Иностранка

.
              И Н О С Т Р А Н К А

               маленький роман 

 
    — Пётр Романоф... — растянуто говорит она — царское имя... красиво. А отчество какое?
    Пауза. Затягиваюсь. Медленно выпускаю дым — говорю:
    — Не Алексеевич.
    Смеётся:
    — Пётр Неалексеевич Романоф, — смеётся, — это не красиво, очень.
    Я вздыхаю, затягиваюсь, выпускаю дым, спокойно говорю:
    — Не стоит так — мои родители погибли при землетресении в Ташкеньте в шездесят шестом, я ещё крохой был. Меня солдаты спасли.
    Молчит.
    Пото;м: — Извини, Петя.
    Я удивлённо смотрю.
    — Ты сам вчера разрешил Петей тебя называть.
    Тушу окурок. Невзначай говорю:
    — А тебя Катей можно звать, Кэт?
    — Можно, — отвечает, — хотя я и не; Кэт, и не Кэтрин, а Катрин, для чужих, да — Кэт.
    — Ты не русская штоли? Из Прибалтики?
    — Ис Швейцарии, из Сьюисс, из французской части — шездесят десять, четыре дватцать — понимаешь?
    — Хорошо по-руски говоришь, я даже и не подумал, што ты не наша.

                стр. 1

    — Вы щщитаете ваш язык очень трудным для обладания — а это не так. Хотя... у меня всё-таки были руские предки и ротственники здесь есьть. Но я раньше их не знала, всево два месяца знаю.
    — Стало быть, ты приехала на страну предкоф посмотреть и уже; целых два месяца смотришь?
    — Уже больше — почти три.
    — Ну и как тебе?
    — Што; — как?
    — Страна предкоф.
    — Да, так себе страна у тебя, Пётр Романоф, Петя. Барахло, фуфло — полное. Уш извини за правду.
    — Чево ж домой не едешь, раз здесь так плохо? Да ты, небось, только Москву и видела?
    — Нет, не только — много чево — несколько городоф. А не еду, потому што хочу понять — за што вы её, страну эту — вашу, так любите. Правда, не фсе. Побуду здесь ещё — сколько выдержу. Может пойму.
    Сидим молчим.
    Достаю сигарету, держу, не закуриваю. Кладу на пепельницу. Неожиданно для себя выпаливаю:
    — За што мы её любим?! Родина это наша — вот за што! Маму за што любят? Правильно, она — мама! И Родина — мать! И люди у нас хорошие!
    Молчит.
    Как же она хороша в моём белом махровом халате!

                стр. 2

    Встаёт, идёт к окну, раздвигает шторы, смотрит в окно. Молчит.
    Закуриваю. Отхлёбываю остывший кофе.
    Я знаю, что она видит за окном, вообще-то — за стеклянной стеной — она у меня во всю длину квартиры. Там, за окном, очень красивый московский дворик, сошедший с пейзажа девятнадцатого века. С церквушкой невдалеке, как положено. Ну, и, естественно, с кое-какими добавками от современности — без них никак, ничего не поделаешь.
    Многие мои знакомые живут загородом. Я горожанин — люблю центры городов. Хотя деревья за окном тоже очень люблю и они есть — Катрин как раз их видит. Жаль, что в центре скверика детская площадка с уродливыми малыми формами, но они везде в нашей стране. Лучше бы памятник какому-нибудь хорошему человеку стоял вместо неё — он безшумный. Детей, правда, здесь много не бывает, да и днём я всегда на работе. Выходные у меня — редкость.
    Возвращается. К столу не садится. Говорит:
    — Мне пора, пойду переоденусь.
    — Может, ещё кофе? 
    — Нет, спасибо, — уходит.
    ...
    Спали мы в разных комнатах.
    Хорошо иметь большую квартиру. У меня она очень большая.  Три спальни, гостиная, кухня, кабинет... Три ванные комнаты. Коридор. Кухня... уже; называл... Холл-прихожая... Второй выход есть, как в старорежимных домах. Кладовки-шкафы всякие, каморки... Вроде — всё.
    Очень хорошая квартира.
    Очень дорогая.
    Ну, и я не бедняк.

                стр. 3
 
    Она возвращается. Одетая уже для улицы. Выглядит сногсшибательно — как вчера.
    Я встаю, делаю шаг в её сторону. Она поднимает ладошку, останавливая меня. Говорит каким-то нерусским, иностранским голосом:
    — Ты сказал — люди у вас хорошие. Да, есть и хорошие. Ф чём-то. А как правило, плохо воспитанные или невоспитанные, малокультурные, даже те, которые должны бы были. В основном, недоброжелательные, если по-руски заговоришь. Особенно неприятны такие выскочки, как ты. Ну, извини, Пётр — ты — исключение, но твоя тусофка, как вы говорите, состоит из очень неинтересных мне людей. Образования нет, знания поверхностные, а самомнения — хоть отбавляй. Это типично для нуворишей. Я фсю жизнь вращалась в среде состоятельных людей, в разных странах, но таких, как здесь, не фстречала. Вы почему-то думаете, што вы особенный, избранный народ, што только вы, руские — христиане, а мы, европейцы — нет. А почему? Ф чём это выража;етца? Скажи?
    — Я о таких вещах не думаю, у меня на это времени нет.
    — А на што у тебя есть время? На вечеринки через день?
    — Это для дела необходимо.
    — А дело для чево? Для денег? Не думает он! А щщитаешь себя писателем. О чём же ты пишешь?

                стр. 4
 
    — О жизни, как сказал один мой знакомый писатель.
    — По-моему, большинство книг — о жизни. А может и все, в каком-то смысле.
    — Это юмор, Катрин.
    — Не смешно. Я не понимаю ваш юмор. Особенно, эти ваши анекдоты. Они не смешные, они противные, есть отвратительные даже.
    — Где же ты их наслушалась, интересно узнать?
    — Я изучала разные слои вашево общества. Играла в другово человека в рускую. Потом раскажу тебе, если случай будет ещё. Пора мне итти.
    — Подожди немного, я сечас соберусь и отвезу тебя.
    — Нет, Пётр — ты фчера выпил, лёг позно — не надо — я люблю безопасные поездки.
    — Могу шофёра вызвать — он черес полчеса будет здесь.
    Мотает головой:
    — Спасибо, не нужно. Я уже ушла, ухожу. Пока, бай!
    — А телефон? Оставишь?
    — Номер моево телефона? Нет, не смогу — я у очень далёких ротственьников живу.
    — А трубы? Номер, то есть.
    — Трубы? А-а-а... — сотовово  телефона? Нет ево у меня — это дорого. Мы, иностранцы, — она расплывается в очаровательнейшей улыбке, видимо, очень довольная собой, — экономные, а по-вашему — жадные — так? Это ваши

                стр. 5

руские нувориши деньгами сорят направо-налево.
    — Не фсе. Я не такой. Я сам жадный. И экономный. А труба мне по рейтингу положена и для бизнэса необходима, а скоро они вообще у всех будут.
    "Чево я перед ней оправдываюсь, как паццан? Давно таково со мной не было"... — думаю я. И молчу.
    Мы стоим в коридоре около кухни. Она же — столовая. Катрин ничего не говорит. К выходу не идёт. На меня не смотрит — смотрит на книжные шкафы, что вдоль коридора тянутся до самой гостиной — метров десять примерно. Пауза затягивается. Я никуда пока не спешу, тоже молчу, словно совершаю важную сделку и должен показать свою непреклонность.
    Наконец, Катрин не выдерживает:
    — Вы, руские, часто фспоминаете о своей какой-то особенной
о-ду-хо-творённости — а где она? Ф чём? Её нет. В искустве, в литературе — у вас фсё ф прошлом. Ваши достижения за последние много-много лет — только в военной области и связанных с ней — космос, разведка. Даже меня пытались вербовать, но я вывернулась. Ладно, проехали. А на прощанье скажу вот што — ты, Пётр Романоф, не руский писатель — ты комерсант. Ты и здесь, у себя, как иностранец живёшь. Вот, станешь снова руским писателем, тогда и увидимся, а сечас — пока!
    ...
    — Пока...

                стр. 6

    — Пока! — ещё раз говорит она — и вдруг целует меня в щёку. Вот уж, чего я никак не ожидал после всего сказанного. Я делаю встречное движение к ней, но она быстро разворачивается, почти бегом пересекает холл, открывает дверь и исчезает за ней.
     Я остаюсь стоять на том же месте, где она только что меня поцеловала. Не двигаюсь. Наконец, слышу со двора звук захлопывающейся внизу двери. Этаж у меня — третий.
    Иду на кухню.

               
                ГЛАВА  ВТОРАЯ      

    Итак, вечеринка закончилась, а роман, так и не начавшись, превращается в малюсенький разсказик, фактически безсодержательный — ни-о-чём.
    Фабула его проста до примитивности. Он и Она. Или наоборот — Она и Он. Знакомятся на вечеринке у его знакомых.  Которые, видимо, и её знакомые тоже. Корявенько как-то пока получается — давненько я не брал в руки... пера... Итак, знакомятся они... и — слово за слово — становятся друг другу интересны. Да, главное забыл сказать — она — филолог-русист. Окончила чего-то там серьёзное. Теперь, так получается — за бугром, может, даже — Сорбонну, например. Ей двадцать три. Замужем была? Не была? Не помню, а может, и речь об этом не заходила. А вдруг она замужем? Ладно, потом выясню — сейчас это пока неважно. Говорили они, то есть, мы   

                стр. 7

— всё больше о Русской литературе, музыке, живописи... О балете, кажется... О писателях, музыкантах, художниках русских. Об архитектуре, об иконописи, о храмах, о вере нашей, которую я плохо знаю, плохо помню. Бабушка водила в храм, но в раннем детстве. Она и сама-то не особенно религиозной была, хотя к старости стала ревностной православной, да я-то к тому времени вырос и всего этого сторонился, а она не настаивала.
    Дядя в церковь не ходил. Вроде бы... А может... Нет, не знаю — замкнутым он был. В детстве, помню, ещё немного возился со мной маленьким, а в подростковом возрасте перестал. С головой у него к тому времени совсем плохо стало.
    Но разсказик-то мой не об этом, а о вечеринке вчерашней. Стало быть, познакомились они... Стоп, сначала о ней, о Кэт, как мне её представили. Красива — исключительно! Голос, манеры — всё! Поразила необычностью — инаковостью. Как я сразу не понял, что она не наша? Подумал, кажется — молодая, другое поколение, другой взгляд — всё иначе излагает, оценивает в искусстве — а девушка-то, оказывается — чужестранка, иноземка — дру-га-я.
    Сболтнул я ей, что написал и напечатался — опубликовал в Перестройку несколько своих сочинений, о чём теперь жалею. Разсказал, что у меня огромная библиотека, состоящая в основном из раритетных и дореволюционных изданий. Семь тысяч томов — семь с лишним

                стр. 8

тысяч дорогих книг. Стоят они очень много. Но в деньги я не собираюсь их переводить — наоборот, — вот посвободней буду, начну ещё покупать.
    Почти вся эта музыка досталась мне от бабушки и дяди. Моих приобретений там капля — двести-триста томов и те — не самые серьёзные по редкости. Так, по случаю покупались, без конкретики.
    Ладно, разсказик свой после закончу — пора в контору собираться. Время — деньги.
    Конторой я называю то, что у других зовётся офисом. Люблю русские названия. Правда, в последние годы повадились у нас ко всякой ерунде добавлять слово "русский", "русская", или "русское"... чего-то там.  Видимо, слишком долго всё русское было у коммунистов под негласным запретом. Зато теперь вовсю разгулялись. Ну, ладно — русская водка — это всем понятно. Русский квас — плеоназм, конечно, но ещё туда-сюда. А инверсия-то зачем — квас "Русский"? И кавычки?Сначала эта нахлынувшая вдруг русскость иногда радовала или, наоборот, раздражала, или даже злила по-настоящему — как "Русский Букер", например. Назвали бы лучше — "Русский Нобель" —  смешно хоть, потому что денег всё равно давали бы копейки, как за "Букер" наш.
    Теперь мне это безразлично, я не обращаю больше внимания на всевозможные русскости. Всё правильно — мы, русские, отвечаем в этой... нет — в нашей стране — за любую фигню.

                стр. 9

    Звонок. Домашняя трубка лежит рядом на столе. Звонят из конторы. Надо ответить. Беру:
    — Слушаю...
    Вечно у них проблемы... нерешаемые... без меня.
    — Буду... — черес час-полтора, — "вешаю трубку".
    Сижу... как бы думаю. Встаю, иду к буфету, достаю коньяк и рюмку. Возвращаюсь за стол. Наливаю. Выпиваю. Курю. Выпиваю ещё две рюмки — они маленькие. Всё, хватит. Звоню шофёру Вите. Иду собираться.
    ...
    Теперь я готов к борьбе за дензнаки. Снизу сигналят — это мне. Выхожу.
    Спускаюсь на лифте, хотя обычно сбегаю по нашей превосходной беломраморной лестнице. Хлопаю дверью, хотя обычно не хлопаю. Сажусь в машину, здороваюсь с Витей — поехали!
    Можно разслабиться и подумать о важных вещах.
    Блин, как мне Катю-то теперь найти? Информации — ноль.
    Семён должен знать... Это же он нас с Кэт... Катей на вечеринке представил друг другу.
    Звоню Семёну. Спрашиваю. Ему ничего толком не известно — самого с ней на этой же вечеринке с ней познакомили, только чуть раньше.
    Сёма — матёрый журналист. Всё обо всех знает. Или может разузнать. Знакомых у него пол-Москвы. Перезвонит.
    Ползём в пробке. Подарок из Африки, как говорит Витя. Если я сам не начинаю с ним

                стр. 10
 
разговаривать, он первым слова не скажет. И это правильно. Я начальник, он дурак — тоже его выражение.
    Сёма звонит. Так-так — послушаем. Информация такая: она швейцарка, а не русская. Мама итальянского происхождения, папа — немецкого. Всё. Ни телефона, ни адреса, ни даже — фамилии никто не знает. Дядя есть — двоюродный что ли... Наш — москвич. Занимается антиквариатом. Всё — больше пока ничего. До свидания.
    Пока-пока...
    Значит, информации у меня — ноль.
    Надо будет чекисту Серёже позвонить... — вечером, а то подъезжаем уже к конторе.
    Запах будет от меня... Ну и ладно, переживут — не в первый раз.
    ...
    То-то и оно, что не в первый...
    Не слишком ли часто стал я выпивать? И на вечеринки ходить? Может, права Катрин?
    Ладно, потом. Вот она контора моя — приехали.
    Работаем...

                *    *    *
 
    День проскочил как всегда быстро. Дел было полно — это бизнес. Восемь вечера. Я всё — выдохся. Хватит, домой.
    Домой-то домой, а нафига? Меня что, жена-дети ждут? Нет, никто не ждёт. Я свободен...
    Чего я вздохнул? А?
    Надо всё-таки Катю найти. Весь день не было времени даже подумать о ней.

                *    *    *

    Иду по Петровке. Один. Без охраны. Миллионер хренов. Смешно... — какая охрана

                стр. 11

у мелкого лавочника в Москве? Кому я нужен, кроме гопников на окраинах великого мегаполиса? Но там я не бываю. У меня даже врагов нету, а тем более — "друзей", которые заказывают...
    Знакомых полно, приятелей тоже хватает. Всех-то я знаю, со всеми в хороших отношениях. Везде бываю...
    Всем известно, что я, как бы, мелкий коммерс,.. миллионер, но не слишком богатый по московским меркам. Правда, стильный. Умею себя подать, умею себя вести в приличном обществе. И потом — я занимаюсь модой, модными вещами. Торгую ими, разбираюсь в них... а это многим интересно... Особенно, женщинам.
    ...
    Уже; девять почти. Надо сделать звонок другу. Какой он друг — так, приятель. А точнее — знакомый. А ещё точнее — очень полезный знакомый. Чекист.
    Друзей-то у меня уже нет. Это осталось в прошлом... — друзья, дружба. Да, и не в Москве — в Питере... Тьфу! Научился от здешних наш Санкт-Петербург так называть...
    ...
    Итак, звонок другу:
    — Привет, Серёга, как ты?!.. Ничево... Не очень занят сейчас?.. Понял. Слушай, мне девушку одну надо бы найти. Кэт,.. Катя,.. Катрин, иностранка, ... Швейцария. Училась на искуствоведа, где-то там, за бугром. Больше ничего.
    ...
    — Папа немец... Не настоящий — выходец из Германии. Мама... итальянка, тоже — не итальянка...

                стр. 12

Евреи? Не думаю... Скорее, нет. ... Красивая... Светловолосая... Настоящая, но не блондинка. ... Светлорусая?.. Пожалуй... Средний рост.
    ...
    — Приходи ко мне в магазин, только позвони. ... В который? Да в любой. Кое-что новенькое подвезли. ... Можешь с женой, конечно — какие проблемы!?..
    ... — Да, совсем забыл! Дядя у неё — антикварщик! ... Где?.. Не знаю. ... Завтра выяснишь? ... В первой половине? ... Отлично, жду!.. Пока-пока!

                *    *    *

    Звонок! Десять десять. Ага — он — чекист Серёжа.
    — ... Доброе. ... Так-так... Бывает у антиквара дяди Гоши... Где живёт, пока не знаешь... А часто бывает? ... По вечерам, раза два в недельку... Окей! ... Да-а-а... Говоришь, он от неё без ума... Есть от чево. ... Такой, говоришь, волчара и лиса... Бывает...

                стр. 13