Перелётные птицы. Часть 3. 5 15

После того случая Калеб не появлялся дома целых три месяца. Николь заламывала руки и кусала губы до крови. Почему;то ей казалось, что во всём виновата именно она. Что каждый встречный смотрит с осуждением, будто бы тычет пальцем " Ты испорченная. Ты мерзкая". Так стыдно ей ещё никогда не было.

Она снова и снова набирала сообщения брату - длинные, сбивчивые, полные извинений и просьб о прощении, а затем стирала их, пока он не успел прочитать. И почти всегда после этого раздавался звонок от Седрика. Странным образом ему удавалось её отвлечь, несколько слов и Николь уже собиралась на очередную вечеринку, где напивалась до чёртиков, лишь бы ни о чем не думать.

— Только посмотри на себя! В кого ты превратилась? — причитала мать, с ожесточением оттирая несуществующие пятна на раковине. — Вот приедет брат и выбьет всю дурь из твоей головы!

— Жду с нетерпением, — бросала Николь ей вслед и хлопала дверью комнаты, оставаясь наедине со своим новым другом.

После переезда ближе к центру город стал удобнее. Расстояния сократились, встречи перестали требовать повода и Седрик всё чаще оказывался рядом. 

Ночные клубы сменяли друг друга, теряя имена и лица. Они пили, смеялись, перекрикивали друг друга, танцевали среди чужих тел и постепенно находили отклик друг в друге. 

На учёбе Седрик всегда занимал место рядом с Николь, писал ей короткие фразы на полях тетради - неловкие шутки, стрелочки, имена профессоров с язвительными пометками.  На переменах находил повод задержаться с ней - купить кофе, выйти покурить, пройтись до следующего корпуса вместе. Седрик говорил много - о бессмысленности предметов, о людях вокруг, о том, как всё это кажется временным и ненастоящим. Николь слушала, иногда поддакивала, погружённая в свои мысли. Его не смущало её молчание, он воспринимал его как форму доверия.

Он очень старался быть полезным. Напоминал о дедлайнах, скидывал конспекты, если она пропускала занятия, прикрывал перед преподавателями, когда она приходила позже или выглядела слишком вымотанной. 

Со временем их начали воспринимать как пару, неофициально, а по умолчанию. Седрик этого не отрицал, наоборот, будто бы принимал с готовностью, почти с гордостью. Николь же относилась к этому отстранённо, словно наблюдала за чужой историей в кино. Для неё он оставался тем, кто обычно играет на вторых ролях, а то и вообще появляется в эпизодах. 

Потом начались ночи у неё дома. Долгие, вне времени. Они сидели на полу или на краю кровати, с бутылкой между ними и говорили обо всём и ни о чём сразу. О том, как ненавидят этот мир за его лицемерие, за вечные ожидания, за желание подогнать, сломать, переделать. Седрик говорил резко и с обидой, Николь - устало, повторяя мысли, которые давно жили в ней. Он слушал внимательно, ловя каждое слово, и она незаметно привыкала к этому.

Седрик стремился быть рядом в моменты её срывов. Он верил, что всё это лишь следствие давления родителей, их вечных упрёков и контроля. 

Он был из тех людей, которые стараются занять всё доступное пространство рядом с теми, кто им дорог. Он делал это не демонстративно, а настойчиво, шаг за шагом. Всегда знал, когда написать, когда прийти, когда взять за руку и потянуть вперёд. 

Он верил, что способен её спасти. Эта мысль грела его, придавала смысл всем бессонным ночам и бесконечным разговорам. В Николь он видел не сломленного человека, а того, кого ещё можно уберечь, если быть рядом достаточно долго и быть достаточно терпеливым. Иногда в его заботе сквозила наивность, иногда упрямое желание быть нужным любой ценой. Он принимал её резкость, холод и молчание как временные трудности, не допуская мысли, что за ними может скрываться отсутствие чувств.

Он очень редко говорил о себе. Его прошлое пряталось за шутками и обрывочными фразами, словно не заслуживало внимания. Гораздо важнее для него было слушать Николь, впитывать её слова и настроение. Он подстраивался под неё незаметно и чем больше отдавал, тем меньше оставалось от него самого. Но Седрика это не пугало. Быть рядом с ней казалось достаточным оправданием.

Николь не называла их отношения близкими, но всё чаще ловила себя на том, что присутствие Седрика стало привычным, почти необходимым. 

Однажды, в одну из пьяных ночей, Николь с удивлением обнаружила себя в его объятиях и с голодным языком во рту. Он беспардонно трогал её грудь и стаскивал одежду, принимая отсутствие сопротивления как знак согласия. А сопротивляться было бессмысленно. Руки не слушались, тело казалось чужим и ватным, оно отказывалось принадлежать ей. В тот момент Николь ясно поняла, что самый простой и, пожалуй, единственный разумный вариант - просто сдаться и позволить этому случиться.

Чтобы его рот не казался таким неприятным, она закрыла глаза и представила Калеба. Его запах. Его сильные руки. Эта подмена сработала почти мгновенно и внутри стало теплее. Даже начало нравиться, или, по крайней мере, перестало отталкивать. Почему бы и нет? — мелькнула мысль. Ещё одни костыли ей не повредят. Она давно привыкла опираться на всё, что помогало не падать окончательно.

Хоть Седрик и был приятен внешне, романтических чувств к нему она не испытывала, но в ту ночь это показалось несущественным. Чувства вообще перестали казаться чем-то обязательным. 

Он говорил, что впервые в жизни влюбился так сильно. Что заметил её ещё на первой лекции, что тогда сразу понял - она особенная. Самая красивая девушка, которую он когда-либо видел. Эти слова он повторял с разной интонацией, надеясь, что однажды они прозвучат для неё иначе.

Но для Николь они ничего не значили. Они проходили мимо, оседали где-то на поверхности и исчезали, не оставляя следа. Она слушала его вполуха и кивала из вежливости. Седрик говорил о чувствах, касался её руки, целовал её тело, а она в это время думала о том, сколько льда осталось в стакане и стоит ли налить ещё.

Так она коротала с ним время в своём личном одиночестве за джином или виски. Его присутствие заполняло пространство, но не заполняло её. 

Иногда она вырывалась из затуманенных снов с болезненной ясностью, что это не Калеб, не его мягкие волосы, не его ладони и не его губы. 

Это осознание всегда возвращало её в холодную реальность, оставляя Седрика где-то между словами о любви и стаканами с алкоголем - там, где он не мог стать тем, кем хотел быть. 

Присутствие нового парня в доме смущало родителей. Не потому, что их дочь выросла и стала открыто встречаться с мужчинами, а потому что начала водить их в свою комнату, закрываться там и Бог весть чем заниматься под громкую музыку.

Отец несколько раз пытался завести разговор. Он звал Седрика на кухню, предлагал сесть, спрашивал о учёбе, о планах, о семье. Для Николь такой жест казался вторжением, попыткой дотянуться туда, куда им давно уже не было позволено.

И каждый раз она закатывала истерики.  Кричала, перебивала, не давала договорить. Доходило до того, что даже Седрику приходилось буквально уводить её из дома, пока она не наговорила лишнего.

— Вас никогда не было рядом, когда я нуждалась в этом больше всего! — выкрикнула она однажды, уже не сдерживаясь. — А теперь вы вдруг интересуетесь моей личной жизнью? С чего бы вдруг?

— Я специально бросила работу и походы в церковь, чтобы уделять тебе больше времени! — кричала мать в ответ, её лицо покраснело, движения стали резкими. — Но тебе, видимо, всё равно! Ты нашла себе компанию получше - бутылку да первого встречного, который нальёт!

Тогда Николь впервые дала ей пощечину. Все попытки объяснить, оправдаться, быть услышанной рассыпались в пыль. Перед ней стояли люди, которые слишком поздно решили стать родителями.

Она больше не хотела ничего доказывать. 

Какое право они вообще имеют лезть к ней,  после того, как всё детство избегали, игнорировали и оставляли одну? Каким образом она могла бы объяснить, что просто-напросто одержима братом и уже лет 10 представляет его в своих эротических фантазиях. 

Она постоянно злилась на них и, больше всего, на саму себя. Считала себя испорченной и гадкой, и это чувство росло с каждым днём. Особенно болезненно ей было наблюдать, как Седрик, со всей своей наивной добротой, искренне верил в её чувства, даже тогда, когда она сознательно подыгрывала ему. Он воспринимал её обман как небесную манну - что-то, что нельзя ставить под сомнение, и Николь одновременно удивлялась и раздражалась - как можно быть таким доверчивым?

Сначала это вызывало у неё только жалость. Жалость к нему за то, что он тратил время и внимание на неё, за его уязвимость, за то, что он так открыто позволял себе заботиться о чужом хаосе. Ей хотелось защитить его от самой себя, от своей неспособности любить так, как он хотел. Она наблюдала за ним, улыбалась, подшучивала, но в глубине души понимала, что несправедлива, что использует его доверие и эта мысль грызла её, как крысы плинтус. 

Постепенно жалость перетекла во что-то большее, в своего рода принятие. Николь заметила, что научилась мастерски изображать интерес, будто действительно хочет быть рядом. Она подбирала слова, мимику и жесты так, чтобы казаться настоящей и всякий раз этот акт убеждал не только его, но и саму себя - "Да, я хочу быть с ним, всё в порядке".

Это была сладкая ложь. Ложь, которая позволяла ей заглушить собственные страхи и стыд, которая позволяла игнорировать правду о себе и о своих чувствах. Но, больше всего она врала самой себе. И эта подделка становилась защитой от собственных эмоций и от ощущения, что она окончательно потерялась в чужих ожиданиях.

А когда Калеб объявил о том, что приезжает на выходные, то Николь почувствовала удушающий страх. У нее перед глазами пронесся весь тот ужас, в котором повязла за последнее время и ей захотелось запереть себя в темном шкафу, лишь бы брат никогда не увидел до каких низов скатилась его обожаемая сестра.

В день приезда она примеряла на себя мешковатую одежду, словно это могло спрятать её от угрызений совести. 

— Ты очень сильно на меня злишься? Ты из-за этого так долго не приезжал? — репетировала она речь перед зеркалом, подбирая правильные слова. Но когда он появился на пороге, ее будто придавило тяжестью сожалений. Она стояла как парализованная и боялась поднять глаза.

Калеб сидел и устало потирал шею, слушая, как родители наперебой жалуются ему на непослушную дочь. Он переводил взгляд с них на сестру и отмечал, как неуютно кутается она в своих одеждах и как настойчиво отрицает каждое слово:

— Не так уж и поздно вернулась. Не сразу потратила все карманные деньги, я отложила немного. Не так уж много и выпила. Да посещаю я занятия, просто именно в тот день немного проспала. Калеб, они преувеличивают. 

А когда разговор перешел на Седрика, она воскликнула, как если бы оправдывалась:

— Он больше не остаётся тут на ночь! 

И, пунцовая, выбежала из зала на крыльцо. Калеб ещё немного выслушивал сбивчивые жалобы, но вскоре не выдержал и пошёл следом за ней. Сквозь стекло входной двери увидел, как она затягивается сигаретой. Услышав шаги, она поспешно выбросила бычок на траву и замахала рукой, стараясь развеять дым.

— Я думала это отец.

Калеб молча сел рядом. Несколько секунд просто смотрел перед собой, собираясь с мыслями.

— Послушай, — наконец сказал он куда строже, чем обычно. — Мы можем не говорить сейчас о твоих привычках. Меня волнует другое.

Он пытался сохранять дружелюбный тон, сдерживая в себе ревность и желание набить морду тому, кто осмелился прикоснуться к ней. 

Николь виновато глянула на него. И мысленно поцеловала в губы. 

— Тебе не стоит волноваться насчёт Седрика. 

Калеб видел её извиняющееся выражение лица, он точно знал что с ней происходит и откуда корни пагубных пристрастий. Потому что с ним происходило тоже самое. Он специально оставался на базе в свободные дни, лишь бы сдержать дистанцию и не сорваться, чтобы не припечатать сестру к стене в порыве страсти, пока родители смотрят телевизор в другой комнате. Он надеялся, если некоторое время побудет на расстоянии, то все станет на свои места, но этого не произошло. Наоборот стало ещё хуже, его сердце каждый день ныло и мысли о её страданиях причиняли ему такую же боль, как и его собственные. Он успевал прочитать в шторке уведомлений все её поздние сообщения. Написанные с опечатками, сумбурно и бессвязно. Многие были отправлены в алкогольном опьянении и он гадал которые из них самые правдивые. Но чаще он не открывал их, чтобы с утра убедиться, что она удалила свой стыдливый монолог и её меньше преследовали сожаления. Усугубляло ситуацию наращивание темпа тренировочных боевых вылетов. Их стали проводить чаще, истребители неумолимо вылетали один за другим, рев моторов сливался в непрерывный гул, а инструктажи становились жёстче, требуя от каждого летчика предельной концентрации и безупречной точности. На площадках и в ангарах царила суета, ходили тревожные слухи о кризисе и напряжённости на границах, которые усиливали ощущение неизбежной угрозы. Среди нескончаемой какофонии Калеб незаметно сблизился с одной из пилотов по имени Элис. Она была высокой, спортивной, с короткими черными волосами и прямым носом. Полная противоположность светлому облику Николь. Весьма сдержанная и серьезная девушка из обеспеченной семьи, однако её манера общения искусно разряжала обстановку вокруг. С каждым днём их разговоры становились длиннее, плавно перетекали в обсуждения книг, фильмов, ночные кофе в пустых ангарах.

Он не хотел с ней спать и мысль о сексе не возникала как цель. Но когда это произошло, то оказалось совсем не так, как он ожидал. Его тело реагировало автоматически, как по инерции, а разум пытался удержать дистанцию и память о Николь в чистоте. Внутри царила тревога. С одной стороны, он ощущал физическую близость, с другой, каждая минута казалась актом предательства своих собственных чувств.

Он ловил себя на мысли, что всё это - способ заглушить мысли о Николь и одновременно понимал, что не может полностью отключить сознание. 

Он знал, что это не честно - ни по отношению к себе, ни к Элис, но ощущение временной разрядки казалось почти необходимым. И чем чаще он встречался с ней, тем труднее становилось признать, что никакие новые лица не заменят того, кто уже был частью его души.

Калеб не хотел обрушивать на сестру собственные переживания, ей и так было нелегко и поэтому он прижал её к себе, шепнув на ухо:

— Я так сильно соскучился. 

Она сжалась, став ещё крохотнее, чем есть на самом деле.

— Я тоже.

Он поцеловал ее в нос и в этот момент отец вышел на улицу, что заставило их сразу же оттолкнуть друг друга. Неизвестно заметил ли отец что-то, он лишь буркнул что-то невнятное и прошёлся мимо, направляясь в сторону церкви. 

Калеб хотел высказаться о её пьяных выходках, но понимал, что слова сейчас бессильны. Она достаточно намучилась, а он не мог спасти её. Как не мог спасти самого себя.

— Смотри-ка, снова прилетели. 

Калеб встал и направился к дереву, на котором щебетали птицы. Он сфотографировал их и присел обратно, ногой заталкивая выброшенную бутылку поглубже под лестницу. 

— Это ласточки? — спросила она, увеличивая изображение, ещё не понимая куда он клонит. 

— Да. Они возвращаются каждую весну на одно и тоже место. Всегда, каждый год. Без исключений. 

Он переслал ей фотографию в личные сообщения с пометкой "Они всегда прилетают домой" и закрепил его, а после добавил уже вслух:

— Я всегда буду с тобой. 

Николь сжала руку брата, их пальцы переплелись. В его глазах она прочла ответы на все вопросы, больше не нужно было ничего объяснять. Всего-то какой-то жалкий десяток сантиметров отделял от того, чтобы прижаться губами. Но она сомневалась в правильности поступка. Не потому, что кто-то мог увидеть, а потому, что поцелуй потянул бы за собой в пропасть и дальше, откуда уже не было бы пути назад. 



Через пару дней она провожала его обратно и при всех без задней мысли чмокнула не в щеку, а прямо в губы, как и представляла себе много раз перед сном. Калеб замер от неожиданности, а Николь, стыдливо озираясь по сторонам, попятились назад, уверяя саму себя, что это был товарищеский жест, ничего страшного. Родители наверняка видели подобные на старом телевещании и не посмотрят косо в её сторону. Все будет хорошо, никто ничего не заподозрит. Но единственное, что у нее всегда хорошо получалось - это напиваться на голодный желудок, а потом лечиться самообманом. Их отец стал опасаться непростительно нежных отношений между детьми. После того поцелуя и неловкой сцены на лестнице, он окончательно убедился, что их объятия и поглаживания совершенно не невинны. Особенно со стороны Николь. Он считал, что ее главный грех не только в совращении родного брата, но ещё и в выпивке, которая затуманивает сознание.

Он решил действовать напролом. Сначала лишил её карманных денег, а после в порыве ярости он схватил инструменты и, не раздумывая, снял дверь с петель. 

— Побойся Господа Бога, Николь! Прийди в себя! — кричал он, стараясь вложить в каждое слово всю силу своего отцовства. Он думал, что таким способом наконец сможет достучаться до дочери, показать ей, насколько далеко она зашла и остановить этот разрушительный путь.

— Не тебе мне указывать, как поступать! — срывалась Николь. Она собирала вещи в чемодан с холодной уверенностью, что и этот дом перестал быть её убежищем. Они могли переехать в другой город, в другую страну, но вместе с прошлым за тобой будет волочиться и вся оставшаяся семья. Калеб был прав, не место делает человека, а человек место. В голове созрел план и он казался самым верным выходом.



Спустя трое суток они нашли её у Седрика. Он даже не пытался скрывать её местонахождение, охотно сотрудничая с родителями, будто надеялся заработать пару очков доверия.

Она появилась на пороге его дома без предупреждения, озябшая и промокшая от дождливой весны и тут же присела на корточках, закрывая лицо руками. 

У нее больше никого не было. Знакомые из института жили слишком далеко, а Седрик... Седрик стал привычкой, пагубной, но привычкой, от которой так легко не отделаться. Он принял ее в маленькую  студию, которую снимал на деньги своих родителей. Она была такой же миниатюрной, как и сама Николь. 

К всеобщему удивлению, через пару месяцев отец и мать перестали возражать против их отношений и пытаться вернуть её обратно. Возможно, они утомились, возможно, поняли, что спорить бесполезно. Впрочем, для Николь это уже не имело значения. Здесь, среди потертого дивана с пятнами кофе на подлокотниках, успокаивающих слов Седрика и без гнетущего присмотра она впервые за долгое время ощутила не давление, не стыд и не вину, а покой. Терзания от вины перед Седриком и выученная иллюзия влюблённости тянулись так долго, что она перестала различать между ними разницу. Со временем она стала отмечать, что, встречаясь с ним, не чувствует себя грязной, испорченной или неправильной. Это были самые обычные, самые стандартные отношения, какие только можно представить, такие же, как у всего мира вокруг. 

Они просыпались вместе, завтракали, шли на учебу, вечерами частенько зависали в компаниях, целовались у всех на виду и никто не смотрел с осуждением, ни от кого не нужно было прятаться. Не нужно было оправдываться даже перед собой. В этой правильности не было счастья, в ней была лишь безопасная пустота, в которой можно жить, не получая лишних вопросов, к чему Николь и стремилась, как мотылек на свет.





Она возвращалась домой лишь когда приезжал Калеб. Ей было неловко признаваться в том, что появился постоянный ухажёр, зная наверняка, что это может расстроить брата или сделает его нервным, но не могла ничего с этим поделать. 

— Ты все ещё самый главный человек в моей жизни. — шептала она, когда они оставались наедине.

— Я знаю. — отвечал он, поглаживая её по лицу и мысленно ругая за вынужденный роман с Элис. 

Иногда он позволял себе короткий поцелуй, как если бы оставлял клеймо на её теле. Он практически смирился с тем, что сестра выросла и однажды кто-то отнимет её у него. Это случилось бы, рано или поздно, но случилось бы и нужно быть к этому готовым. Однако, он не подозревал, что это произойдет совсем скоро. 

Трагедия случилось в сочельник. Вся семья была в сборе и отец настаивал на том, чтобы Николь пришла с Седриком. 

Это была первая официальная встреча Калеба и того, кто украл его сестру.

— Седрик. — он радостно протянул руку.

— Калеб. — тот заставил себя выдавить чересчур крепкое рукопожатие, пристально рассматривая нового врага.

— Приятно познакомиться. Никки так много рассказывала о тебе. 

"Никки?!"

— Взаимно. Пройдем в гостиную? 

Седрик первым зашёл в зал, следом за ним Николь, незаметно коснувшись Калеба, как бы намекая, чтобы он держал себя в руках и что она все ещё является его любимой сестрой. 

Калеб не мог отвести взгляд от их пары на протяжении всего ужина. Вид того, как она сидела рядом с кем-то другим резал его глубже, чем нож индейку. Каждое лёгкое прикосновение, каждый наклон головы к плечу Седрика обжигал изнутри.

Он заставлял себя участвовать в разговоре, откликаться на банальные шутки, но внимание неизменно возвращалось к той, кого он категорически не имел права называть своей собственностью. Когда часы пробили 9 вечера, он напрягся всем телом, увидев, как этот олух поднимается со своего места. Калеба охватило дурное предчувствие, когда он увидел, что Седрик опускается на одно колено.



"Нет, ни в коем случае. Он не может этого сделать, мне это снится..." — думал Калеб, наблюдая как в кошмарном замедленном сне протянутую руку к Николь. Мать ахнула, приложив ладонь к груди.

Вид коробочки с кольцом чуть не вызвал у него рвоту. Сердце колотилось в груди, как сломанный двигатель, тошнота скручивала всё изнутри. Он метнул на сестру взгляд, ожидая её реакции, почти молясь, чтобы она сказала "нет".

Николь удивлённо смотрела на Седрика и... перевела взгляд на брата. Калеб отметил недоумение в глазах и буквально услышал мысли, проносившиеся в её голове, видел шок и замешательство, которые отражали его собственные.

Следующие слова, которые она произнесёт, могли либо спасти его, либо разрушить. 

Николь смотрела на Калеба всего секунду, но этого было достаточно, чтобы заметить как он напуган.

— Ник...— его голос прозвучал сдавленно и нерешительно.

Она внезапно присела на колени рядом с Седриком и обняла его. 



"Бедный, бедный Седрик, мой милый бедный Седрик, что же ты натворил? Во что ты вляпался? Кто тебя проклял настолько сильно, чтобы полюбить меня? Ну как я могу отказать тебе? У меня не хватит на это сил!"



Тот растерянно все ещё держал кольцо в руках. 

Это было "да" или "нет"? Калеб не мог понять, совершенно не мог оценить ситуацию. 

— Да, я согласна.

Его сердце ухнуло вниз при этих словах, от самого звука "да", словно от удара по голове. Весь его мир, казалось, выскользнул из-под ног в этот ужасный миг и всё, что он мог сделать - это беспомощно наблюдать, как все вокруг сворачивается и схлопывается.

Он слышал, как мать взвигнула от радости, как отец зааплодировал, но всё это потонуло в звуке разбитого сердца. Он всегда хотел защитить Николь от этого чувства, но в итоге остался тем, кто сам впервые ощутил боль. Его любимая сестра выходит замуж за этого чёртова парня. ЕГО ЛЮБИМАЯ СЕСТРА, КОТОРОЙ ОН МЕЧТАЛ ОБЛАДАТЬ! Она выходит замуж за другого. ЕГО ЛЮБИМАЯ ДЕВУШКА ПОКИДАЕТ ЕГО!

Остальная часть ужина прошла как в тумане. Он не мог заставить себя говорить, не мог ничего сделать, кроме как сидеть и смотреть, как родители изливают свои чувства и обожают этого дерьмового идиота, который уводит мечту от него. Он чувствовал, будто тонет в собственных мыслях, когда осознание происходящего накатывало на него волнами.

Ему хотелось схватить её и унести далеко-далеко отсюда. Улететь вместе с ней в неведомые дали. Увести её далеко, подальше ото всех. Показать, как прекрасен мог бы быть мир,если бы они остались только  вдвоем. Но он просто сидел молча, а потом резко встал и скрылся в темноте коридоров.







Калеб рухнул на диван в своём кабинете и закрыл глаза, пытаясь отгородиться от внешнего мира. От смеха этажом ниже, от оживлённых разговоров и приглушённых возгласов по поводу помолвки. Но ничто не помогало угомонить его собственные, беззвучные крики.

Потолок и стены тоже давили. Казалось, они медленно подступают, сжимая пространство до тесноты, в которой уже не оставалось места для будущего.

Он долго ворочался, не находя покоя, пока не заметил, как дверь приоткрылась. В полумрак комнаты тонкой полосой просочился свет и в проёме появилась Николь в коротком шёлковом халате.

— Не спишь? Можно войти?

— Тебе не следует здесь находиться, — быстро отчеканил он, прикрывая глаза рукой от яркого света.

Послышался щелчок закрывающегося замка и лёгкие шаги по полу.

— Ты очень сильно злишься? — осторожно спросила она.

Калеб тяжело вздохнул и, немного помедлив, ответил отстранённым голосом:

— Я не злюсь. Но если ты пришла сюда за благословением, то не трать попусту время.

Он убрал руку и посмотрел на неё. Даже в полумраке можно было заметить, как фиолетовые глаза пронзают всё насквозь.

— Для меня это тоже стало неожиданностью, — пытаясь оправдаться, сказала Николь, медленно присаживаясь на край дивана.

Калеб ничего не ответил. Конечно, он знал, что для неё это будет таким же сюрпризом. Но понимание ситуации не приносило облегчения.

В действительности ему хотелось порадоваться за неё. Правда. Но всё, что он чувствовал сейчас - это жгучая и упрямая ревность, которую невозможно вытравить.

Молчание, в конце концов, затянулось и он спросил уставшим тоном:

— Зачем ты пришла?

— Что ты чувствуешь? — чуть ли не перебила  Николь, тревожно теребя край дивана.

Он нахмурился и переспросил с недоверием:

— Что я чувствую? — а после привстал на предплечьях, сокращая расстояние между ними. — Я чувствую, как мой мир рассыпается. Всё, что я считал контролируемым, ускользает и я ничего не могу с этим сделать. Я понимаю, что это твоё решение. Понимаю, что у меня нет права… — он запнулся, раздраженный собственной слабостью. — Нет права что-то чувствовать. Но я продолжаю чувствовать.

— Калеб!

Её лицо исказилось от боли и рука инстинктивно потянулась к нему. Он напрягся раньше, чем успел подумать, но не отстранился и тут же возненавидел себя за это. Последнее, чего ему сейчас хотелось - это её жалости. 

Николь виновато убрала руку. 

— Пожалуйста, услышь меня. Я делала выбор не в поисках счастья, а чтобы избежать боли. Мне всегда будешь важен только ты. И ты навсегда останешься самым желанным мужчиной в моей жизни.

Она всегда умела говорить именно то, что задевало Калеба сильнее всего.

— Не говори так, — прошептал он, мотая головой. — Не говори, что я "тот самый", если мне никогда не будет позволено быть твоим. 

— Но что я могу поделать?

Николь, словно это был совершено будничный жест, прилегла рядом на бок и уткнулась носом в плечо. 

Они понимали, что их близость существует не благодаря, а вопреки. С рождения в ней была трещина, расколовшая пути ещё до того, как они успели что-либо построить. Их союз был обречён на погибель.

Калеб прерывисто вздохнул и на мгновение закрыл глаза. 

— Возможно, сегодня последний раз, когда мы можем быть... такими. 

Он повернулся к ней и встретился с умоляющим взглядом. Она подняла лицо на его уровень и сжала руку, требуя того, в чем они оба отказывали себе годами. Калебу оставалось лишь шатко балансировать на тонкой грани, где сходятся правильное и запретное.

— Ты очень нужна мне, — признался он, разворачиваясь в её сторону. — Мне… мне нужно…

Он не мог сформулировать, чего именно хочет. Он лишь видел перед собой прекрасное лицо девушки, которую уже потерял, и губы сами притянулись к ней. В ту же секунду весь самоконтроль рассыпался в прах. Руки прижали Николь ближе, запрокидывая её голову и углубляя поцелуй. Каждое движение губ было наполнено нетерпением и страстью, как будто они пытались впитать друг друга целиком. Николь тут же ответила, руки сжались на его спине, притягивая ближе, а поцелуй становился всё глубже, быстрее и ненасытнее. Она нащупала низ его футболки и потянула вверх. Калеб не стал суетиться и быстро скинул её на пол через голову, а затем ухватился за пояс её халата, дрожащими руками развязывая его и отбрасывая в сторону, полностью обнажив тело сестры перед собой. Без капли смущения, она помогла ему стянуть с себя брюки и нижнее белье, а после их ноги и языки крепко переплелись.

Они не могли оторваться друг от друга, исследуя и пробуя на вкус каждый сантиметр кожи. Он торопливо заскользил губами по шее и плечам, сбиваясь с дыхания и ритма. Стал жадно обхватывать руками и ртом её грудь, ответные сладкие стоны только подталкивали на более безрассудные вещи. Он так часто представлял это в своих самых откровенных фантазиях, что сейчас, в данный момент, ему казалось, что он бредит. А если так, то можно делать что угодно.

Николь полностью открылась ему, когда голова спустилась вниз между ног. Она ухватилась за его волосы и выгнулась от  наслаждения, когда язык закружил над чувствительной кожей. 

— Боже, Калеб!...— тихо всхлипнула Николь. 

Ей хотелось лезть на стенку от будоражащих ощущений. Язык Калеба и в самом деле находился там, где она даже не представляла в своих смелых мечтах. Пальцы метались от его головы до края дивана, к своему рту, чтобы сдержать стоны, к подушке и снова к его волосам, практически утопая в ощущениях, которые волнами накатывали на неё, заставляя приподнимать бедра выше, сжимать его голову в попытках почувствовать плотнее и ближе, ещё и ещё, сильнее, быстрее и в какой-то момент она закатила глаза, увидев взрывающиеся звёзды, которые фейерверками сыпались по голове вниз до самых пят и снова назад, заставляя ее содрогаться. 

Калеб остановился и поплыл по её коже вверх, чтобы снова впиться в губы, смешивая её запах со своим собственным. Он никогда ещё не хотел её так сильно, тело изнывало от желания и он не мог подобрать хоть одного рационального объяснения почему все ещё сдерживается.

Когда её нога оказалась у него на плече, он медленным движением наконец-то вошёл в нее.  

"Неужели это происходит на самом деле?"— металось у обоих в мыслях.

Окутывающая теплота вокруг затвердевшего члена казалась невыносимой совершенностью, каждый нерв горел, как оголенный провод. Николь обхватила его руками, приглашая стать ещё смелее, и Калеб позволил себе робкие движения, которые вскоре превратились в неистовые, унося обоих из маленькой, темной комнаты в далёкие красочные миры, где существовало только наслаждение и только для них двоих.

Все пути назад оказались отрезаны, но они не сожалели о случившемся. Напротив, они жаждали этого больше всего на свете.

Он был зависим от Николь, безмерно предан ей и каждое движение вырывало еще один стонущий звук, в котором Калеб постепенно растворялся в ожидании наступающего блаженства.





Они не прерывали объятий и без устали признавались друг другу в любви, шепча нежные слова и произнося клятвы, которым не суждено сбыться -  клятвы, что они унесут с собой, как только первые лучи солнца пробьются сквозь занавески.

Николь поправила пояс и запрокинула голову, чтобы посмотреть на настенные часы.

5:15 утра.

— Седрик рано встает. Будет искать меня.

Калеб приобнял её со спины, положив подбородок на плечо. Он не хотел расставаться, ему хотелось остаться здесь навсегда, но за дверью сестру ждал другой мужчина, к которому он обязан её отпустить. Поэтому оставалось лишь отсчитывать секунды до того момента, как он разомкнет руки и всё произошедшее покажется сказочным сном.



***





Калеб стоял чуть в стороне, сжимая в пальцах бокал, к которому так и не притронулся. Свадьба разворачивалась перед ним как тщательно отрепетированный спектакль - белые скатерти, цветы, расставленные с выверенной небрежностью, звон столовых приборов и смех гостей. Всё выглядело правильным. Слишком правильным.

Когда Николь шла к алтарю, Калеб заметил, как свет падает ей на плечи, как ткань платья мягко колышется при каждом шаге. Она выглядела красивой - безусловно. Но в этой красоте была отстранённность, она уже не принадлежала ни себе, ни этому дню, а просто плыла по течению, которое давно выбрали за неё. Он подумал, что, возможно, именно так и выглядит момент, когда человек окончательно мирится с суровой судьбой. 

Аплодисменты вспыхнули резко. Калеб вздрогнул и захлопал вместе со всеми, не глядя на свои руки. В груди было пусто и тяжело одновременно, странное сочетание, к которому он за последние месяцы успел привыкнуть.

Во время тостов он ловил обрывки фраз: "навсегда", "несмотря ни на что", "настоящая любовь" и вспоминал, как легко такие обещания произносятся и как редко кто действительно задумывается, что стоит за ними.

Иногда Калеб переводил взгляд туда, где сидела Николь. Она смеялась в нужных местах, наклонялась к гостям, выглядела беззаботно, но знал её слишком хорошо, чтобы не замечать, как она временами теряет фокус, как взгляд на секунду становится мертвым, будто она где-то далеко отсюда. Каждый раз в такие моменты у него внутри все сжималось.

Музыка стала громче, люди поднялись танцевать, пространство наполнилось движением. Калебу казалось, что зал медленно вращается вокруг своей оси, а он остаётся неподвижным, наблюдая, как счастье изображают так же старательно, как и всё остальное. Он думал о том, сколько усилий уходит на то, чтобы выглядеть правильно в глазах других и как редко кто решается быть честным хотя бы с собой.

Когда вечер подошёл к концу, он вышел на улицу, где несколько последних огней все ещё мерцали среди увядших гирлянд. Гости почти все разошлись, оставив после себя запах потухших свечей и грязные тарелки. С опущенными плечами он присел на скамейки у фонтана, абсолютно не понимая почему он здесь находится.

Он не понимал, какую роль ему теперь отведено играть в жизни Николь. Кем он должен быть - братом, любовником или тенью того, кем он всегда был. Он прокручивал эти вопросы снова и снова, но ни один ответ не казался подходящим. 

Ему хотелось ясности, какого-то знака, который подскажет, как жить дальше, но все, что у него оставалось - это смутное ощущение, что теперь их жизни никогда не станут как прежде. Все вокруг изменилось. 

— Вот ты где. 

Подол белого платья зашуршал и Николь присела рядом с братом.

— Похоже, самый ужасный день в моей жизни подхожит к концу, не так ли? — бросил он со слабой улыбкой, но в его взгляде читались благоговение и почёт перед невестой.

— Да ладно тебе, — она игриво взъерошила ему волосы, которые он целое утро пытался уложить, но тщетно провалил миссию. — Ты отлично держался. Я пришла с подарком, чтобы ты не уснул с ощущением, будто весь день был наполнен сплошным негативом.

Она протянула ему маленькую коробочку.

— Вообще-то, — начал Калеб, принимая её, — по всем правилам это я должен был сделать тебе подарок. Но, кажется, мы снова перепутали свои роли.

Николь усмехнулась его словам, наблюдая, как он открывает крышку и достаёт кулон. Небольшой, холодный на ощупь, он лежал на тонкой цепочке и тускло отражал свет фонарей. Калеб поднёс его ближе и заметил гравировку на гладкой металлической поверхности: 5:15.

В памяти всплыли обрывки другого утра, другого мира, того времени, к которому он знал, что будет возвращаться снова и снова, ещё тысячу раз, чтобы не забыть, кем они были или могли бы быть, сложись все иначе. 

Он довольно выдохнул и улыбнулся приятным воспоминаниям, неловко, но крепко приобнимая сестру, сжимая в ладони кулон и чувствуя, как холод металла постепенно уступает теплу кожи.

Однако хрупкое очарование мгновения разбилось вдребезги от протяжного воя сирен, который раскатился по всем окраинам города. Звук накатывал волнами, отражался от стен, просачивался в переулки, поднимался вверх по фасадам домов, проникал в каждое окно, в каждый подъезд, в каждую комнату. 

Калеб вскочил с места, прикрывая собой Николь, и с тревогой устремил всё внимание на черное, затянутое облаками небо.

В тот вечер объявили начало войны.