекрикивая маму:

— По утру, по утру прискакала кенгуру…

Что там эта кенгуру делала, прискакав, — этого я не знаю. Допеть Ирке всё никак не удаётся, потому что сразу после этих слов мама велит ей перестать: никакая, мол, я не кенгуру, а настоящая лисичка. Просто маленькая совсем. Но с каждым разом эти лисьи подскоки у меня получаются всё лучше и лучше. Правда же, папа?

И папа серьёзно с ней соглашается. А сам еле сдерживается, чтобы не рассмеяться — я-то вижу. Вижу и переживаю. И не потому, что Ирка надо мной потешается, а потому, что до утренника осталось совсем немного времени, и я боюсь, что не успею отрепетировать свою роль как следует и всех подведу, а особенно Вовку.

Я даже заснуть не могу от волнения, всё время об этом думаю. И вот ведь какое дело: как представишь с закрытыми глазами бегущую вокруг ёлки лисичку — так все движения её и слажены, и грациозны, и всё кажется легко и просто: раз, два, три-и-и, раз, два, три-и-и. И на каждое «три-и-и» приходится один лукавый взгляд через плечо — ну и что же тут непонятного!

А проснёшься ночью в туалет да попробуешь повторить всё это наяву, пока бежишь через зал наискосок, — нет, опять ничего не выходит! И на обратном пути то же самое!

А костюм уже готов, и мама смастерила из воротника своего старого пальто настоящий лисий хвост. Он пушистый, как дым! Рыжий, с чёрными подпалинами. И таким же точно мехом мама оторочила горловину моего ярко-оранжевого платьица.

А на руки я надену тонкие перчатки по локоть. Белые. Мамины. Когда-то страсть какие модные, а теперь такие только лисички и носят, наверное, да невесты ещё. И колготки на мне будут белые. И чешки тоже.

Ну где, когда и кто видел зверя симпатичнее?!

И вот завтра долгожданный утренник. Для репетиции остался один-единственный вечер. И это уже не простая репетиция, а генеральная — в костюме.

Я стою в прихожей возле трюмо, любуюсь своим отражением — ну какая же я кенгуру! Я лисичка! Настоящая!

— Готова? — спрашивает мама.

Я киваю из-за угла, подтягиваю до локтей всё время норовящие сползти и сжаться гармошкой белые капроновые перчатки — слишком большие для моих тоненьких рук.

— Под кустом, под кустом… — запевает мама.

Я прыжками вбегаю в комнату, и сердце у меня тоже прыгает от восторга. Но уже в следующую минуту раздаётся Иркин смех, и мама с папой хохочут вместе с ней.

Надо мной потешается вся моя семья, и я, кажется, догадываюсь, почему.

Мне мешает мой красивый хвостик. Я всякий раз нечаянно поддаю его пяткой, и он подлетает чуть ли не к самому моему затылку, и мои и без того неуклюжие движения становятся совсем комичными.

Я сажусь на пол, прямо на мягкий хвостик, и горько плачу. Не ору, а именно горько так плачу. Я плохая лисичка, ужасная! Я самая неуклюжая лисичка на всём белом свете! Я хуже всех!

— Роднуля, — успокаивает меня мама, — ты не расстраивайся. Ты когда головку поворачиваешь, чтобы на ножку посмотреть, то немножко туловище тоже поверни — хвостик в сторонку сам и отскочит. Попробуй ещё разок… Под кустом, под кустом… Ну, вставай же, лисонька, ну хватит тебе сидеть рыдать!

И папа вдруг становится серьёзным. Папе меня жалко.

— Ну что вы, — говорит он, — две здоровые дурынды, над маленькой девочкой смеётесь, до слёз довели ребёнка!

Как будто сам только что не смеялся вместе со всеми.

Тут мама с Иркой обе встают с дивана, на котором сидели с ногами, и начинают совершать лисьи подскоки, показывая мне наглядно, как надо поворачивать тело вместе с головой. Они наперебой галдят о том, что лисичка — хитрая плутовка, оттого и шаги её легче пёрышка.

— Вот так надо делать, смотри! Раз, два… А потом вот так оглядываешься…

Ирка изображает лисью походку. И ах, как хорошо, как чудесно у неё получается!

Сидя на полу посреди комнаты, я украдкой наблюдаю за движениями сестры, но вставать не тороплюсь. Я больше не хочу репетировать. Мне кажется, что в этом нет никакого смысла.

— Да ладно, — говорит папа, — не волнуйся, доченька. Завтра все как запоют, ты просто пробеги на цыпочках вокруг ёлочки как попало — и всё тут. Или так сделай: пробеги чуть-чуть, остановись, оглянись и дальше беги себе. На самом деле лисички по-всякому бегают.

На том и порешили.

   А ночью я не сплю и опять представляю себя лисичкой. Я бегу вокруг ёлки не как попало, а как надо — легко бегу и красиво, и хвостик мне нисколько не мешает.

Мне жарко. Мне очень жарко.

Мама стягивает с меня промокшую насквозь майку, просит меня приподняться и сесть на кровати. Я послушно приподнимаюсь и сажусь. Сижу и щупаю свой влажный пододеяльник.

Мама заворачивает меня в плед, усаживает на кровать сестры, напротив моей, и начинает менять мне постель. Я смутно помню, что ночью она уже это делала. Или нет? Или это было в другой раз, когда я в прошлый раз заболела?

Нет, это было этой ночью. Я помню, что ложилась спать в белой майке, а сейчас вот мама стянула с меня уже голубую и надела как раз белую.

Я заболела. Опять двадцать пять, как говорит папа.

Мне плохо, мне хочется прилечь. Я молча валюсь на бок, на подушку сестры, и она кажется мне необыкновенно холодной, как снежный сугроб.

— Сейчас я перенесу тебя на твою кроватку и дам тебе микстурку. Хочешь что-нибудь покушать? Нет? Ну и не надо тогда… Чаёк сейчас тебе принесу. Вот, видишь, репетировали мы с тобой, репетировали столько времени — всё напрасно. Ладно, ты всё равно самая лучшая моя лисичка, самая любимая.

Значит, вокруг ёлки мне сегодня уже не плясать. Вовку Терёхина я всё-таки подвела.

— Тебе что-нибудь хочется, может быть?

Я смотрю рассеянным взглядом вокруг — всё плывёт и качается. И ничего мне не хочется. Разве что платьице с хвостиком надеть. Хоть просто так надеть его ещё разок.

— А можно я платьице с хвостиком надену?

— Да зачем тебе сейчас это платьице с хвостиком, горе ты моё луковое! Ну, хочешь, я твоё платьице вот сюда, на стульчик, перевешу, поближе к тебе? Ты будешь лежать и хвостик поглаживать.

Мама снова берёт меня на руки и укладывает в мою постель. Какое всё холодное! И простынка, и пододеяльник, и наволочка — всё ледяное и белое, ну точно как снежный сугроб.

Я вздрагиваю и закрываю глаза. У меня кружится голова, меня немного тошнит. Я выпрастываю руку из-под одеяла и глажу мамин лисий воротник.

— Ты полежи тут, зайка, — говорит мама, — я пойду чайку тебе налью.

Я не зайка. Я лисичка. У меня мягкая рыжая шёрстка и очень твёрдая спина.

— Мам, если я умру, ты меня в холодный снег не закапывай, ладно? Ты лучше из меня чучело сделай и поставь вон там, в уголке у батареи.

— Да ну тебя! Что ты болтаешь, Бог с тобой! Вот сейчас позвоним Галине Ефремовне — она придёт и тебя полечит. Будешь ты у нас как огурчик.


                ***


Да, я огурчик. Малюсенький такой, зелёный, весь в пупырышках.

Почему это я вся в пупырышках? Мне холодно. Это мурашки. Только что было жарко, а теперь стало холодно, потому что я превратилась в огурчик.

Я лежу в большом тазу, в холодной воде вместе с другими огурчиками. Нас надо хорошенько помыть, смыть с каждого из нас все микробы. Если хоть один микроб останется на моём пупырчатом теле, то будет беда — банка взорвётся, крышка слетит, рассол вытечет на пол и просочится к соседям снизу.

Один маленький микроб может сорвать металлическую крышку, которую мама с такой силой закручивает специальным ключом.

Мама делает заготовки на зиму. На кухне стоит запах уксуса и укропа. Иринка моет огурчики в тазу. Помогает. Она уже большая.

Мой, Ирка, мой меня хорошенько!

Я, самый маленький из всех огурчиков, плаваю в тазу, трусь крепенькой спиной о спины своих собратьев, и при этом каждый из нас издаёт тихий скрип.

— Ну что вы толкаетесь! Просто ужас какой-то! Со всех сторон меня толкают! Как в трамвае!

— Извините, давайте поменяемся с вами местами, а то мне надо выходить.

— Как? Уже? Так скоро?

— А вы как думали? У меня пересадка. Теперь мне надо из таза с холодной водичкой прыгать в крутой кипяток, а оттуда — в стеклянную банку со специями на дне. Так что вы уж извините, подвиньтесь.

— Как это в кипяток? Что значит — в кипяток? Вы спятили? Вы же в нём сваритесь! Каждый ваш пупырышек сварится как миленький, и ваша спинка сделается мягкой! Я лично против!

— А я лично — за. Пусть моя спинка сделается мягкой. Я вовсе не хочу, чтобы она была твёрдой, как у набитого опилками чучела! Я добровольно ныряю с головой в кипяток!

— Ну и дурачок!

— А Иванушка, помните? Он нырнул дурачком, а вынырнул царевичем прекрасным. Вот и я так же — ныряю огурчиком, а выныриваю лисичкой. И вообще, кто вам сказал, что я огурчик? Я всегда была, есть и буду лисичкой! Как вам нравится мой пущистый хвост? Я спешу на утренник, некогда мне тут с вами лясы точить!

                ***

Я быстро встаю с постели, надеваю на себя свой новогодний костюм, натягиваю белоснежные колготки и шарю по комнате внимательным взглядом в поисках перчаток.

Ну где же могут быть перчатки? Куда мама их могла положить? Ах, вот же они! Здрасьте! Лежат себе на столе!

Теперь самое трудное — пробежать из спальни в прихожую, не привлекая маминого внимания. Она ни за что не отпустит меня на утренник с такой высокой температурой.

Мама занята на кухне. Что она там делает? Готовит мне чай? Или варит куриный бульон? Да это и не важно сейчас — главное, что она чем-то там занята, и у меня есть время прошмыгнуть незамеченной.

У меня это непременно получится. Я же лисичка — хитрая плутовка, и шаги мои легче пёрышка.

Стоя в дверном проёме, я настораживаюсь, внимательно прислушиваюсь и чувствую, как уши у меня на макушке встают торчком и жадно ловят каждый доносящийся из кухни звук.

Я делаю шаг из спальни в зал и снова прислушиваюсь. Можно идти. Но не так, как кенгуру — не скачками, а мелкими пружинящими подскоками.

«Не забывай всё время тянуть носочек!»

Кто это меня учит? А то я и без вас не знаю! Как я могу это забыть!

Не то чтобы я всё время только и держала это в голове — нет, как раз наоборот: я вовсе об этом не думаю. Мне кажется, мне больше нет никакой нужды думать о таких простых вещах.

Каждый зверь бегает и прыгает так, как ему положено: кенгуру скачет двумя ногами сразу, бегемот шагает тяжело, медведь косолапит, а мы, лисички, бежим бесшумно, легко и красиво.

И я прекрасно знаю, как мне следует пересечь зал, чтобы не скрипнула ни одна половица.

В прихожей полумрак, и в этом полумраке стоит большое старое трюмо. Я тенью проношусь мимо, лишь мельком замечая в нём отражение своего маленького гибкого тела на тоненьких ножках и тянущееся за мною рыжее с подпалинами облако лисьего хвоста.

Отлично! Проберись я таким образом в курятник — ни одна наседка своим громким кудахтаньем не подняла бы тревогу. Я почти невидима и неслышима. Я вся целиком — рыжее с подпалинами облако, или даже тень от него.

И я чувствую себя настоящей лисичкой, самой лучшей лисичкой на свете.

Я спешу. Я надеваю пальтишко, сапожки, шапку и бесшумно, но очень решительно выхожу за дверь.

— Здрасьте, тёть Шур!
— Здравствуй, моя хорошая! Далеко ли собралась?
— Да на утренник опаздываю, — отвечаю я соседке. — Я ж лисичка, тёть Шур, видите хвостик?

Я оглядываюсь назад, слегка развернув туловище, как учила меня мама. Хвостик послушно и мягко описывает дугу.

— Чудо, а не хвостик! — восхищается соседка и улыбается. — Ну ты беги, беги в садик, моя хорошая. Детки там уже собрались.

Ах да, я же тороплюсь. Некогда мне болтать тут на лестничной площадке. Мне пора. Меня все ждут. А особенно Вовка Терёхин — все глаза уже, наверное, проглядел.

До садика рукой подать, но вот снегу навалило за ночь, замело все стёжки-дорожки.

Мама, наверняка, закутала бы меня сейчас в большой пуховый платок, перекрестив его на груди и завязав сзади, посадила бы меня на санки и докатила бы по снежку прямёхонько до ворот детского сада.

Сидя в санках, я всё время норовила бы погладить варежкой снежок. И всякий раз, заметив такое дело, мама бы меня за это ругала, потому что до садика, хоть и рукой подать, но если всю дорогу скользить варежкой по снегу, то она сделается совсем мокрой и не успеет просохнуть до того времени, как воспитательница выведет нас на прогулку.

— Ну-ка, отряхни ладошки и положи руки на колени! — строго сказала бы мама.

И я послушно сделала бы то, что она велела, но потом рука моя сама собой снова потянулась бы в сторону и вниз, и так бы я и ехала до самых ворот, оставляя за собой странный трёхполосный след: две полосы от полозьев санок и ещё один, неглубокий, — от моей рукавички.

Но сегодня всё не так. Никто на санках меня не везёт. Мне предстоит топать ножками. А почему, собственно, топать? Разве вы когда-нибудь видели топающих лисиц? Это слоны пусть топают, или бегемоты, а я лёгонько пробегу по свежевыпавшему снегу. С первых же шагов я проваливаюсь в сугроб по самые коленки, снег набивается мне в сапожки, но это ничего. Надо бежать вперёд — меня ждут. Как бегают лисички по глубоким снегам? Тянут ли они при этом носочек? Нет, лучше об этом не думать. Когда не думаешь, получается лучше. Я лисичка, я тороплюсь на праздник — вот о чём надо не забывать, а походка сама собой возникает. Раз, два, три… раз, два, три. Беги, лиса, тебя Вовка ждёт!

У ворот садика снег расчищен, и там, за воротами, тоже. Морозный воздух обжигает мне горло. На бегу я поднимаю воротник пальто и чувствую, как устала. Ноги мои заплетаются. Как же я смогу теперь пробежаться вокруг ёлки? «Ничего, — успокаиваю себя, — под музыку будет легче».

В музыкальном зале шумно и весело. Из-за закрытой двери доносится звук баяна и громкое пение невпопад. Звучит песня про ёлочку. Я знаю: после неё мне выступать — я успею, ведь шла так быстро, что дыхание едва перевожу. Среди детских голосов выделяются два взрослых — голос Татьяны Петровны и ещё один, низкий, мужской. Это, конечно, Дед Мороз.

Я тороплюсь, сбрасываю пальто, шапку и сапожки, швыряю всё в угол за шкаф, где хранятся ноты Татьяны Петровны, и на цыпочках подхожу к двери. Баян тянет заключительный аккорд и затихает.

— А чей это рыжий хвост мелькает там, за ёлочкой? — спрашивает Дед Мороз. Дети перекрикивают друг друга, объясняя, что лисичка заболела, её на утреннике нет. Я робко открываю дверь, ищу глазами Татьяну Петровну, но её за ёлкой не видно. Зато вижу Вовку Терёхина. И он видит меня, машет руками и кричит, перекрикивая всех:
— Вот наша лисичка!

Татьяна Петровна начинает вступление к песенке про лису. Вовка делает полный вдох, так сильно, что туловище его раздувается пузырём, рёбра оттопыриваются, а плечи поднимаются почти до ушей.

— Под кустом, под кустом — кто-то с рыженьким хвостом! Это ры-ы-ы-жая лисичка, под кусточком лисий дом!

Это мой выход! Мой сольный номер — от двери до центра зала, вокруг высокой ёлки, мимо Деда Мороза в красной бархатной шубе с белым мехом, мимо играющей на баяне Татьяны Петровны, мимо девочек-снежинок, мимо мальчиков-зайчиков, мимо Вовки Терёхина, который старательно перекрикивает всех — я бегу легко и красиво, как пёрышко, как настоящая лисичка, которая просто не умеет бегать неуклюже. Я бегу, и хвостик нисколько не мешает: я слегка поддерживаю его рукой, кокетливо и ловко.

Раз, два, три-и-и — лукавый взгляд на ножку. Раз, два, три-и-и — игривый взгляд на Вовку. Вовка весь трясётся от радости. Я никого не подвела! Я самая лучшая лисичка на свете! И это написано на Вовкином лице.

— Во всём моём Сказочном Лесу нет лисички краше! — хвалит меня Дед Мороз, когда звуки песни утихают. Голос его звучит громко и торжественно, и сердце моё замирает от гордости. — Получай свой подарок — ты его заслужила!

Я прижимаю к груди пахнущий мандаринами прозрачный, весь в синих снежинках, пакет и счастливо улыбаюсь. Ах, как жаль, что ни мама, ни папа, ни сестра меня не видят! Как досадно!

С подарком в руке я гордо шагаю обратно от здания детского сада к воротам, зачем-то продолжая старательно вытягивать носок. Утренник окончен, но на душе моей светло и празднично. И Дед Мороз шагает рядом. Мне хорошо и весело, и совсем не хочется возвращаться домой и пить лекарства — ну, разве что маленькую ложечку «Пертусина», пожалуй, можно было бы проглотить.

— А ты возьмёшь меня с собой в Сказку? — прошу я его, потому что знаю: это вовсе не наш детсадовский сторож дядя Витя, а самый настоящий Дед Мороз. Я чувствую это и вижу, как на морозном ветру слегка колышется его настоящая длинная седая борода. — Ведь ты же настоящий, правда?

— Да, — отвечает он. — Я настоящий. И ты, лисичка, тоже настоящая. Когда-нибудь я обязательно возьму тебя с собой, но не сейчас, потому что твоя мама будет скучать по тебе и плакать. Беги домой, милая, беги скорее.

Я вижу свой дом и бегу напрямик по пустырю, покрытому чистым, нехоженным снегом, оставляя на нём следы своих маленьких ног. Раз, два, три-и-и — бросаю взгляд назад и вижу Деда Мороза в воротах детского сада. Он улыбается и машет мне рукой в красной варежке.

— Беги, беги, лисичка! — слышится мне. — Беги скорее! Сейчас Галина Ефремовна придёт!


                ***


— Сейчас Галина Ефремовна придёт! — говорит мама, крепко прижимая меня к себе и покачивая, как младенца.
Я закутана в тёплый плед, словно в пелёнку, и по лбу моему катится пот, который я не в силах отереть. Мне уютно у мамы на коленях, и от покачивания сильно клонит в сон, и всё вокруг кажется совершенно нереальным.

— Жаль, что тебя не было со мной сегодня на утреннике, мама, — шепчу я чуть слышно. — Папы не было, и Иринки тоже. А там Дед Мороз был настоящий. А хвостик я просто рукой придерживала, и он мне совсем не мешал.

— Вова Терёхин заходил только что, — говорит мама, кивая на пахнущий мандаринами целлофановый кулёк на журнальном столике возле моей кровати. — Вот, подарок твой тебе принёс. Пожелал поскорее выздоравливать. Галине Ефремовне я уже позвонила. Сейчас она к нам придёт...

Мама целует меня в мокрый от пота лоб и тяжело вздыхает.

А я вспоминаю утренник, Вовку и Деда Мороза, а за окном крупными хлопьями валит снег, занося на пустыре между домом и детским садом настоящие лисьи следы.