Визитеры. Восьмая глава

Молитва превращает тьму
в свет, а отчаяние — в надежду
Влажная прохлада еще держалась на коже, когда Елена вышла из ванной. Белый халат запахнулся неплотно. Она провела полотенцем по мокрым волосам, глядя в утреннее окно, за стеклом лежал снежный покров, темнели серые крыши сталинских домов, а вдали, возвышаясь над всем городом, сияли золотые купола Софийского собора. Тишина буднего утра была зыбкой, наполненной лишь стуком капель о поддон душа.
Тихого стука она не услышала. Услышала – удар. Глухой, мощный, от которого дрогнула сама дверь. Елена вздрогнула, и полотенце соскользнуло на паркет.
– СБУ! Открывайте!
Голос за дверью был лишен интонаций – ровный, металлический, как лезвие. Сердце, секунду назад спокойное, ударило где-то в горле. Она машинально потуже затянула пояс халата и сделала шаг к прихожей. Мысли неслись обрывками: что делать?.. Звонок адвокату? Не успеет...
Она щелкнула замком, повернула ручку.
Дверь тут же отворилась настежь, ее буквально оттеснил внутрь плотный поток людей в темной форме. Их было четверо. Двое сразу прошли вглубь квартиры, четко, без суеты, как будто знали план. Один остался у двери. Четвертый — мужчина лет пятидесяти с усталым, почти апатичным лицом — стоял прямо перед ней. В его руках была синяя папка.
— Елена Викторовна? — спросил он, хотя вопросом это не было.
— Да… Что случилось? — ее собственный голос прозвучал странно тонко.
Спокойная, собранная, с лёгкой полуулыбкой, которая не выдавала её мыслей. Короткие тёмные, еще слегка мокрые, волосы, обрамляли лицо, придавая облику строгость. Черты лица — чёткие, но не резкие: высокие скулы, прямой нос, губы, чуть изогнутые в задумчивости. Глаза, полные глубины и скрытого огня, смотрели прямо, будто читали в душе собеседника.
— Служба безопасности Украины. Вы подозреваетесь в совершении преступления, предусмотренного статьей 111 Уголовного кодекса – государственная измена.
Слова повисли в воздухе, нелепые и чудовищные, как сон наяву. «Госизмена». Это слово пахло нафталином и желтыми газетными листами. Оно отдавало сырой грязью тюремной камеры, эхом громких процессов, яростью бритоголовых юнцов в коридорах суда.
— Это… абсурд, — выдохнула она.
— У нас санкция суда на проведение обыска, — мужчина, не реагируя, достал из папки бумагу, мельком показал печать, подпись. — Также вы обвиняетесь в неявке по официальной повестке на допрос в качестве свидетеля семнадцатого числа. Это уже процессуальное нарушение.
Елена почувствовала, как влажные волосы ледяной тяжестью легли на шею. Она обхватила себя руками, стараясь не дрожать.
— Я никакой повестки не получала. Никто мне ничего не вручал. Ни по почте, ни лично. Вы что, шутите?
— Мы не шутим, — его голос оставался ледяным. — Уведомление было отправлено заказным письмом. Оно считается полученным с момента отправки.
Из гостиной донесся звук передвигаемой мебели, мягкий скрип открываемого ящика. Звуки чужого, грубого вторжения в ее тихое, пахнущее гелем для душа утро.
— Какую измену? Кому я, интересно, должна изменить? Я — журналист! У Вас есть доказательства? Вы установили контакт с спецслужбами иностранного государства? 
— Елена Викторовна, лингвистическая экспертиза установила в ваших высказываниях наличие чётких нарративов, идентифицируемых как пропаганда Российской Федерации.
— С каких это пор госизмена устанавливается лингвистической экспертизой? — спокойно парировала Елена.
Офицер впервые внимательно, изучающе посмотрел на нее. Его взгляд скользнул по белому халату, мокрым волосам, по ее босым ногам на светлом паркете.
– Процессуальные действия не терпят публичности и эмоций, Елена Викторовна. Ваши обязанности и круг общения будут установлены в ходе следствия. Сейчас вам следует одеться. Обыск может занять продолжительное время. Вы имеете право присутствовать.
Один из оперативников вышел из спальни, держа в руках ее ноутбук и планшет в синем чехле. Елена смотрела, как он аккуратно, в антистатические пакеты, упаковывает ее жизнь — переписки с подругами, фотографии отпуска у моря, выписки по банковским счетам, рабочие файлы, переписка с ее мужчиной…
— У меня сегодня эфир… — начала она автоматически.
— Работу вам придется отменить. После обыска вы проследуете с нами для дачи показаний.
Она стояла, все так же обхватив себя руками, пытаясь осознать масштаб катастрофы. За окном мирно светило февральское солнце. Кто-то шел с детьми в сад. Кто-то спешил на автобус. А в ее квартире, пахнущей кофе, который она не успела сварить, тихо и методично разбирали по винтикам ее сорокадвухлетнюю, ничем не примечательную жизнь, выискивая в ней призрак измены. Призрак, о существовании которого она даже не подозревала.
Пять невыносимо тянущихся, часов завершились вместе с обыском. Воцарилась тишина — особенная, не мирная, а липкая, как паутина. Воздух в квартире был наполнен этим молчанием, перемешанным с запахом чужих рук, перевернутых вещей и страха. Сотрудники правоохранительных органов не спеша выходили. Стопка книг валялась на полу, вывернутые ящики комода зияли пустотой. А в центре этого хаоса стояла она сама, ощущая, как холод обвинения медленно кристаллизуется где-то под ребрами.
— Пора, — сказал следователь СБУ с усталым, непроницаемым лицом. Он ждал у входной двери, держа в руках папку.
Елена обвела взглядом разгромленную гостиную. Ее дом!! Ее вещи, оскверненные за два часа.
 — Одну минуту. Пожалуйста. Я… мне нужно собраться. Одна, — голос ее дрогнул, но не сорвался.
Следователь молча взвесил ее просьбу, кивнул.
— Пять минут. Не больше. Он вышел в подъезд, притворив дверь. Но она знала — он стоит за ней. Слушает.
Как только дверь прикрылась, Елена метнулась в спальню. Дрожащими пальцами отодвинула плинтус у балконной двери — старый, с отставшим краем. Из щели, она вытащила маленький, простенький телефон. «Запасной аэродром», как шутливо называла его раньше. Теперь это была единственная линия связи с миром, который еще мог ее спасти. С 2014 года все было бережно подготовлено на случай опасности.
Набрала сообщение быстро, почти вслепую: «Оля, это я. КАТАСТРОФА. Обыск, обвинение в госизмене. Ведут на допрос. Нужен адвокат. СРОЧНО. Любого. Только бы свой. Не звони на этот номер. Уничтожу».
Отправила. Стерла переписку. Спрятала телефон обратно в темноту под плинтус.
Потом она пошла в маленькую комнату. Ту, что выходила окнами во двор. Комнату с иконами. Бабушкин «красный угол» — старый киот с потемневшими от времени ликами святых. Здесь пахло ладаном и прошлым, здесь не было следов обыска.
Елена опустилась на колени на прохладный паркет. Сперва ничего не вышло — только ком в горле и дикая, животная паника, сжимающая виски. Она зажмурилась.
«Господи… — прошептала она беззвучно. — Заступись. Защити. Дай сил… Дай просто не упасть сейчас».
Она заставляла себя дышать ровно. Вдох-выдох. Как учил психолог после первого допроса два года назад. Страх был живым, злым существом, рвущимся изнутри наружу. Но она наваливалась на него всей тяжестью воли.
Шепотом, сбиваясь, она начала читать. Слова, выученные когда-то наизусть, в детстве:
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится… Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни…
Девяностый псалом. Псалом-щит. Каждое слово было гвоздем, которым она прибивала свою душу к надежде.
Внезапный, резкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Не дверь в подъезд — а в комнату. — Елена Викторовна, время вышло.
Она медленно поднялась, провела ладонями по лицу. Выпрямила плечи. «Лицо. Только лицо. Больше ничего».
В гостиной следователь уже надевал перчатки. Его взгляд был пустым и деловым.
— Пора ехать.