Перелётные птицы. Часть 2. Аромат

После выпуска из академии Калеб быстро определился и отправился служить лётчиком-истребителем. Его распределили в боевую эскадрилью на авиабазу почти у самой границы города. График жизни резко стал плотным. Каждые сутки начинались одинаково - подъем, подготовка, брифинг и тренировочные полёты. Иногда три подряд - отработать манёвр, повторить тактику, корректировать ошибки. Потом занятия на тренажёре, разбор полётов, физподготовка, медосмотр. Дежурства могли длиться всю ночь, смены могли быть смешанными, каждый миг нужно было быть на готове, чтобы в любое время взмыть в небо. 

Он стал появляться дома 1-2 раза в неделю и то, если повезёт. Внеплановые вылеты, учебная тревога или командировки с жадностью пожирали всё свободное время. Авиабаза находилась далеко, а дорога до нее была трудной. Примерно часа 3 езды туда обратно по разбитому асфальту, трясущим просёлкам и длинным, пустым трассам. Это утомляло и выбивало из ритма, но у Калеба была причина никогда не жаловаться. Та самая конечная цель, ради которой он всегда совершал самые точные и мягкие посадки на истребителе. И ради которой он возвращался  домой снова и снова. Эту цель звали Николь. 

Пока Калеб строил карьеру в небе, его младшая сестра определялась со своей земной дорогой. После выпуска из школы её жизнь заметно изменилась. Казавшийся когда-то прочным круг друзей неожиданно распался, кто-то уехал за новой жизнью, кто-то исчез на заднем плане, растворившись в заботах и новых знакомствах. Связи, которые раньше казались нерушимыми, оказались невероятно хрупкими. Но, наблюдая, как Калеб упрямо летит к своей мечте, она и сама зажглась тем же огнём. Если брат покоряет небо, то она поможет тем, кто остаётся внизу. Так у неё появился новый ориентир - медицина. И она выбрала лечебное дело, чтобы в дальнейшем перейти на нейрохирургию. Её все больше стала интересовать старая травма руки брата. Девушку не просто подталкивало любопытство, её буквально манило узнать насколько далеко продвинулась современные технологии в умении восстанавливать нервы и утраченные функции конечностей. Может ли она когда-нибудь вернуть то, что когда-то врачи назвали необратимым? Эта мысль вспыхивала в её сознании яркой искрой и наполняла силой идти вперёд.

Однако, с исчезновением Калеба она всё чаще ловила себя на ощущении, что теряет ту самую опору. Всё, что прежде вдохновляло и давало цель, вдруг начало рассыпаться, оставляя её наедине с пустотой и тревогой. Все постепенно изменилось и уже никогда не стало как прежде.

Как часто Николь подскакивала среди ночи  от молний и грома, а потом перебиралась спать в кровать брата. Та уже покрылась тонким слоем пыли, плед лежал комком, как он бросил его в последний раз. Николь ложилась поверх одеяла, прижималась лбом к подушке и пыталась уловить хоть остаток его запаха. Набирала длинные сообщения о том, как сильно скучает. А потом удаляла, увидев, что они так и не были прочитаны. Её постоянно преследовал образ Калеба. В силуэтах прохожих, в пассажирах электричек, на которых она в полусонном состоянии добиралась на учёбу, в отражениях витрин, даже в счастливых влюблённых парах, мимо которых спешила, не в силах отвести взгляд. Иногда ей казалось, будто всё происходящее лишь затянувшийся кошмар. Что Калеб на самом деле просто спрятался за дверью, чтобы снова разыграть её и выскочить в самый неподходящий момент. Или что он всё ещё на кухне, занятый её любимым блюдом, просто на пару минут дольше, чем обычно. И вот-вот по скрипучим половицам раздадутся его уверенные шаги, за которыми последует знакомый голос.

Он всё реже и реже отвечал на ее звонки и сообщения. Хоть они и поставили друг другу маячки на телефоны, это едва ли спасало, а то и делало ещё хуже. Порой его улыбающийся аватар внезапно исчезал с карты на непростительно долгие часы из-за блокировки связи и Николь каждый раз чувствовала, будто у неё из-под ног выдерают почву. Неуверенность и тревога только крепли. Брат где-то там, высоко в небе и кто знает, чем завершится его следующая миссия?



23:29 - Николь: Ты в порядке? 



01:36 - Калеб: ночная тренировка. всё в порядке :)



01:36 - Николь: ;



01:36 - Калеб: ник, не переживай. я скоро вернусь.



01:37 - Николь: А если произойдет что-то плохое?



06:20 -  Калеб: обещаю, что ничего плохого не произойдет. я всегда возвращаюсь. и всегда буду рядом.





Пусть он и неоднократно уверял, что она та самая сила притяжения, что возвращает его на землю, она все равно с замиранием сердца ждала каждого сообщения о том, что все прошло удачно. А когда ему наконец-то, НАКОНЕЦ-ТО, удавалось попасть домой, это превращалось для нее в долгожданную сказку. Вот она смотрит из окна и видит его - брат выходит из машины с дорожной сумкой на плече и бумажным стаканчиком кофе, вот она стремглав спускается вниз, чтобы перехватить сумку и помочь дотащить до 4 этажа. Вот он пытается её догнать и выхватить тяжёлую ношу, но она уворачивается и грозится добавить кинзу в готовый обед, если он не отстанет прямо сейчас. Вот они оба стоят и задыхаются от смеха, прямо как раньше, когда они были ещё детьми. Все вокруг моментально расцветало, даже птицы пели громче обычного, солнце становилось ярче и небо ближе. Она без устали бродила за ним хвостиком, смеялась над его шутками, тянулась за его вниманием и одновременно боялась показать, насколько сильно оно ей необходимо.

Ей нравилось находиться рядом, занимаясь абсолютно обычными вещами. Натирание посуды, сортировка почты, протирание полок от пыли, глажка одежды  - все это приобретало особенный смысл, если они делали это вместе. Ей нравилось даже просто наблюдать за ним. Как щурится от солнечного света. Как морщит нос, когда пьёт слишком горячий кофе. Как подёргивает ногой в такт музыки или как притворяется, что совершенно не хочет спать, хотя его глаза тут же закрывались после сказанного. 

Не смотря на это, ей всегда было мало. Она всегда жаждала нечто большего. Больше, чем мог бы дать просто обычный брат, но они ведь не совсем обычные, нет так-ли? Этот её немой вопрос всегда получал положительный ответ, когда они слишком крепко прижимались в объятиях по приезде и она чувствовала сквозь одежду, что ему это так же сильно нравится, как и ей. 



Дни, когда он снова уезжал, становились всё тяжелее. Каждое его "ну все, мне пора" превращалось в точку охлаждения, все снова становится тусклым и плоским. Он словно забирал с собой весь свет. 

С каждым месяцем возвращение к одиночеству становилось всё ощутимее. Эта пустота медленно просачивалась в её дни. Лекции расплывались невнятной монотонностью, как если бы уменьшили громкость, а её саму оставили безучастным наблюдателем. Она сидела, грызла ручку, пальцами теребила край рукава и каждые пару минут проверяла телефон, выжидая сообщение. Любое. Хоть какое-то доказательство, что он уже долетел, что всё в порядке, что он всё ещё здесь. 

А когда ответа долго не было, то уныние накрывало волной. Она слушала слова преподавателя, но не слышала их. Смотрела на доску, но не видела. Сидела среди студентов и всё равно чувствовала себя разбитой.

Николь старалась держаться особняком от остальных студентов. То ли из-за нервной тревожности, то ли потому, что половиной головы всё равно жила где-то между облаками, следя за расписанием  Калеба, но однажды, когда она сидела на лавке перед корпусом, стуча пяткой о бетон почти в такт собственному беспокойству, один из ребят - кажется, Седрик из их группы - присел рядом. Он был из тех расслабленных ребят, у которых вечно всё "нормально" и "сейчас разберёмся". 

Он посмотрел на её трясущуюся ногу, на обгрызанную ручку и бесцеремонно протянул пачку сигарет:

— Будешь?

Она растерялась, но в тот момент тревога внутри была такая навязчивая, что любую паузу казалось грехом упустить.

— Давай.

Николь никогда не курила. Даже мысль об этом раньше вызывала у неё кривую гримасу. Но почему-то именно сейчас она не отказалась. То ли от смущения, то ли от бог весть чего.

— Держи, — Седрик прислонил к её руке зажигалку.

Горячий дым рванул вниз по горлу, обжигая изнутри. Глаза тут же защипало, она судорожно закашляла, согнулась и зажмурилась. 

Ничего приятного. 

— Гадость, — прохрипела она.

Седрик усмехнулся.

— Редко куришь?

— Угу. — соврала Николь, чтобы не выглядеть нелепо и снова затянулась. Чуть глубже в этот раз и снова закашлялась. Седрик постучал ей по спине и завёл непринуждённую беседу. Девушка не старалась улавливать смысл, давая односложные ответы. На краткий миг ей показалось, что все печали отступают на полшага назад, пока пальцы прислоняют сигарету к губам. 

В тот день она вернулась на лекцию с лёгким головокружением, но уже могла чуть внимательнее вникать в слова преподавателя. 

А потом тревога вернулась. Ещё сильнее, время на паузе просто догнало её и затрясло за плечи. И когда ноги снова начали стучать под партой, когда мысли снова не давали сосредоточиться, она сама подошла к Седрику:

— Есть ещё?

Поначалу всё выглядело почти безобидно. Николь думала, что держит ситуацию под контролем, что сигареты -  не больше чем временные костыли, которыми она пользуется только когда совсем плохо. Но это плохо со временем становилось всё чаще и коварнее.

Она стала просить сразу две. Потом третью на всякий случай, а то вдруг что. Потом самостоятельно покупать. Карман куртки сначала пропитывался запахом табака, потом сама куртка.

Тик ногой, который раньше появлялся только во время ожидания новостей от Калеба, теперь проявлялся даже на обычных парах. Николь начинала постукивать каблуком по плитке, дрожала, путалась в словах, пока не наступал момент, когда ей казалось "Если я сейчас не выйду, то просто задохнусь"

Она уходила на улицу или пряталась в туалете, открывала пачку, выкуривала одну. Потом ещё одну.

И возвращалась в аудиторию с лёгкостью, которая длилась ровно столько, сколько нужно было, чтобы снова вспомнить про Калеба.

Алкоголь вошёл в её жизнь почти так же незаметно

Сначала это были студенческие встречи, на которые её звал Седрик в надежде поближе познакомиться. Смех, музыка, громкие разговоры. Она не хотела пить, просто ради компании, чтобы не сидеть напряжённым столбом среди остальных, как выражался её новый друг. Одна баночка сидра и голос в голове затихал. Вторая и любой стресс таял, будто его и не было вовсе.

Через пару месяцев оказалось, что ей нужно не ради компании, а чтобы хотя бы на вечер внутри наступило спокойствие.

Она начала держать в комнате бутылку чего-то лёгкого, чтобы успокоиться вечером. Иногда после тяжёлой пары. Иногда после долгой тишины в ожидании новостей от брата. Иногда просто потому, что без этого не удавалось уснуть.

— Я же не напиваюсь, — успокаивала она саму себя, делая глоток вина в одиночестве. — Мне просто нужно скоротать время. 

Но утро выдавало правду лучше любых обещаний. Сухость во рту, неприятная тяжесть в висках, тремор рук. А в кармане пустая пачка сигарет, которую она точно видела полной еще вчера.

Без алкоголя и сигарет её голова никогда не была тихой. Никогда. Даже ночью. Даже когда она уставала настолько, что не могла больше ни о чем думать.

Её мозг шептал то, чего она боялась больше всего:

"А если с ним что-то случилось? Почему он так долго не отвечает? А если это был его последний вылет? А что, если он там нашел себе девушку?"



И чем сильнее был страх, тем быстрее она искала пачку. Тем чаще делала глоток. Тем слабее становилась перед собственной тревогой. Доходило до того, то она могла  поздно вернуться домой с очередной вечеринки и упасть прямо в прихожей даже не разуваясь. Родителям она объясняла это тем, что каждый студент проходит через подобный этап и им лучше смириться и отстать от неё, а вот с Калебом дела обстояли сложнее. Ей не хотелось переваливать всю ответственность за срывы на него и уж тем более раскрывать насколько сильно она сходит с ума в его отсутствие, поэтому Николь никогда не рассказывала всей правды, держа этот груз внутри. От чего ей становилось ещё более невыносимей. 

Родители уговаривали Калеба поговорить с ней, чтобы хоть как-то повлиять на ее зависимость. Он проводил долгие вечерние беседы с ней по телефону. Порой она повышала голос и даже переходила на личности, но всегда заканчивала спор на том, что стены давят на неё. Что все вокруг напоминает ей о том, какой беспечной и окрылённой жизнь была раньше. Что она не в силах бороться с этим. Он понимал, что это частично его вина. Если бы он мог быть рядом чаще, поддерживать, вытаскивать её из этих ям… возможно, всего этого бы не было. Но он не мог разорваться между небом, которое забирало его всё целиком, и сестрой, которая тонула у него на глазах. Он пытался быть сразу в двух мирах, но один всегда требовал его чуть больше.

Он предложил семье переехать из пригорода в центр и самостоятельно профинансировал все расходы. Вместе с матерью и Николь, они выбрали симпатичный двухэтажный домик неподалеку от развитой инфраструктуры. Калеб самолично перевозил все вещи и командовал рабочим процессом. 

Старую, потрёпанную квартиру, где они выросли, пришлось оставить позади. Небольшие трещины на стенах, скрип лестницы в подъезде, побитые двери и знакомый шлейф старого дерева - всё это осталось далёким воспоминанием. Они выставили ее на продажу, но можно было и бесплатно отдать, все равно она находилась в полуразрушенном состоянии. В последний раз закрывая за собою дверь, Калеб даже не обернулся. В отличие от сестры, которая сентиментально пускала слезы, а он этого терпеть не мог и сразу начинал суетиться, искать способы вытащить её обратно в нормальное состояние. 

— Я нашёл тебе новый дом. Тебе там будет намного лучше, поверь, — сказал Калеб, забирая легкую коробку из её рук. — Воспоминания не привязаны к одному единственному месту, они переезжают и двигаются вместе с нами.

Она вытерла нос рукавом:

— Ох, спасибо, мистер поэтичность.

— Я стараюсь, — рассмеялся он, складывая остальные коробки в багажник. — За дополнительные пятнадцать долларов в час могу ещё метафор накинуть.

На новом месте мать превратилась в стандартную  домохозяйку, полностью посвятив себя дому и Николь. Её полка с кулинарными и садовыми книгами разрослась до целого шкафа, а отец неожиданно изменил свою жизнь после лет, которые они все старались забыть. Он бросил работу инженера в строительной фирме и стал священником в маленькой, но светлой церкви, где ему удалось найти себя заново.

Путь до дома для Калеба теперь составлял каких-то полтора часа. Дождь, метель, жара, усталость - не беда, он обязательно прибудет, пусть хоть на 1 вечер. Ведь ему ни в коем случае нельзя подводить сестру. 

После того знойного лета на берегу океана он не мог отрицать, что их отношения слегка изменили свою динамику. Он мог услышать от нее плохо скрываемый флирт или увидеть, что она нарочито долго потягивается, оголяя полоску плоского живота. Или ложится головой на его колени и слишком тесно прижимается на уровне ширинки. Он же, в свою очередь, старался держаться на расстоянии, но, черт возьми, порой приходилось сдаваться и будто невзначай слишком долго поглаживать спину или открытые плечи. Однажды она пришла к нему с просьбой помочь вставить серёжку в ухо. Для Калеба это стало настоящим испытанием. Ему пришлось прислониться невероятно близко к её лицу, вдохнуть пьянящий аромат и одновременно удержать руки от дрожи, чтобы попасть в это маленькое отверстие на мочке. После экзекуции, Николь как ни в чем не бывало улыбнулась и чмокнула его в щёчку. Она прекрасно знала какую власть имеет над ним и бессовестно этим пользовалась. Не то, чтобы Калеб был против. 

Они не знали обращают ли внимание родители на их не всегда безобидный контакт, подозревают ли о той буре эмоций, которые они испытывают друг к другу, когда во время просмотра фильма засыпают на диване в обнимку. Она могла (совершенно случайно, разумеется) запустить руки под его футболку, ощущая плотный рельеф спинных мышц. А он подвинуть её бедра или ногу поверх себя, мимолётно скользя по ним руками. Все это каждый раз приносило Калебу сладкое чувство запретного возбуждения, но он никогда не позволял себе переступать черту. До определенного момента, который случился спустя пару месяцев после переезда. 

Он намеренно завышал летные часы, чтобы выкроить право на дополнительный отпуск и со спокойной душой провести как можно больше времени дома. Раньше у него не было желания обустраивать свою новую комнату, да и не присутствовало особой надобности. Когда он приезжал на выходные, то ему было достаточно матраса на полу или дивана в гостиной. Но сейчас ему захотелось переделать комнату в кабинет, установив жалюзи, прикупив длинный стол, ноутбук, удобное кресло и угловой диван напротив. Николь и мать натаскали разнообразных аксессуаров, от абстрактных картин до горшка с цветком англаонемы, за которым сестра самолично обещала ухаживать. 

— Именно такой мы видели в фильме "Леон" на прошлой неделе. — говорила она, нанося очередной выстрел из пулевизатора.

Они втроём затащили наверх пушистый коврик, а после долго отмеряли нужное расстояние от дивана до стола, чтобы отрезать лишние сантиметры. Чуть позже мать отправилась обустраивать свой сад, а они вдвоем забрались на чердак и стали разбирать коробки с надписью "Калеб", выискивая что-нибудь интересное. Вместо предполагаемого получаса они проторчали там полдня, обмениваясь воспоминаниями из детства каждый раз, когда кто-то из них доставал из пыльной коробки старые сборные модели, поделки, книжки или другие забытые временем предметы. Перебрав все коробки, они выделили парочку моделей самолётов и первый мраморный кубок с чемпионата по баскетболу среди юниоров. 

— Помню тот день. — начала Николь, спускаясь с лестницы и хватаясь за руку брата. —  Ты так сильно волновался, что даже забыл завязать шнурки и чуть не свернул шею.

— Я вообще не думал, что мы тогда выиграем, — признался он, перенимая кубок из её рук. — Мы же играли против ребят, которые были на голову выше нас. 

Николь толкнула его в бок:

— Ага, а  потом ты выдал свой фирменный через всё поле и сделал вид, что это вообще было случайно.

— Это и было случайно, мне просто повезло.

— Конечно, конечно. Случайно пять раз подряд.

— Абсолютная случайность. Точно такая же, когда волшебным образом проигрываю тебе в видеоиграх после того, как ты надула губы. 



По-детски толкаясь, они дошли до кабинета, где новое пространство уже начинало выглядеть совсем в стиле Калеба. Собранно и воздушно. 

Николь осторожно поставила фигурки самолётов на самую верхнюю полку так, чтобы быть уверен­ной, что солнечный свет точно станет в них отражаться. Затем села у открытого окна и затянулась сигаретой, наблюдая за матерью, которая высаживала новые цветы.

— Есть не хочешь? 

— Можешь заказать что-нибудь перекусить. — ответил Калеб, подыскивая место для кубка. 

— Карту дашь? — она стояла, протянув руку. 

— Ага, — он вслепую потянулся в карман, нащупал кошелёк и отдал кредитку, даже не глядя. 

Она облокотилась на подоконник и стала листать меню доставок.

— Только не китайскую еду, мне от нее уже тошнит. 

— Что? — переспросила Николь.

— Не китайскую.

Она выпустила облако дыма.

— Китайскую, говоришь? Хорошо, китайскую так китайскую. — и с хитрой улыбкой нажала на боксы с лапшой, вводя данные его карты. Телефон Калеба получил уведомление "Ваш заказ в ресторане "Поднебесный дракон" принят". 

— Так, карту на место.

— Не-а. 

— Бегом. 

Она быстро затушила сигарету и с игривым вызовом развернулась к нему.

— Попробуй отобрать. 

Калеб изучающие посмотрел на нее и скользнул взглядом в поисках карманов, которых не было видно. На ней лишь черная блузка и юбка. Первые три пуговицы на груди растегнуты. Калеб уже догадывался куда она могла спрятать карту. Она явно его провоцировала. 

— Можешь обыскать. — не унималась сестра.

Он рухнул на кресло и повернулся к ней спиной, закинув руки за голову. 

— Порой ты просто невыносима. — вздох вырвался без капли осуждения. 

Через долю секунды он услышал ее голос уже ближе:

— Настолько, что твои глаза задержались на моей груди?

Она стояла возле стола и ждала ответной реакции. Он повернулся и глаза сами упали на вырез, но потом быстро спохватился и почему-то перевел взгляд на губы. 

— Ага! Снова! — она сложила руки. — Братья так не делают, знаешь-ли.

Калеб тихо выругался и опустил взгляд, его лицо понемногу стало заливаться краской и почувствовался знакомый дискомфорт. 

Он издал разочарованный стон, негромко ударив руками по столу.

— Ладно, всё. Ты победила. — и сердито посмотрел на неё, но без настоящего гнева, только лишь с неловким смущением. — Да, я пялился. Но это было неумышленно. 

Она присела на край стола. 

— И что, теперь ты даже не попытаешься поискать карту?

— Нет, ни в коем случае. — с хрипотцой в голосе ответил Калеб, отгоняя прочь непослушные мысли. 

— Совсем неинтересно?



"Вот сейчас она точно провоцирует"



— Нет. — сразу ответил Калеб. 

— А если я дам тебе разрешение?

Он с недоверием стал всматриваться в Николь, чтобы убедиться, что ему всего-навсего послышалось. 

— Что?

Но она закрыла глаза и повторила:

— Я тебе разрешаю. 

Его сердце так громко заколотилось в груди, что он испугался не появилась ли у него аритмия. Тело охватила теплая волна  и пробежала дрожь предвкушения. Он застыл на месте, совершенно онемев от дерзости, а может, и безумия её предложения.

Это, должно быть, сон. Какая-то фантазия, которую он сам выдумал. Ему все кажется, это все неправда.

Но сестра все ещё сидела на краешке стола с закрытыми глазами, ожидая следующего шага.

Он ведь все ещё спит? Не так ли? А может, это всё галлюцинации? А раз так, то...

Как по наваждению, он медленно потянулся вперёд. Пальцы коснулись края блузки и, замерев на долю секунды, расстегнули ещё две пуговицы.

Он проклинал себя за то, как дрожат руки. Ради всего святого, ему не следовало так нервничать, ведь это то, о чем он так часто мечтал, то, что проворачивал в голове миллионны раз, оставшись один на один. Но сердце бешено колотилось, а мысли были в полном беспорядке... 



Николь чувствовала сухое тепло от его рук у себя на ключице. Её лоб покрылся испаринками, дыхание стало тяжёлым,  а кожа покрылась мурашками, приподняв каждый волосок. Тело содрогнула молния, когда он наконец-то скользнул за её лифчик и провел двумя пальцами по груди, а затем, нащупав карту, медленно выскользнул. Николь громко выдохнула и открыла глаза. Перед ней стоял брат с красными от стеснения ушами и щеками, держа перед собой кредитку. 

— Нашел. — сказал он, облизнув пересохшие губы.

— Угу.

Он прочистил горло кашлем.

— Больше так делать не будем. — подытожил он, хоть это и прозвучало скорее как вопрос.

— Угу. 

Он резко отодвинулся от нее подальше, прежде чем успел сделать что-то ещё более глупое, чем то, что совершил сейчас. 

— Калеб? 

Её голос дрожал.

— Ммм?

— Пожалуйста, скажи мне, что ты тоже это почувствовал. И я не одна, кто так сильно хотел этого.  

На лице Калеба заиграли мириады эмоций. Он был в смятении, ему хотелось сказать, что она не права, но то, как она открыто предложила себя и как откровенно он отреагировал, сделало бы ложь невозможной. Все их неоднозначные намеки друг другу вдруг стали явными. И Калеб впервые сдался. 

— Да, — признался он, удивившись тому, как легко произносились слова, — Я тоже. И чувствую каждую секунду рядом с тобой.

Её ноги сразу же подкосились и она, не удержавшись, рухнула на колени рядом с Калебом. Он машинально выставил руки, чтобы поймать ее. Их лбы соприкоснулись, глаза закрылись от неожиданной  близости. Она ухватилась за воротник его рубашки.

— Ты ведь знаешь, что это неправильно? — прошептала она дрожащим от волнения голосом. — Так?

— Знаю. — он панически вдыхал запах её мятных сигарет. — Ты даже не представляешь насколько это неправильно в моей голове. 

Из груди Николь вырвался то ли всхлип, то ли нервный смех, а Калеб продолжал:

— ... Но я не могу перестать думать о тебе. Хотеть тебя. И это меня убивает. 

Она ещё крепче потянула его за воротник. Он помолчал и добавил:

— И ты всегда продолжаешь давить, продолжаешь доводить меня до грани, ждёшь, когда же я сломаюсь. Я больше так не могу, Ник. 

Сестра просунула ладони под воротник, почти обнимая его шею, касаясь большими пальцами его ушей. 

— Остановись. — шептал он умоляющим голосом, цепляясь за последнюю тонкую нить самоконтроля. — Прошу тебя. Я и так изо всех сил стараюсь поступать правильно, держать дистанцию... но тебе просто необходимо всё усложнять. Зачем ты это делаешь?

— Потому что я хочу того же, чего и ты. 

— Не говори так, — выдавил он напряжённым голосом. Его брови сомкнулись, когда в глазах защипало от подступающих слёз. — Ты не знаешь, чего просишь. 

— Я знаю. 

Калеб распахнул глаза и увидел прекрасную Николь. Их носы слегка терлись кончиками и оба нерешительно двинули губами в сторону друг друга, не зная нужно ли отпрянуть или наоборот соединиться. Никто так до конца и не понял, кто решился первым, но их губы сомкнулись в долгом поцелуе, который являлся чем угодно, но только не невинной семейной нежностью. 

Калеб вложил в этот поцелуй всё своё желание и накопившееся разочарование, его язык тут же скользнул к ней в рот. Он прижал сестру к себе, боясь, что она каким-то образом вырвется из его хватки. Его руки крепко обняли её, прижимая ближе. Он безумно хотел её, просто сходил с ума, сам того не осознавая. Она ответила на поцелуй, вытягиваясь вверх, как струна, сильно сжимая его лицо.

Их языки искали друг друга, сначала легко и непринужденно, а после с силой и ещё большей скоростью. Калеб приподнял сестру и усадил её на стол.

— Нам... лучше остановиться. — сказал он, прервавшись, но продолжая целовать её губы, подбородок, шею и снова губы. Как давно он мечтал вкусить её. — Одно твоё слово и я уверяю, что исправлю все, что натворил. — естественно, он нагло врал. 

Она продолжала отвечать на его короткие поцелуи и вдруг накрыла ему рот ладонью. 

— Давай на две минуты забудем, что мы брат и сестра? 

Калеб практически застонал от боли. Это было одновременно самой неправильной и самой мучительной вещью, которую он когда-либо от неё слышал. 

— Пожа-а-алуйста. Всего несколько минут. — она запустила руки к нему в волосы, ожидая одобрения.

Умоляющий тон сестры почти полностью лишил его последнего остатка самообладания. На мгновение он был уверен, что окончательно свихнулся, потому что вдруг обнаружил, что кивает.

— Две минуты. А потом мы больше никогда не станем пересекать эту черту. 

Николь потянулась к его пуговицам на рубашке, но он повалил её на стол в очередном глубоком поцелуе, слегка задрал юбку и круговыми движениями пошел вверх по ноге, ощущая шёлковую кожу под ладонями. Его дрожащие пальцы скользили по внутренней стороне  бедра, всё ближе и ближе к краю трусиков и тут он нерешительно остановился, испугавшись, что она сомкнет ноги.

— Полторы минуты. — напомнила Николь и попыталась расслабиться, устроившись поудобнее под братом. 

Он резко выдохнул, затыкая её рот своим языком и пальцы сжались на ткани трусиков, прежде чем полностью залезть под них, вызвав у сестры удивленный стон.

— Слишком тороплюсь? — спросил Калеб, запыхавшись, но его рука даже близко не остановилась. Наоборот, осознание того, что у них мало времени, лишь усиливало его желание продолжить.

— Нет, все хорошо. — уверила она и вновь притянула его к себе. 

Он не прекращал медленных, дразнящих кругов пальцами у нее между ног, нависая над ней и утопая в глубоких поцелуях. Какой мягкой и теплой она ощущалась! Как неистово ему хотелось сорвать с нее всю одежду и овладеть прямо здесь и сейчас. В какой-то момент его пальцы проникли внутрь сестры, от чего она дернулась вперёд, натыкаясь на твердый бугор, который легко прощупывался сквозь плотную ткань его джинс. Они оба чувствовали себя на грани срыва. Неужели это действительно происходит? Пальцы Калеба исчезали в ней и вновь появлялись. Секундная стрелка настенных часов перескакивала по делениям издевательски быстро. Её руки запутались в его волосах. Каждый был уверен, что им вообще не стоило этого начинать и следовало бы остановиться, пока всё не зашло слишком далеко. Первым очнулся Калеб, с практически диким отчаянием отстранившись от губ сестры. Его сразу же стали накрывать волны сожалений, вины и стыда, когда он увидел её раскрасневшее лицо и приоткрытый рот.

Грудь Николь прерывисто вздымалась, в глазах плескалось желание, которому так и не дали выход.

— Что мы делаем? — спросил Калеб, неохотно вытягивая из неё влажные пальцы.

— Я не знаю. — смущённо ответила она, поправляя ему рубашку. 

Они растерянно уставились друг на друга, не веря в реальность того, что только что произошло. Поверх обоих стали накатывать липкие угрызения совести. Тело Николь заколотило, но не от возбуждения, а от страха. 

— Что теперь будет? — прошептала она.

Он уткнулся носом ей в шею и пробормотал:

—Ничего. 

"Просто давай забудем об этом и никогда не станем упоминать" — подумал он про себя, но не решился произнести вслух. 

Между ними повисла неловкость. Им казалось, что над головами восседают невидимые судьи и стуком молотка забивают  в неё раскаленные гвозди, которые уже никогда не смогут её покинуть. 

Николь замялась, но все же выдавила из себя первое, что пришло на ум:

— Пойду... помогу маме.

Калеб кивнул, боясь лишними звуками нарушить хрупкое равновесие между ними, и слез с нее. Она поспешно сползла со стола, едва не оступившись, забрала пачку сигарет с подоконника и выпорхнула из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Только после этого Калеб смог тяжело выдохнуть и грохнуться обратно на кресло. Его пальцы все ещё источали едва различимый, но сладкий запах сестры. Он выругался от внезапной мысли втянуть носом этот аромат.