Семейные хроники. Ирина Ивановна

Бабушка моя, Ирина Ивановна родилась в Башкирии, в деревне Канарёвка (названия населённых пунктов пишу с её слов, возможны неточности) от отца Ивана Романовича Коннова и матери Анастасии Ивановны, в девичестве Куликовой, и была их седьмым ребёнком, но шестерым, ей предшествовавшим, Бог жить не судил. Вот по этой причине родственники и посоветовали Конновым чтобы (согласно одному существовавшему в те поры, не знаю, всеобщему или же только местному благочестивому обычаю), когда народится очередной ребёнок, тот час без промедлений его и окрестить (что вообще принято было делать, если младенец появлялся слабенький, синюшный и вызывал сомнения в том, что он намерен задержаться на этом свете, хотя бы до срока, установленного для совершения над новорожденным – соответственно его полу – Таинства Крещения), но при этом непременно следовало взять для кандидата в долгожители встречных кумовьёв (то есть выйти из дому и уговорить первых попавшихся христиан, мужика и бабу, стать восприемниками от Святой Купели крещаемого дитяти), тогда, мол, квёлый младенчик непременно жить будет. Родилась бабушка Ира в 1911 году, 10 апреля старым стилем*, в самую Светлую Христову Пасху, ночью.
 
Когда Анастасия надумала рожать, Иван был в храме за Пасхальной службой. Приходит домой с освящённым куличом, а уж к нему с поздравлениями: «Иван Романыч, у тебя дочь». Дед развернулся и пошёл, невзирая на ночное время, искать кумовьёв, как велено было. Прошёл деревню из конца в конец, никого не встретил, однако не успокоился, пошёл на второй заход и наткнулся на старого деда по имени Стефан, на его удачу оказавшегося невесть по какому случаю на свежем предутреннем воздухе. «Будешь, – говорит ему Иван, – кумом». Тот сперва в отказ: «Что ты, Господь с тобой, моложе не нашёл?». А Иван Романович ему: «Нет уж, Стефан, не отказывай», – всё ему объяснил, старик и согласился. Теперь, стало быть, дело за кумой.

Походил прадед по спящему селу ещё малость, да и повстречал толстенную бабу, возвращавшуюся с реки с полными вёдрами воды на коромысле. Он, ясное дело, к ней, и её уговорил. Взял дочь, кумовьёв, да скорее в церковь. Не успел поп – на их счастье – после Пасхальной службы домой уйти, а ему: крести. Ну, и крестил батюшка, не отказал. Предложил родителю два имени: Ирина и Екатерина. Какое имя выбрал дед нам известно благодаря тому, что народившаяся в Святую Ночь и воспринятая от Святой Купели встречными крёстными девочка осталась жить.
 
Через полтора года семья Конновых переехала в село Мелеуз, там же, в Башкирии. Иван занимался прасольством: покупал скот и пшеницу, перерабатывал и продавал мясо и муку. Позже, при Нэпе продолжал торговать мукой. Из пяти детей, родившихся у Ивана и Анастасии после Ирины, выжила только появившаяся в двойне Анна, тётя Нюра. Дед Иван (мне, вообще-то, он прадед) любил строить дома и в Мелеузе тоже построил себе большой дом. Кажется, об этом именно доме как-то давно ещё бабушка рассказывала, что дед поставил его на сваях из морёного дуба. В доме было две спальни: для отца с матерью и для Иры с Аней (которую в семье всегда звали Нюрой), горница, столовая, кухня. Семь окон по фасаду. Жили зажиточно, и в 1927 году, боясь раскулачивания, оставили дом и уехали в Самарканд. Впоследствии дом продали, кажется, через родню. Это был уже второй, и на этот раз окончательный для Ивана с Анастасией и дочерьми переезд в Самарканд. (Тетя Нюра с мужем Константином Павловичем Ивановым покинули Узбекистан лишь в 1971 или 1972 году, тройным обменом через Пензу поменяв свой домик на улице Коммунистической, что недалеко от кладбища с Покровской церковью, где ныне и похоронены её с Ириной родители, на Нижний Новгород, тогда ещё Горький.)
 
В первый раз Конновы отсиживались в Самарканде ещё в 1921 году, спасаясь от голода и холеры, когда в Мелеузе истощённые люди падали на улицах замертво, и того, с кем виделся ещё утром, к вечеру холера могла свести в гроб. Могилы поливали известью, чтобы предотвратить распространение заразы. Заболела и Анастасия (что, быть может, и послужило поводом к бегству после её выздоровления), но у Ивана был в заначке спирт, и это сохранило жизнь моей прабабке. Как только появились симптомы холеры: рвота, понос, обезвоживание организма, судороги, – Иван намочил шерстяную варьгу спиртом и растирал супругу, спасая её от судорог. Влил изрядно и внутрь. Холера сдалась, и жена поправилась. Говорила потом: Иван спас.
 
По переезде в Самарканд Ире уже минуло шестнадцать лет, пора самой зарабатывать себе на хлеб. Без образования смогла устроиться только в домработницы. Но, видимо, такие известные черты её характера как властная нетерпимость и крайняя физическая брезгливость**, настойчиво давали о себе знать уже в том нежном возрасте, а посему и труды по выгребанию чужой грязи и, в общем-то, унизительное положение прислуги терпела не долго. Заодно уразумела, что необходимо учиться. Окончила курсы кройки и шитья, но, увы, за неимением швейной машины, вновь пришлось браться за тяжёлую работу. Пошла в совхоз, подсобницей, однако и на этот раз трудилась не слишком продолжительно. Способности и сноровка позволили хорошо справляться с прививкой и окулировкой в питомнике: её саженцы приживались. Но…
 
...эпоха коренных преобразований и переломов в стране – это и время семейных сотрясений и изломанных человеческих судеб. Если подорваны основы государства, то шатаются и падают вместе со зданием социума и устои его элементарной ячейки – семьи, девальвируют духовно-нравственные ценности, скрепляющие все составные части и уровни общественной конструкции и циркулирующие как субстанция и носитель жизни во всей системе сосудов и связей, пронизывающих и соединяющих государственное устроение в живое тело. Восемнадцатилетняя Ирина выходит замуж. Разрушение традиционного уклада жизни с его благочестивыми обычаями, охранявшими семью, ранняя самостоятельность, житейская неопытность и сам тот ветер перемен и неустойчивости, дух возбуждённого утопическими мечтами воображения, авантюрного порыва и безответственных решений, витавший на просторах Евразии – верный залог неудачи или трагической коллизии в столь серьёзном предприятии, о чем и свидетельствует великое множество семейных историй, носящих уродливые рубцы и шрамы, оставленные безумными метаниями той судорожной эпохи.
 
Николай Львович Паньковский, 1909 года рождения, стал моим дедом 10-го декабря 1929 года и оставался им (по официальному статусу) около двух лет. До рождения первенца, моего будущего родителя, и, видимо, некоторое время после его появления молодые жили у Паньковских. Колин папа, Лев Афанасьевич, владел усадьбой: два дома, флигель, который занимала его тёща, винный погреб и виноградники. Основные черты наследственного характера могут проявляться в длинной чреде поколений. Авантюризм Паньковских, похоже, гнездится и в моей, ныне уже менее беспокойной душе, ибо и меня не один год смущал дух скитаний и тревожил ветер странствий, а тёмные с поволокой глаза юных ланей горячили кровь, заставляя совершать немалые глупости.
 
Итак, поляк по происхождению и католик по вероисповеданию Лев Паньковский каким-то образом во время войны 14-го года попал за Урал, исправлял где-то там должность начальника железнодорожной станции и соблазнил дочь путевого мастера Наталью. Будучи взят за горло натруженной дланью прапрадеда Петра, принужден был вступить с ней в честной, хотя и не совсем законный по тем временам, брак. Грех прикладывается к греху. Их семейный союз Священный Синод не благословлял, и православную Наталью с католиком Львом не венчали вплоть до рождения второго ребёнка (им-то и был Николя). Венчание, а соответственно, и крещение детей, состоялось, когда Коля сделался уже большеньким мальчиком. Всего у Паньковских было пятеро детей; по старшинству: Володя, Коля, Афанасий-мл., Серёжа и Лидия. Не знаю, когда и как это выяснилось, но оказалось, что у Льва Афанасьевича уже имелась супруга (для моих предков такой пассаж в биографии, похоже, был обычным делом, взять хотя бы Колю Галицкого: когда этот юноша из села Лысково стал отцом моей мамы, у него уже было трое детей от первого брака, о чём он стыдливо забыл упомянуть, женившись на Ксении Фёдоровне, моей второй бабке), красавица-полячка, актриса-наездница Государственного Цирка (выходит, такое увеселительное заведение существовало под казённой вывеской ещё при царском, как изъяснялись в советские времена, режиме), но её судьба мне не известна.
 
О жизни в доме, точнее в усадьбе, Паньковских у бабушки Иры остались неприятные воспоминания: ей казалось, что она снова стала домработницей. Впрочем, виной тому мог быть её излишне гордый характер. После рождения Лёвы (моего, ныне уже покойного – вечная ему память – родителя) Ирина и Николай уехали в Мелеуз. Но что-то там случилось с Николаем (или между ним и супругой), почему-то он сам, без ведома жены оформил в сельсовете развод – лёгкое было времечко – и пришёл проститься с семейством, вручив восьмимесячному сынишке затёртый в кармане пряник. Постановление о разводе, предъявленное Колей получившей отставку супруге, полетело ему в физиономию. На сей пафосной ноте юные супруги и распрощались.
 
В дальнейшем он появляется, и то заочно, только в 1948-ом (или 49-м) году, когда его неприметно возмужавший сынок (на расстоянии дети взрослеют быстро, сам замечал, ибо и азъ, легкомысленный, имел опыт возвращения к подзабывшей меня семье после многомесячных отлучек в походы, на оккультно-эзотерические семинары и в археологические экспедиции – кстати, последние тоже по большей части проводились в Средней Азии и неизбежном Самарканде) проходил действительную службу в рядах доблестной Советской Армии. И снова в его физиономию, теперь, впрочем, виртуальную, летит смятая бумажка, – приветливое послание тоскующего родителя ко вновь обретённому чаду, – запущенная, в праведном гневе оскорблённой души, не дрогнувшей рукой юного, но сурового бойца Льва, теперь отнюдь не Паньковского, но уже Храмушина.
 
Лев, кстати, внезапно возникшему на близком горизонте папеньке, – на близком, ибо он нёс тяготы военной службы в Туркмении, возле Байрам-Али, в Мерве, который после 1937г стали именовать Мары, – отписал, но, зная его фирменный стиль, смело могу сказать, что лучше бы он этого не делал. Разрыв окончательный, известий более никаких. Из злополучного письма известно лишь, что у папы Лёвы (кроме молочного брата Игоря) есть ещё братья и сёстры по родному отцу. Возвращение блудного папаши, Николая Паньковского потерпело фиаско из-за вспыльчивого характера и гордой крови, унаследованных Лёвой от матери и не позволивших простить измены родителя. Следующие два поколения по Конновской линии этими яркими качествами явно не перегружены, я имею ввиду себя и сына Павла, но в ближайшее время у меня нет намерения выставлять судьбе счет по этому поводу.
 
Вернёмся, однако, к героине повествования. Оставленная столь скоропостижно и почти загадочно в дому своих родителей с грудным младенцем на руках, Ирина не теряет присутствия духа и уверенности в себе. Временно препоручив малютку Льва попечению дедушки и бабушки (знакомая история, не правда ли?), она вновь отправляется на благословенные просторы Средней Азии, какая-то дремучая сила влечёт младую деву в Самарканд. И чего, позволительно спросить, ради? Неужели это всего лишь работа, как она выражалась, «на совхозе»? Мы склонны думать, что случайностей не бывает, хотя и творятся с человеками (да и человеки творят по своему произволу и с собой, и с другими людьми) Бог весть какие странные или даже страшные вещи. Вот и это был, надо полагать, зов судьбы, и, похоже, на сей раз неложный. Впрочем, наша свобода самоопределения редко бывает нам на пользу, и мы из самых лучших возможностей благополучно умудряемся извлекать наихудшие результаты, да ещё с далеко идущими последствиями. Но это так, к слову и вообще, а не о данном случае, хотя, кто его знает…
 
Второе знакомство «на совхозе» оказалось более удачным, и даже вполне счастливым. Инициатива, по всей вероятности, исходила не от неё. Александр Васильевич Храмушин, познакомившись с девицей двадцати одного года от роду, выяснил, что образования она не имеет (но, разумеется, такой пункт анкеты вряд ли в те поры был редким явлением, и, как явное доказательство рабоче-крестьянского происхождения, оное обстоятельство могло опешить, ну разве что, какого-нибудь маргинального сноба), зато имеет сия привлекательная для его мужского интереса особа полуторагодовалого пацана на иждивении прадеда с прабабкой, мирно колупающего извёстку с печи в Башкирии, что, конечно, уже не столь банально, как три класса ЦПШ. Хотя, если припомнить тонкие, горько ироничные зарисовки Зощенко, [вобравшие в себя дух воинствующего – до хамства – невежества, вонь обнаглевшей до беснования плоти и циничной до жлобства обывательщины, насквозь пропитанные «ароматами» Нэпа, сиречь миазмами безграничной, выставляющей себя на показ пошлости, всеобщего и повсеместного падения нравов, апофеоза необратимо тупого, мещански дебелого до самодовольной отрыжки существования,] то нам, вероятно, будет более-менее ясно, почему образованного Сашу совсем не напугал столь примечательный факт биографии его избранницы, ибо и сам он был уже человеком нового времени, коммунистом, которому отнюдь не пристало отягощать своё передовое сознание – звучит, однако, двусмысленно – собственническими пережитками буржуазной морали, или суровой канонической требовательностью религиозного изуверства [да, собственно, судя и по живым, и по литературным свидетельствам, свобода нравов становилась достойным спутником, точнее плодом и следствием, захлёстывавшей страну пены пассионарности подлого сословия, во грехе рождённого и в пороке взросшего быдла, перехвативших бразды правления люмпенов, усвоивших – не по своей, конечно, вине – вседозволенность как основной принцип своего бытия: победителя не судят; не пойман, не вор; кто смел, тот и съел; homo homini lupus est – и сему подобное мудрование плоти, резюмированное максимой Достоевского: Если Бога нет, всё возможно, – узаконенность двойных этических норм, а лучше сказать, отсутствие всяких следов морали в субъекте управленческого функционера на том фоне и в то время, когда народная масса, лишённая нравственных устоев традиционного общества не видела достаточных причин заполнять образовавшийся этический вакуум пунктами морального кодекса строителя коммунизма и лишать себя естественного права жить по произволу своих хотений и по лукавым советам собственного разумения, – в этом, в духовной катастрофе суть и причина того инспирированного умелой рукой энтропийного потопа, того артифицированного, спланированного хаоса, который всегда, везде и для всякого государственного переворота был предлогом и поводом введения жёсткой репрессивной диктатуры: похотливая плебейская пасть глотала брошенную в неё, начинённую смертью наживку и захлёбывалась собственной кровью, ибо сладкий во устах апокалипсический грех обращается во чреве мертвенной горечью]. Айсберг государственной иерархии подтаял и перевернулся, вознеся подножную персть и брение на свою вершину, среднее же социальное большинство осталось по большей части на своём месте, однако немалое время пребывало в положении вверх тормашками.
 
В апреле 1932 года они сошлись, а в январе 1933-го у меня появился дядя. Его назвали Игорем. А родитель мой Лев родился 24 сентября 1930 года. Этот брак принёс бы, вероятно, счастье всей семье, и судьба детей, а, следовательно, и их потомства (ведь, вполне могло случиться, что кроме моей линии возникли бы и другие), оказалась бы более богата возможностями и перспективами, но недоведомым судом Божиим нашему отечеству было попущено великое и, надо полагать, заслуженное (или необходимое) бедствие – Война. Стоит ли гадать, как всё могло обернуться, но честный и интеллигентный Александр Васильевич в 1941 году, будучи главным виноделом Горьковского Винзавода, имеющим по своей должности броню, ушёл на фронт добровольцем, а спустя несколько месяцев маленький серый треугольник казённой бумаги сообщил, что рядовой Храмушин А.В. числится «без вести пропавшим». Впрочем, это ещё только случится через девять лет, а сейчас 32-33 годы, и даже в Самарканде – голод.
 
В своё время Хромоногий Тамерлан, исполняя совет каких-то, – кажется, придворных, – мудрецов, окружил город гробницами Великих Пророков, мечом и золотом (скорее всё же силой, нежели деньгами) добыв их в Азии для своей столицы. Всего он перенёс к себе в столицу четыре Гробницы и воздвиг их крестообразно, на четыре стороны света, веруя, что Пророки будут охранять вверенную им территорию от огня, меча и недорода, сиречь голода. При жизни им удавалось праведным житием и силой молитвы удерживать карающую десницу Божию. Но, видимо, в те времена, о которых идёт речь, грех народа пересилил заступничество Святых и поток очистительных страданий, покрыв Россию, достиг и мусульманских окраин, равно омочив скорбными водами и сидящих во тьме и сени смертной азиатов, и славянское рассеяние.
 
Беда не приходит одна, голод сопровождало раскулачивание, коснувшееся алчной рукой усадьбы Паньковских. Имущество конфисковали, а самого Льва Афанасьевича посадили. Справедливое возмездие не миновало и Николая Львовича, он тоже получил полтора года за подделку даты рождения в паспорте в целях уклонения от воинской повинности и службы в Красной Армии. Для сравнения: второй мой дед, Коля Голицын, подделал фамилию, став Галицким, правда по другой версии он поменял её законно, тогда это было чуть ли не модно. Впрочем, диалектика учит нас, что проявление всякой сущности составляет сумма его противоположных действий. А это означает, что всякое изменение, достигая своего предельного значения, меняет свой вектор на обратный действительному. Силу, – в данном случае для него благоприятную, – этого фундаментального закона нашего бытия испытал на себе и старший Паньковский, ибо посреди обступивших Льва Афанасьевича невзгод выяснилось, что в его судьбе, кроме авантюрных с буржуйским фоном, были и героические, самоотверженно революционные странички. Ведь когда конница Семёна Буденного громила басмачей Средней Азии, Лев Афанасьевич был незаменимой фигурой для Главнокомандующего, являясь его переводчиком, ибо в совершенстве владел местными языками, диалектами и наречиями. Кстати, лингвистические способности к тюркским языкам обнаруживало впоследствии и всё его семейство, и жена Наталья Петровна, и детки.
 
Военные подвиги его мне не известны, но о них свидетельствует боевая награда – орден Красного Знамени. Заслуги перед Революцией, а главное, личное знакомство с тов. Буденным и его деятельное вмешательство в участь соратника решили судьбу Льва Афанасьевича. Письмо заключённого Главкому стало ключом к освобождению его из лагеря и более того, послужило тому, что, видимо в качестве моральной и материальной компенсации, раскулаченного, так сказать, помещика-землевладельца назначают директором совхоза, от каковой должности его уволил уже только Сам Господь, призвав многомятежную и многотрудную его душу в Вечные Обители, верую, что не смотря на все жизненные заблуждения – Светлые. А если и не так, то азъ, недостойный, трижды в день поминаю всех известных мне усопших кровных и некровных сродников, приводя их имена на память пред Богом в искренней надежде, что даже за мои бессильные молитвы Божие милосердие изгладит их прегрешения в Книге Жизни, и во Втором и Страшном Пришествии Господнем решение их вечной участи будет для них вполне благоприятным. Помяни, Господи, всех от века усопших сродников моих по плоти, имена их Ты веси, даруй им оставление грехов и причастие Царствия Твоего Небесного.
                ***
Мы несколько отступили (уже и не знаю, как далеко и в который раз) от основного русла нашего повествования. Итак, голод, который, как известно, не тётка, проник в Азию, и, заброшенный легкомысленной рукой Судьбы за тысячи вёрст от родного дома Александр Васильевич (пожалуй, стоит напомнить, что это супруг Ирины Ивановны, а значит, мой дед, хоть и не родной) обнаруживает себя скоропостижно оказавшимся во главе немалого семейства и в обстоятельствах затруднительных для исполнения обязанностей этого самого главы. Столько лет обильно дающая пищу алчущим рука Средней Азии неожиданно оскудела, и Саша, озабоченный пропитанием двух детских ртов, не знающих устали в жевании, глотании и испускании воплей разной степени громкости и благозвучия, пишет смиренное письмо своему родителю, домой, в село Починки Нижегородской губернии. Объятия отчие библейски отверсты, семейство получает ответ: приезжайте все, были бы зубы, а хлеба для них в достатке. И вот, поезд «Судьба», так долго курсировавший за Уральским хребтом между Башкирией и Самаркандом, несётся по рельсам новой жизни (и моего будущего), оставляя шлейф угольного дыма над просторами Центральной России, так сказать, исторической родины наших героев.
 
Приехали, посёлок Пушкино в восьми километрах от Починок. Переезд, смена климата, может быть, недоедание возымели своё пагубное действие: маленького Лёву (мой будущий папа) и большого Шуру (в рассказах бабуля Ира так именно, Шурой, чаще всего и звала супруга) трясёт лихорадка. Но… некогда болеть и пролёживать бока; коммунизм – земной рай – строили без сна и отдыха. Александру Васильевичу приходит вызов из Москвы, он едет в столицу и получает назначение в колхоз имени И.В. Сталина в Рязанской области, село Польное Ялтуново. Агроном-плодовод, дед работал с Мичуриным, вот только не знаю точно где, может быть, и там. Место хорошее, Ирине Ивановне понравилось, ибо я часто слышал в детстве это название, когда бабуля обращалась к прошлому, а делала она это не столь уж и редко, впрочем, как и все, достигшие определенного возраста, собравшие изрядный багаж воспоминаний, а потому бывающие не прочь произнести назидательное слово, ссылаясь на личный опыт. Однако ещё не настало время пускать корни. В конце сезона (октябрь 1933) приходит новый вызов в Москву. Александр Васильевич – специалист широкого профиля: агроном, селекционер, винодел, дегустатор. «Молодым (особливо, ежели они молодые коммунисты) – везде у нас дорога». Перед ним выбор: Нижний Новгород (Горький), Свердловск, Махачкала. Саша едет к жене, нужно посоветоваться. Житейская мудрость (трезвая рассудительность и практичность) женского ума говорит ей: с двумя малышами не следует слишком удаляться от скоропоспешной родительской помощи, на новом месте трудно справляться сразу и с воспитанием, и с обустройством и ведением хозяйства, а в чужих краях тем более. Это, как видим, уже не восемнадцатилетняя, лёгкая на подъём Ира, это, уже, можно сказать, серьёзная и ответственная матрона, мы уже слышим голос опыта жизни жены и матери. Интуиция подсказывает ей, что теперь настало время рыхлить и удобрять землю, пора пускать корни, глубоко и прочно.

Шурины родители и братья в Починках, а это Горьковская область, значит, выбор ясен, и сделан. Муж не возражает, но предупреждает: «Смотри, не пожалей», – она не поняла, а супруг, в любой взрывоопасной ситуации всегда стремившийся избегать конфликта, не стал уточнять, мудро уклонившись от чреватой обидами, а потому и нежелательной, неразумной и просто бессмысленной прямоты, хотя ему уже достаточно были известны главные черты характера супруги: горда, властна, своевольна, а потому и не слишком уживчива, отнюдь не склонна к принятию советов, не выносит поучений и уж тем паче не потерпит вмешательства в её дела мужниной родни. Саша мягкий, терпеливый, интеллигентный, очень не любит ссор, шума, брани, препирательств, но выбор необходим: либо физические тяготы самостоятельного жительства вдали от родительской опеки, либо моральные трудности притирки характеров двух поколений (в нашем случае – разных эпох). Жена выбрала второе: большому жернову мелкие камешки не страшны. Начались годы, отпущенные для создания дома, для спокойствия, утех и радостей (ну и, конечно же, огорчений, без которых и мёд не сладок) семейной жизни. Их, этих относительно спокойных лет, совсем немного, от начала 1934 до середины 1941, но и это – дар, и как бы мы ценили каждую минуту этого дара, как были бы с ним бережны и бережливы, если бы непрерывно удерживали в мысли всю скоротечность даже и обыкновенной, мирной человеческой жизни, не говоря уже об урезанной безжалостным лезвием трагических обстоятельств. Неполных восемь сытых и благополучных до эйфории лет.
 
Главный винодел Горьковского Винзавода, признанный дегустатор. Приглашения в рестораны, на торжества и дегустации. Верхний социальный эшелон. Мог бы иметь много, практически всё, что было тогда доступно выдвиженцу из низших и средних общественных слоев, поднявшемуся до положения элиты пролетарского государства и утвердившемуся в членах руководящего (пусть не политического, а только администранивно-технического) состава. Но наш герой – идейный коммунист, скромный, принципиально честный, мягкий и совестливый в вопросах личного интереса. Четыре года решался квартирный вопрос (а ведь мог, мог бы ускорить дело, да и супруга не позволяла расслабляться, но довольствовался квартирой в «засыпушке»****, где-то напротив Университета, возле тюрьмы). Наконец, с 1938 года у них шикарная – не только по тем меркам – трёхкомнатная квартира на улице Полтавской (д.31а, кв.4), прямо возле Завода. У Саши – свой (12 кв.м.) кабинет, зала – 25 кв.м., спальня – 18 кв.м., просторная прихожая, большая светлая кухня, ватерклозет. Дом двухэтажный, для управляющего персонала, за стеной квартира директора Завода, Шипкова, точь-в-точь такая же, только зеркально симметричная нашей. Обширный двор с двухэтажными сараями и ещё с двумя домами-бараками для рабочих (каменный спереди и «засыпушка», – её снесли, когда я был совсем маленьким, – сзади нашего дома), где комнатушки всего по 12 кв.м., а в них семьи, числом членов, даже в годы моего детства, достигавшие 7-8 человек*****, но Саша с Ирой свой долг тесноте и неудобствам уже отдали.

Апофеоз семейного процветания и, увы, его финишная прямая. Далее – годы войны: опять нужда, опять недоедание, карточки, временное подселение соседей-беженцев (это вынужденное всеобщей бедой «уплотнение» не окончилось даже со смертью переселенцев, ведь у бабушки не было прав «вдовы погибшего»; поскольку «похоронки» она так и не получила, то и не смогла выхлопотать обратно занятые «гостями» комнаты, – известное дело, был у зайки домик лубяной, а у лисички ледяной…), работа на строчевышивальной фабрике Красный Октябрь (кроила солдатские подштанники, вырезая крой ножом), которую оставила лишь с выходом на пенсию в 1966 году, усердно потрудившись на благо социалистической родины 25 лет и 11 месяцев. В этом же году, перед тем, как мне идти в школу, мы с ней ездили в Самарканд и два месяца гостили у тётки Нюры (её сестры) и дяди Кости (криминального тёткиного мужа) в их хатке с садиком в огромном дворе с дюжиной таких же домиков, на улице Коммунистической, которая получила своё название явно в насмешку, ибо, как и весь район у кладбища, да пожалуй, как и весь Старый Город, целиком состояла из подобных дворов: сплошной частный сектор, мелкие индивидуальные хозяйства (жилище с садом и огородом) куркулей-собственников, ни сном, ни духом не помышлявших о коммунистическом рае общего пользования, и столь же далёких от влечения к этой утопии (прежде всего духовного, а уж вслед за тем и социального, и политического, и психологического, и какого угодно свойства), как и обитатели какого-нибудь интернационального двора с семитским преобладанием на Малой Арнаутской в Одессе. Этот азиатский двор тоже был интернациональным: бухарские евреи, славяне, армяне, таджики, тюрки (всякого сорту, не только узбеки). Причём ассимиляция порой пускала корни в незапамятную глубь семейных генеалогий.
 
Мы жили с бабушкой до 1973 года, когда и переехали на Бекетова 71-9, в двухкомнатную квартиру, полученную мамой от Управления Связи. Мама занимала должность всего лишь заведующей машинописным бюро (и зав. Архивом, по совместительству), и такое чудо, как получение жилья от предприятия, могло произойти исключительно благодаря её невероятной, наработанной в трудном детстве жизненной цепкости, хваткой напористости именно в вопросах личного интереса (который охватывал, естественно, всё наше семейство, всю сферу, так сказать, обеспечения наших жизненных потребностей и бытового комфорта). В Храмушиных (т.е. в отцовской родне) пассионарность этого рода, сиречь активная любостяжательность, не развита и проявляет себя эгоизмом лишь во внутрисемейных отношениях, а на мiру лениво подрёмывает, ханжески прикрываясь вуалью ложной совестливости и благородного презрения к меркантильной суете (по данным самоанализа и наблюдений над родичами).

Мама всегда стремилась, – и приобрела в этом немалый навык и сноровку, – извлекать из минимума средств и самых неблагоприятных обстоятельств максимальное количество жизненных благ и перспективных возможностей. Поэтому я, к примеру, даже в детский сад ходил не в обычный (как соседские детишки), хотя таковой находился прямо напротив нашего двора (позже выяснилось, что садик этот был просто чудным, можно сказать, райским местом и образцовым детским дошкольным заведением), но в элитный (хотя такого слова тогда, кажется, не употребляли в отношении человеческих персон и их стиля жизни, а сказали бы престижный или обкомовский), который располагался на территории нижегородского Кремля, рядом с Концертным Залом филармонии, если я не ошибся в названии этого культурного учреждения; впрочем, тут же, по соседству было ещё и трамвайное депо, и какая-то в/ч. По этой же причине, то есть в силу неуёмного маминого стремления к социальному респекту, меня начали с пяти лет обучать игре на фортепиано, и, понятное дело, предварительно приобрели оный музыкальный инструмент, что было в начале 60-х годов просто гражданским и родительским подвигом для семьи рабочего и служащей, как мы именовались в анкетах, всё ещё бдительно присматривавшихся к происхождению, национальности и другим важным параметрам членов нашего социалистического общества и граждан советского государства.

В 1982 бабуле тоже дали квартиру, на улице Усилова. Кажется, тогда ветеранские льготы распространили и на семьи «пропавших без вести», да к тому же она ведь была и ветераном партии, и ветераном производства, и имела награды за самоотверженный труд в тылу во время войны, вот и выделили ей отдельную жилплощадь под конец жизни как памятник эпохи социализма, с которой целиком совпала её жизнь и хронологически, и по существенному своему содержанию. Однако внешние и внутренние обстоятельства нашего жительства, подобны погодным условиям, ибо меняются они весьма скоро и непрерывно, тем более в России. Тихие краски недолгого заката, а затем скорбные сумерки старческой немощи и болезней, ощутимо наступившие с обретением, наконец, независимого и беззаботного пенсионного существования, изрядно портили вкус уединённого покоя и лишали безмятежности те и без того скромные радости, которые приберегла ей судьба на остаток жизни. Но пока сдаёт только тело, под руинами которого дышит всё тот же, самовластный дух железного характера, и мы ещё полтора десятка лет будем каждую весну собираться у нашей бабушки, чтобы отметить очередной день её рождения.
 

ПРИМЕЧАНИЯ
 
*) Вождь мiрового пролетариата тоже родился 10 апреля, но в 1870 году разница нового и старого стилей составляла только 12 дней.
 
**) Несколько случаев по этому поводу. Когда ей было лет одиннадцать, заболела она малярией, это ещё в Башкирии. Пришёл какой-то местный лекарь, осмотрел её и говорит: пей, дочка, свою мочу, не то помрёшь. А она и отвечает: да уж, лучше я помру, чем ссаки пить стану. Хворала сильно, однако, выздоровела без рекомендованного сильного средства. Лет через семьдесят, уже живя на ул. Усилова, Ирина Ивановна получила такое предложение повторно, от молодого врача, который подменял участкового. Этот новатор, увидав её внушительного размера мешок с разнообразными лекарственными препаратами, тут же авторитетно заявил ей, что всю эту химию необходимо незамедлительно отправить в мусорный ящик, и приступить к радикальному лечению, научно именуемому уринотерапией. Ну и пояснил ей попросту, в чём суть дела. Бабуля с сожалением взглянула на его многомудренную голову и, участливо спросив: сынок, тебя этому шесть лет в институте учили? – проводила эскулапа подобру-поздорову.
 
Примерно в те же поры, т.е. там же, на Усилова, приключилось с ней такое искушение. Собралась она как-то отходить ко сну и направилась в ванную комнату, чтобы совершить обычные ежевечерние гигиенические процедуры. Туалет с ванной у неё были совмещённые, и вот, значит, чистит она свой новенький зубной протез над раковиной, а руки у неё, надо сказать, тряслись так, что бармен-виртуоз, орудующий своим шейкером, выглядел бы рядом с ней просто истуканом с острова Пасхи, ну, или, если бы очень постарался, то, пожалуй, амазонским трёхпалым ленивцем, потянувшимся спросонья за порцией зелени. Просто невозможно себе вообразить, как ей вообще удавалось производить подобные манипуляции, ибо я ещё только однажды видел подобный тремор: это был формовщик стержней литейного цеха после выходных, тоже своего рода виртуоз. Ну и, конечно, эта шкодливая челюсть выпрыгивает у неё из рук, и, по закону бутерброда (он же закон подлости), ныряет в унитаз, который привинчен к полу тут же, слева от рукомойника. И что же делает Ирина Ивановна, столько хлопот, сил, времени и терпения потратившая на приобретение этой необходимой для нормального приёма пищи детали нашего жевательного аппарата? Извлекает кусок розового пластика из нужника (которым, кстати, кроме неё никто не пользуется) и продолжает его чистить? Да никогда в жизни. Она дергает за цепочку сливного бачка, без никаких сомнений и сожалений провожая свою драгоценность в городскую канализацию, и преспокойно ложится спать, как и намеревалась, а утром, хорошо выспавшись и подкрепившись не требующей пережёвывания пищей, направляет свои стопы к протезисту на предмет восстановления нечаянной утраты.
 
К пище у Ирины Ивановны тоже были строгие требования, хотя и несколько формального, условного свойства. Так, например, у неё было неколебимое убеждение, что дикие животные и дикорастущие растения не пригодны для употребления их в качестве пищевых ингредиентов цивилизованным человеком. Зайчатину, принесённую папой Лёвой с охоты, она нам готовила, но сама не вкушала. Могу припомнить, как минимум, два казуса, когда ей предлагали лося и кальмаров – первого в составе жаркого, а вторых в салате оливье – без её ведома, конечно, и не предупредив заранее о присутствии в этих блюдах составляющих столь экзотического происхождения, а уже после, со вкусом пообедавшей, чтобы победить её упорное предубеждение против названных источников пищевого сырья, ей открывали страшную тайну отведанной ею гастрономии и кулинарии. Оба раза известие о проникшем в её внутренности не кошерном провианте вызывало мгновенную специфическую реакцию: слова похвалы и благодарений обрывались утробным звуком, и бабуля, имевшая солидную комплекцию, весьма проворно подскакивала и, в мановение ока оказавшись в туалете, благополучно извергала едва успевшую опуститься в её желудок трапезу в безразличный к таким тонким диетическим изыскам унитаз. С большим, и для меня непостижимым, неодобрением относилась она также к моим щам из крапивы со снытью, аргументируя свою неприязнь к этим высоко полезным и широко распространённым источникам хлорофилла и биологически активных веществ, крайне необходимых по весне жителю нашей географической зоны, к тому же стерильных от пестицидов, гербицидов, нитратов, ГМО и прочих легальных средств массового уничтожения народонаселения, тем, что разумным существам надлежит вкушать только ту флору, которая произрастает культурным образом, и уж никак не пристало образованному человеку опускаться до употребления в пищу беспризорной растительности, добытой отнюдь не в поте лица под каким-то сомнительным забором. К своему столу она допускала только ту благородную зелень, которая получила рекомендации от почтенных семейств и имела происхождение с приличной грядки.
 
***) Тут у нас некоторая неясность: вероятно, дом ещё не успели продать, а старики – это или Конновы, Роман и Параскева, или Куликовы, Иоанн и Ксения, – когда записывал, не уточнил, а ныне, увы, уже не у кого; или это всё-таки родители Иры, а в Самарканд она вернулась с ребёнком, только жила отдельно, «на совхозе»?
 
****) «Засыпушка» – барак, сколоченный из досок в два слоя, пространство между которыми засыпано опилками, шлаком или другим теплоизолятором.
 
*****) Вот состав семьи моего детского приятеля Саньки Протасова: бабушка, отец, мать, старшая сестра с мужем и дочкой детсадовского возраста, сам Саня, его младшая сестра Маринка и гигантский кот невиданной породы, который не выходил на улицу (вернее, его не выпускали). Сане повезло, окна их комнаты на втором этаже открывались на плоский козырёк над крыльцом подъезда, где они с Маринкой и котом спали в летнее время.

На фото: Ирина Ивановна Храмушина (в девичестве Коннова), братья Михаил (будущий лётчик-истребитель) и Александр (муж Ирины) Храмушины