Завтра будет осень-1

Я давно отказался от синтетики. Глина устарела, даже гипс и тот не живой, постоянно напоминающий своим запахом незаконченный ремонт. Пришло чёткое понимание: работать только с деревом — не спеша, вдумчиво, с уважением к материалу. Одним словом, я скульптор. Каждый взмах стамески — как диалог с чем-то естественным, живым, откровенным. Ведь дерево помнит солнце, ветер, дождь; оно вобрало в себя тепло лет и холод зим. Оно дышит! Я хорошо чувствую это — потому и отказался от всего искусственного. Отказался от пластика, выбрав естество.

Мастерская пропитана запахом древесины. Свежая стружка источает терпкий, чуть смолистый аромат сосны — он бодрит, напоминая о лесах и заснеженных склонах. Дуб отдаёт более сдержанно: глубокий, тяжёлый запах, в котором слышится земля, кора, тысячелетняя устойчивость перед натиском стихий. Липа — мягкая, медовая, с лёгкой сладостью, впитавшая в себя летнее солнце и нектар цветов... Запахи дурманят голову, уводят в мир творческих фантазий, заставляя постоянно двигаться: снимать стружку, выбирать углубления, проглаживая выпуклости, не останавливаясь ни на минуту, в боязни упустить что-то, что может появится только в эту минуту, а потом исчезнуть... и уже бесследно.

Когда я шлифую поверхность, воздух наполняется тонкой древесной пылью — она пахнет теплом и временем. А если капнуть маслом или воском, то запах становится гуще, объёмнее: раскрываются свежие ноты, дерево благодарит меня за любовь.

Завтра — осень, и с этим ничего не поделаешь. Придётся принимать это как неизбежную данность и смириться, привыкая к новому укладу природы за окном.

В мастерскую начинают проникать запахи прелой листвы, земли, увлажнённой дождями; запахом грибов, пробивающихся сквозь мох. Они смешиваются с древесными нотами, создавая сложный, многослойный аромат — симфонию природы.

Я открываю окно, чтобы впустить свежий ветер — тот приносит запах далёкого костра, дымок, замешанный на горьковатой свежести сгоревших вишнёвых веток. Осень пропитана запахом костров. Так уж повелось — люди, подводя итоги очередного лета, освобождаются от всего лишнего, очищая свои сады, а может быть, и души.

А когда работа близка к завершению, дерево начинает дышать совершенно по-новому. Поверхность, отполированная до гладкости, источает едва уловимый, но отчётливый запах — не резкий, а спокойный, умиротворяющий. Это запах времени, труда и уважения к работе и материалу, получившему новую жизнь.

Я провожу рукой по тёплой, гладкой поверхности. Вдыхаю этот аромат. В нём — всё, во что только можно верить: подлинность вместо имитации, жизнь вместо застывшей формы, связь вместо отчуждения. И в этот миг чувствую, что выбрал верный путь. Дерево не обманет. Оно говорит на языке запахов, текстур и линий — я слышу каждое его слово.

Я уверен: воздастся по вере нам. Не в смысле награды или наказания, а в том, что всё, что отдаёшь миру, обязательно возвращается — пусть не сразу, пусть в другой форме, но в то же время... возвращается.

Ошибки? Они сотрутся, как ребёнок стирает испорченный рисунок ластиком, но что-то всё равно останется и будет проступать на затёртой поверхности жизни. Да, они не исчезнут бесследно, но перестанут ранить — останутся для нас лишь уроками.

А ушедшие друзья… А что друзья? Их отсутствие сформируется в новом качестве. Память, благодарность, тепло, которое осталось внутри, — вот что они оставили после себя... 

Я словно застыл на рубеже — между августом и сентябрём, между летом, которого уже нет, и осенью, которая ещё не наступила. Это не календарная дата, а состояние души: миг перехода, когда лето ещё дышит в спину, а осень уже лживо улыбается тебе в лицо, суля тепло бабьего лета и обилие опят на просеках и многое чего другое, что может и не быть. Я охраняю этот порог — чтобы не сорваться раньше времени в холод, но и не цепляться отчаянно за уходящее тепло. Всему своё время. Просто привыкнуть надо. Одеваться по погоде.

В мастерской пахнет деревом, старыми холстами и рябиновым вином. В бутылях — рябиновое вино, терпкое, с лёгкой горчинкой — как сама осень. На кресле — выцветший плед, мягкий от времени.

Время отдыха. Зарываюсь в книгу. В который раз перечитываю «Антоновские яблоки» Бунина, сейчас трудно сказать, но каждый раз переживаешь всё сызнова. Здесь находишь покой среди пожелтевших страниц под светом керосинового фонаря — не потому, что нет электричества, а потому, что под ним теплее, живее, уютнее. Здесь рождается память о чём-то далёком, неприкосновенном и давно забытом.

За окном накрапывает дождь. Мотыльки, словно заблудившиеся души, летят на свет. Они бьются о стекло, ищут путь к теплу, и в этом есть что-то щемящее, почти человеческое.

А у осени голубые глаза — ясные, холодные, проницательные. Они смотрят с неба, с ветвей, с капель дождя. Я им не верю — хорошо зная, что за этой ясностью прячется обманчивая глубина. Осень умеет быть жестокой. У неё много припасено различных выкрутасов, чтобы в любой момент проверить на растяжение.

Терпкий дым от сожжённых сухих цветов плывёт в мастерской, чуть опьяняя разум. Совсем немного, до лёгкого оцепенения, когда мысли теряют ориентиры, а чувства обостряются. И ты всё пытаешься что-то сказать — не словами — жестами, взглядом, тишиной. Но что именно — не разобрать. Может, это и не нужно переводить в слова.

А за окном, где-то далеко, плывут по реке предосенних снов облепиха, яблоки, облака и так слегка — не разберёшь, что там ещё. Но это уже потом, после Покрова будет. Они качаются на волнах времени, неспешно исчезая вдали. Я смотрю на них — не с тоской, а с тихим пониманием: всё идёт своим чередом. Лето сменяется осенью, ошибки превращаются в мудрость, ушедшие остаются в сердце, а дерево, обработанное руками мастера, продолжает хранить тепло солнца — для тех, кто умеет его почувствовать. В общем, жизнь продолжается, хотя завтра уже будет осень... Но это тоже — жизнь!

                (продолжение следует))