Визитеры. Седьмая глава

Человек способен убедить себя во всем, лишь бы не сталкиваться с тем, что причинят боль
Ф.М. Достоевский
 
Но хуже всего было сержанту Виталию Ковалю и Юзику Швецу, которым пришлось утром очнуться на набережной Ялты. И хотя февраль в Крыму выдался на удивление тёплым — около плюс семнадцати, — проснулись они с леденящим холодом внутри.
 И очнулись – это громко сказано. Сознание возвращалось к ним медленно, и принесло с собой три неоспоримых факта.
Первый: они лежат на холодной гранитной плите, обняв фонарный столб.
Второй: на них – полная парадная форма патрульной полиции Украины, сияющая сине-желтой выпушкой, с нашивками «Київ» на рукавах. Форма была измята, пахла дымом и чем-то неуловимо потусторонним, вроде серы.
И третий, самый главный: на них смотрели. Смотрели круглыми, как блюдца, глазами прохожие, промоутеры с буклетами, продавцы газет. Взгляд был не злой, не агрессивный, а… остолбенело-недоуменный, как на пришельцев, внезапно высадившихся у причала.
– Швец, – хрипло произнес Коваль, отлепляя щеку от гранита. – Где мы?
– Не знаю, сержант, – пробормотал Швец, пытаясь придать своему лицу хоть каплю служебного достоинства. – Но море, кажись, Черное. И горы… не похожи на Карпаты.
Их попытка встать вызвала эффект расходящихся кругов. Бабушка с чебуреками отпрянула от них. Молодой человек в тельняшке и шортах резко свернул в сторону, уткнувшись в смартфон. Над набережной повисло напряженное молчание, нарушаемое только плеском волн и громогласным объявлением о прогулке на катере «Ялта-Гурзуф».
— Ялта…Гурзуф — пробормотал Швец. — Крым, что ли… Только этого не хватало… 
—  Щас, погоди — буркнул Коваль и подскочил к мужчине проходящему мимо.
—  Мы где? 
—  В Крыму где ж ещё. — мужчина окинул Коваля и Швеца, стоявшего позади, внимательным взглядом с ног до головы. — Понимаю, не сезон, не чем заняться, но за чем же так напиваться? — укоризненно заметил он. —  И эту гадость снимите. —  он указал взглядом на форму. —  Маскарад не уместный.
Швец с Ковалем недоуменно посмотрели друг на друга.
— Во Вторую мировую войну, если бы в оккупированном Житомире местные увидели советскую военную форму —  маскарадом не назвали бы, —  тихо проговорил Швец.   
— Погоди, ты ж не знаешь, может быть то россиянин был, я слышал, что Россия поездами людей завозила.
 —  Какими поездами? Это полуостров, Виталий.
 —  Ай, точно… Наверное, про Донецк говорили! Подожди сейчас попробую.
   Он подбежал к женщине лет пятидесяти пяти в старенькой куртке и  с пакетом в руках.
— Простите вы с Крыма?
— А откуда же еще! Не с луны ж! — удивленно бросила женщина 
— Мы свои, свои, с Украины, – проговорил Юзик, — Ще не вмерли України нi…
— Больные, что ли? — Женщина, подняла брови,  недоуменно и презрительно оглядела их и прошла мимо — Совсем уже с ума посходили — возмущенно качая головой, обратилась она уже к самой себе.
— Может, к молодежи, подойти? — предложил Швец 


Но подойти уже было не суждено, — к ним шёл участковый.
— Добрый день! Участковый, Василий Аркадиевич Коваленко. Документики, пожалуйста!

— Слушайте, вы россиянин или местный? — с надеждой набросился на него Коваль.
Василий Аркадиевич дружелюбно поглядел на ребят.
— Мальчики, я здесь участковым работал, когда вы ещё пешком под стол ходили.

— Здорово! Вы местный, у вас оккупация, мы свои, мы с Киева, нам нужно вернуться домой. Вы должны нам помочь, спрятать, пока не увидел кто-то из россиян!
Участковый удивлённо поднял брови — жест, который Швец и Коваль уже начинали узнавать, как реакцию на свои слова.
— Так, стоп! Кто вы и как сюда попали? Коваль и Швец, уже отдышавшись, выложили на стол удостоверения. Майор взял одно, повертел в руках, будто рассматривал редкую бабочку неведомого вида.
— Киев… — прочел он медленно. Потом поднял на них взгляд. Взгляд был тяжелым, как гиря. — Ребята, вы где, по-вашему, находитесь?

— В Ялте, — честно ответил Коваль. — Нас… перенесли.
— Кто перенес? — в голосе майора зазвучала профессиональная, отточенная годами усталость.
— Ну… высокий такой, в костюме и...
– Высокий в клетчатых штанах и пенсне… — перебил его участковый. — И кот. Большой, черный, на задних лапах? Вы за идиота меня держите?
— Что? — выпалил Швец.
— Вы Булгакова не читали?
— Нет! – ответили ребята переглянувшись

— Так понятно. Пойдемте, будем разбираться и с оккупацией и клетчатым

— Да не клетчатый, а чёрный костюм, говорю же вам!

— Да, помолчи ты уже — возмутился Коваль.

Коваленко еще раз посмотрел на полицейских, покачал головой и повел Виталия с Юзиком в отделение на набережной.

В его кабинете пахло старым деревом, лавандовым освежителем и глубокой, непоколебимой уверенностью в миропорядке.
Стало так тихо, что было слышно, как за окном щебечет какая-то нагловатая южная птица. Выслушав еще раз историю ребят, участковый устало откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком.
— Коньячку, значит, перебрали где-то в заведении, фантазия разыгралась, — констатировал он. — Только вот форма у вас интересная... как вы границу в ней прошли?
— Мы патрульная служба Украины! — попытался вставить Коваль. — Почему вы не хотите нам помочь? Вы же украинец, наш?

Майор махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху.
— Какой наш? Какая нафиг Украина, парни? Вы в Крыму. В Российской Федерации. С 2014 года. Вы что, упали с неба или серьезно думаете, нас тут оккупировали, и мы под автоматами паспорта получали? Да мы… Когда поняли, что и зелёные человечки, и Россия нам помогает, берёт к себе, — все радовались! Ходили, смотрели друг на друга и улыбались. Повытаскивали флаги, у кого были. Полиция, врачи, пожарные — все службы единогласно присягу России дали. Мы благодарны, что наше правительство, депутаты нас не предали.
Коваль и Швец переглянулись. Коваль застонал. — Мы вчера вечером патрулировали Майдан. Возле того самого фонаря, где…
— Знаю, знаю, — майор вздохнул, доставая из стола бланк. — «Где начался фашистский переворот». Ладно. Раз не помните, кто вы — придётся побеседовать со специалистами. Для вашего же блага.
К вечеру они были в кабинете врача-психиатра в местном диспансере, светлом, с видом на кипарисы. Врач, женщина лет пятидесяти с умными, усталыми глазами, слушала их внимательно, временами делая пометки
— Понимаю, — кивнула она. — Очень яркие галлюцинации на фоне глубокого стресса. Посттравматический синдром. Часто встречается у переброшенных. — Каких переброшенных? — насторожился Швец.
Врач отложила ручку, посмотрела на них со странной смесью жалости и профессионального интереса. — Вы же сами сказали, что вас перебросили. Поймите, мужчины: 2014 год, хаос, неразбериха. Многие служили, присягали Киеву. Потом оказались по разные стороны новой границы. Психика не выдерживает когнитивного диссонанса — и рождает защитные фантазии. Что вы «вчера были в Киеве», что вас «перенесли». Всё это — лишь чтобы не признавать простую вещь.
— Какую? — спросил Коваль, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Что вы здесь. Что Крым — это Россия. И что вы скорее всего три года назад, как и все здравомыслящие люди, голосовали на референдуме. А теперь что-то не получается. Что-то вызывает отторжение… и   теперь ваша вторая личность… подсознательная, пытается это отрицать, сочиняя истории про говорящих котов.
— Да не было котов! Коты — это у участкового!
— Ага, у участкового, — начала она записывать в блокнот. — Отлично, так и запишем.
Она говорила это так спокойно, так убедительно, с такой непоколебимой уверенностью, что у сержантов похолодело внутри. Их реальность — патруль, Майдан, фонарь — таяла, как мороженое на ялтинском солнце. Ей на смену наступала другая, чужая, но настойчиво предлагаемая всеми: от испуганной бабушки до майора и теперь врача. Реальность, в которой они были не киевскими патрульными, а заблудшими, травмированными жителями Крыма. Все смешалось и закружилось.
— Я хочу спать — застонал Коваль поворачиваясь к Швецу
— Да, да конечно. Вам надо отдохнуть, плюс лекарства начинают действовать…
— Но форма? Удостоверения? — прошептал Швец.
Врач улыбнулась.
— С этим сложнее. Я отдала на экспертизу. Так же проверяются ваши личности. Но, думаю, вас зовут не Виталий и уж тем более не Юзик. И это нам как раз и предстоит вспомнить.
— Вы… вы так думаете? — снова прошептал Швец. Выглядел он действительно нездоровым.
Врач улыбнулась печально.
— Дорогие мои, тут не я думаю. Тут факты. Вы просто… немного дезориентированы. Отдохнёте, полечитесь — всё вспомните.
Когда санитары, не грубо, но твёрдо, повели их по светлому коридору в палату, Коваль взглянул в окно. Над морем поднималась белая яхта. И сержанту киевского патруля, гражданину Украины (если он ещё им был) Виталию Ковалю, в голову пришла страшная, по своей абсурдной точности, мысль: тот, в костюме, перенёс их через пол-Украины. Он перенёс их в параллельную реальность, чтобы убедить в истинности своей версии событий. И самое ужасное было не в том, что здесь все считали их сумасшедшими. Самое ужасное было в том, что здесь все, абсолютно все, с самым искренним сочувствием в глазах, пытались убедить их, что сумасшествие — это как раз их киевское восприятие. А здесь, среди пальм и ялтинского бриза, — и есть единственная, неоспоримая, общенародно одобренная правда. Коваль замотал головой, с ужасом осознавая, что его нисколько не удивляло само перемещение — оно казалось ему самым естественным делом. Лишь бы понять, где же эта параллельная реальность на самом деле.
Он посмотрел на Швеца. — Я всё понял! — громко провозгласил он. — Это они сумасшедшие, а не мы! Ты понимаешь? В этом всё дело!
Швец смотрел в пол, его плечи опустились. Казалось, он уже начинал сомневаться. А может, и не начинал. Может, уже верил.
— Юзик, их задача — убедить нас, что мы сумасшедшие! — он схватил его за плечи. — Держись, слышишь? Держись.

Их завели в палату №7, она была светлой, на три койки. На одной, у окна с видом на чахлый кипарис, уже лежал человек. Он сидел, поджав ноги, и внимательно, как карту местности, изучал собственную ладонь. На вид ему было лет пятьдесят пять, с умными, но беспокойно бегающими глазами и седыми вихрами, торчащими в разные стороны. На нем был больничный халат, но надетый наизнанку.
Когда санитары ушли, щелкнув замком, человек оторвал взгляд от ладони и уставился на новичков.
– Прибыли, – заявил он не голосом, а каким-то шелестящим тенорком. – Два голубя с разбитыми крыльями. Или воробья? Нет, все-таки голуби. Сине-желтого оперения. Уже почти вылинявшего.
Коваль и Швец молча уселись на две свободные койки. Тишину нарушал только мерный тик часов в коридоре и бормотание их нового соседа.
– Меня зовут Геннадий Павлович, – вдруг отчетливо произнес он. – Но вы можете звать меня Штурман. Потому что я здесь единственный, кто помнит все фарватеры и все подводные течения.
Он подмигнул им, и в этом подмигивании было что-то жутковато-знающее.
– Вам, я смотрю, карту реальности подменили, – продолжал Штурман, не дожидаясь ответа. – Привезли из одного мира, а впихнули в другой. И теперь вы тут, как крабы на асфальте, шевелите клешнями и не понимаете, где море.
Коваль аж подскочил с койки. 
– Я же тебе говорил! – повернулся он к Швецу, но голос прозвучал надорвано и слишком громко. – Мы из Киева, – повернулся он к Геннадию Павловичу и протянул ему руку.
– Из Киева? – с сомнением поинтересовался Штурман, склонив голову набок.
 Швец, который уже начал сомневаться в собственном здравомыслии, спросил:
– А вы… вы что, тоже не верите, что мы из Киева?
Штурман рассмеялся беззвучным, тихим смешком. — Верю, верю! Я-то верю во всё. И в то, что вас перенесли через пол-Украины волшебной силой. И в то, что в четырнадцатом сюда пришли не «вежливые люди», а чеченцы с бурятами в камуфляже. Но дело не в том, во что верю я. Дело в том, во что верят они. — Он кивнул в сторону двери. — А они верят в Референдум. В Народную Волю. В Историческую Справедливость. Красиво, правда? Звучит, как гимн.
Он внезапно сполз с койки, подошел к ним вплотную и понизил голос до конспиративного шепота:
 – А я вам расскажу, как это было на самом деле. Не так, как по телеку у нас в приемной. Я тогда, в марте четырнадцатого, работал в порту. И видел, как все начиналось. Не с высоких идей, о нет. Началось с банального страха.
– С какого страха? – невольно вырвалось у Коваля, загипнотизированного этим странным человеком.
– Страха повторения Майдана здесь, в Ялте! – прошептал Штурман. – От страха люди решили, что им нужна Россия. По ящику круглые сутки показывали: горящие покрышки, «Правый сектор», речи про «небратьев». И люди, обычные люди – продавцы, таксисты, врачи – они смотрели и думали: «Этого нам тут надо? Чтобы наши дети тоже по щиколотку в снегу и дерьме стояли? Чтобы сюда приехали эти ребята с трезубцами и начали нам указывать, на каком языке говорить?» И тут – раз! – появляется альтернатива. И главное – понятная перспектива. Пенсии, которые будут платить. Мост, который построят. Не какие-то туманные европейские ценности, а конкретика.
Он отступил на шаг, и его глаза снова забегали. – И пошла цепная реакция. Один сказал: «Мы за Россию!» – потому что боялся хаоса. Другой подхватил – потому что ему надоела нищета. Третий – потому что ненавидел Киев еще с царских времен. А четвертый… четвертый просто хотел быть за сильнейшего. И вот уже кажется, что «все так думают». Это был великий праздник единения. Все радовались, обнимались. А те, кто не радовался… Ну, вы понимаете. Их не было. Потому что в новой реальности для них просто не было места.  Они уезжали или… – он ткнул пальцем себе в висок, – или попадали сюда, с «альтернативной памятью». Как я и вы.
Коваль и Швец радостно переглянулись.
 – Но вы- то не верите в это все? – приблизился к нему Коваль, глаза его горели, болезненным, лихорадочным блеском.
– Вы-то не верите, что мы по щиколотку в снегу и дерьме стояли? И что стали бы указывать, на каком языке Вам разговаривать? – с той же лихорадочной надеждой добавил Швец.
  – Ну естественно, друзья мои!
Виталий и Юзик выдохнули.
 – Как я могу верить в то, чего нет!
Виталий и Юзик напряглись.
– Чего нет? – замер Швец.
– Ничего нет. Ни вашей Украины. Ни России. Ни Майдана. Ни Русской весны. Ни зеленых человечков.
– Как нет? – обреченно прошептал Коваль.
– Вы меня удивляете, ребята! Ну как они могут быть? Вы до сих пор ничего не поняли?
– Да что ж мы должны понять?!
– Ребята, я проплыл полмира. Был на самых экзотических островах. В самых дальних странах. Никто не знает ни Украины, ни России. Этих стран не существует.
– Как это не существует? – обреченно простонал Коваль. 
– Весь мир знает один большой и великий Советский Союз! И вот представляете, возвращаюсь я однажды после длительного плавания… Слушайте, какие я места видел! Ну да ладно. И эти сумасшедшие пытаются мне рассказать, что Советского Союза нет. – Он громко рассмеялся. – Вы себе представить не можете, как они старались. И доказательства привозили. Но я не из тех, кто сдаётся, не на того напали! Ну, вы понимаете. И я оказался здесь. Потому что в новой реальности для нас просто не было места. Как и для вас, голуби. Так что можете забыть про свой Киев. Вы — аномалия. Сбой в матрице. Мы помним то, чего здесь не могут знать по определению.
Он снова уставился на свою ладонь.
— Я, например, знаю, что Крым — это остров, который плывёт. Медленно, но верно. И по моим расчётам, к 2044 году его прибьёт к берегам Хадибу! О! Это моё любимое место на всей земле. Сказочное! Там я и сойду на берег.
Тишина снова наполнила палату. Но теперь она была иной — не пустой, а густой, тяжёлой, насыщенной этим безумным бормотанием Штурмана.