Восхождение василевса

                ВОСХОЖДЕНИЕ ВАСИЛЕВСА
Всем анапчанам, коренным и приезжим, любящим историю своего города, посвящается.
Глава 1
- Доброе утро, Командира! – в трубке послышался как всегда бодрый голос Владислава. В шутку он изобразил азиатский акцент.
        - Доброе-бодрое! – спросонья голос Валерия звучал смазано, будто с похмелья. Хотя спиртного за последний месяц в него не капнуло ни грамма.
Просто Влад имел привычку всех будить спозаранку. Он был «жаворонком» и подстраиваться под остальных «сов» он был не намерен.
Этим утром был запланирован выезд поискового отряда на раскопки. Предыдущий опыт показал, что ехать надо как можно раньше. Пока доедут, пока распакуются, пока приступят к поиску… Южное сентябрьское солнце долго работать не даст. Ближе к обеду уже надо будет сворачивать деятельность, если нет острого желания обгореть под прямыми лучами. А то и получить тепловой удар. А такое уже приключалось.
     - В общем я выезжаю, и через двадцать минут буду уже у тебя. – Продолжал напирать Влад. – Одевайся, спускайся!
      - Хорошо! Только за мной не заезжай. Дуй сразу к ДОСААФ, там и встретимся.
Стало ясно, что толком позавтракать Валерий опять не успевает. Только умыться , собрать оборудование и закинуть в машину. В общем то, в шесть утра и аппетит еще не разыгрался. Как всегда, по пути пара пирожков худо-бедно займут свое место в желудке и позволят ему не урчать до обеда.
Самое главное, не забыть лекарства. Валерий и на это не стал тратить время, а просто весь пакет с таблетками закинул в сумку.
Сердечный недуг преследовал уде третий год. Аккурат, когда стукнуло пятьдесят четыре. После развода он не редко погружался в глубокие раздумья. Тогда его и стали посещать боли за грудиной. Медицинские специалисты разводили руками, не в силах определиться с диагнозом. Хотя там и особо гадать не стоило. Банальная наследственность. Но так или иначе, ему прописали большую коллекцию таблеток, которые он принимал ежедневно, и на этом все успокоились. То есть не то что бы успокоились.  Валерий Большаков хотел сделать операцию, но всё как то не доходили руки. Это же вереница обследований. Да потом сама операция (еще не известно, какой сложности). А послеоперационное восстановление? По времени полная неопределенность. Часть расходов на всё это ему компенсируется как ветерану боевых действий. Но весь этот комплекс невнятности как резину оттягивал время. Да еще сам мужской характер… Всем же известно, что гром не грянет – мужик не перекрестится. Так всегда было в жизни Валерия, что как правило он попадал в руки медиков, когда они вынуждены предпринимать уже самые экстренные меры. В общем, особой мнительностью относительно своего здоровья он не страдал. Впрочем, он и внешне не выглядел больным. Высокий. Весьма крепок в кости. Хорошо заметный животик, с которым он уже смирился. Залысина, которую скрывала короткая стрижка под «ноль»…
Дорога от Анапы до места раскопа под станицей Благовещенской занимает минут сорок. Если не попадать в пробку. Но курортный сезон был уже на исходе, и пробки на дорогах, как явление, уже практически иссякло.
Место раскопа на корне Бугазской косы разрабатывалось не первый день. И даже, не первый год. В этом месте в сентябре 1943 года кипели кровопролитные бои морского десанта советского ВМФ с частями вермахта и их румынскими союзниками. Наследие в виде останков десантников, к сожалению, осталось богатым. И весь этот плацдарм скрупулёзно изучался, останки десантников перезахоранивались в мемориал на кладбище станицы, а обнаруженные опасные военные предметы передавались саперным группам для уничтожения. Местные органы полиции были немного раздражены деятельностью отряда, так как периодически подкидывали им работы. И всякий раз, когда в дежурную часть сообщалось об обнаружении оружия или боеприпасов, следственная группа досконально всё протоколировала, и выставлял охрану до прибытия сапёров. И каждый раз, потом, присылал отказ в возбуждении уголовного дела на командира отряда. В котором указывалось, мол, ля-ля-ля, тра-та-та – состава преступления не усматривается. Ну, таков уж протокол их действий.
Отряд назывался «Гюйс». От названия корабельного флага, поднимаемого на носу корабля высокого ранга, обозначающего его государственную принадлежность и являющегося гордостью флота. И по этому название отряда в портовом городе воинской славы ни у кого не вызывало каких ни будь вопросов. Да и входил он в структуру ДОСААФ, во многом имеющим свои корни в морской теме.
Состав отряда был совершенно разношерстным. Но объединяла их идея исторической справедливости. Идея найти павших на полях сражений в Великую Отечественную войну, отдав им долг памяти. И по возможности, установить имя, донести до их потомков всю правду о том, как и где их деды и прадеды отдали жизнь за будущее. И это не хобби. Это такой образ мышления. Такой образ жизни.
Самым последним к месту раскопа прибыл Юра Негодун, по прозвищу Спартак. Коллектив давно закрепил за ним это прозвище, по причине его яростной приверженности к одноименному футбольному клубу. При всём этом, если понаблюдать за его просмотром матча с участием любимой команды, то периодически возникает желание ткнуть в него палкой, убедиться, жив ли он. Юра впивался остекленелым взором в экран, лишь изредка безвольно помахивая в сторону происходящего, рукой, и бросая реплику, типа «эхххх….». Да и вообще, Спартак не был яростным производителем эмоций. Отличался взвешенным и рассудительным характером. Как говорилось в известном фильме «… характер жесткий, нордический. В порочащих связях не замечен…». Среднего роста. Хорошо, спортивно сложен. Да и вообще, выглядел моложе своих сорока семи. Его бы в кино снимать. Про агента 007. Вместо Дэниела Крэйга.
Водился за ним только один грешок – часто опаздывал к месту сбора. А то и прибывал вовсе к шапошному разбору.
А еще, кроме приверженности «Спартаку», у него была страсть по автомобилю «Лада-Нива». Время от времени он менял машины. Но каждый раз именно на «Ниву». Разбирался в них. Ремонтировал. И на отрез отказывался пересаживаться на другую марку.
И в этот раз, к моменту его приезда, у бивака отряда уже стоял внедорожник «Сузуки-Джимни», на котором прибыл Владислав Овсеенко. Старенькая «Сузуки-Гранд-Витара» Валерия Большакова,  «Мазда 626» Игоря Хауса (иногда называемого Фаустом) и «Нива-Шевроле» Андрея Марохина.
Вообще, в отряде было более двадцати человек, но собрать всех единовременно никогда не было возможным, так как жизненный уклад не позволял сделать это. Все где то работали, чем то неотложно занимались. У всех семьи, дети и связанные с ними проблемы и дела. По этому, в запланированные экспедиции выезжали именно те, кто оказывался в этот момент способен вырваться из жизненной рутины.
      Спартак подошел к кромке лимана, наблюдая, как остальные копаются в уже сильно взмученной воде. Спартак поёжился. В восемь утра в воздухе висела еще утренняя прохлада, навитая бризом с моря.
     - Спартак, хватит смотреть! Бери щуп и начинай искать. – окликнул его Влад.
     - Сейчас! Только боты одену…
Надо сказать, что дайвинговые боты в этом деле действительно очень необходимая часть экипировки. Свежо в памяти, как в июне ноги поисковиков оказались сильно искусаны морскими блохами. И зуд растянулся не меньше чем на месяц. С тех пор без бот в воду лимана, ни ногой! Учёные…
Лиман очень мелкий. Даже в самом глубоком месте не свыше двух метров. А по большей части не превышает метра-полтора. У косы же, где работала группа, было всего то по колено. И по этому вода быстро остыла. Это не море, которое будет хранить накопленное за лето тепло аж до поздней осени. И по этому у ребят слегка подмерзали ноги, хотя солнце уже начинало припекать плечи.
Три часа работы не давали, сколь ни будь, ощутимого результата. Кропотливая работа щупами в дне изнуряла, и часто давала ложные надежды. Иногда щуп натыкался на нечто твердое в глубине. Но на поверку оказывалось, что это просто какой то обломок, а то и просто камень, не весть откуда и кем заброшенный сюда. До этого здесь бывало, натыкались на что-то, и при разработке уже лопатами, на свет появлялись кости. Тогда всем отрядом досконально буквально пересеивался весь ил и песок, что бы «поднять» бойца. И за одно, по имеющимся при нем остаткам обмундирования и боеприпасам, понять, что это действительно советский десантник, а не какой ни будь румын или немец. Коих в этом месте, кстати, ни разу и не находилось. Они встречали наш десант в сорок третьем шквальным огнем с высокой кромки коренного берега.
Очень глупое занятие, делать одно и то же, ожидая разный результат. Но отряд всё приезжал и приезжал из года в год на это место. Хотя казалось, что этот плацдарм исследован уже досконально и новые бойцы больше не находились, всё равно с изрядным упорством отряд продолжал копать, то смещая направление, то расширяя площади поиска, то углубляясь в грунт.
Обед – дело святое!
Мокрые и слегка изможденные, ребята вернулись к биваку. За импровизированным столом, как правило, руководил Владислав. Сам по натуре своей, он был очень энергичный и общительный. Часто брал инициативу в свои руки. Он  генерировал идеи и мог эффективно воплощать их в жизнь. Умный. Даже по житейски хитрый. Свою кипучую энергию он расплескивал на окружающих, берясь за организацию мероприятий. Официальных, и не очень. По этому командиру иногда приходилось прикладывать усилия, дабы направить эти потоки в разумном русле. Он был ревностным поборником правды, и ярко «вспыхивал» в своих эмоциях, столкнувшись с несправедливостью. В прочем, в нем легко угадывался сотрудник МВД, в отставке. Среднего роста, вполне спортивен для своего возраста. Всегда прекрасно выглядит и молодцеват. В общем, ни кто не мог бы угадать его возраст, и дать ему 60 лет. Хотя все в отряде уважительно обращались – Степаныч.
        «Столом» в этот раз был капот Спартаковской «Нивы». Степаныч предусмотрительно расстелил большой кусок целлофана, и богато наметал на него привезенные припасы. Вкусно обедать на свежем воздухе, это одна из привилегией поисковиков. После активной работы аппетит всегда был отличным. Иногда, когда отряд выезжал в экспедиции на несколько суток, то разбивался палаточный лагерь, и все тот же Степаныч брался колдовать над костром и казаном. И тогда пред отбоем ко сну, все были потчеваны охотничьим шулюмом и чаркой самогона.
В этот же раз застолье ограничилось добрым салом, колбасой, жаренной и соленой рыбой, картошкой в мундире, отварными яйцами, и конечно свежими и маринованными овощами.
Расссусоливать долго не стали. Сразу принялись за еду. Правда, командира отвлек телефонный звонок.
- Слушаю!- ответил командир.
- Привет, Валер!
В трубке звучал голос Андрея Коробкина, командира поискового отряда «Черноморец». Такой же поисковый отряд как и «Гюйс», только организованный от администрации города.
- Валер, у меня к тебе огромная просьба! Ты ведь сейчас на Бугазсе работаешь?
- Именно так.- подтвердил Командир.
- Там на заставе, которая недалеко от вас, погранцы у себя что-то копали. Не знаю, что. В общем, нашли кости. И сообщили в администрацию. А дежурный в администрации не знает кому задачу подкидывать. То ли в полицию, то ли археологам, то ли поисковикам. Если архи приедут, вреда не наделают. Ты же знаешь. А если участковому в руки попадет, то он обязательно передаст в судмедэкспертизу. А те без Бога в голове, спишут в безымянное захоронение на кладбище.
А вдруг это наш, с войны лежит?
Сходи, посмотри его. А там определи, куда его. Если криминал, то вызывай полицию. Ну а если античный – археологов.
        Валерий хотел бы отмахнуться от этой мутной истории. Как бы еще проблему себе не наковырять. Мол пришел, начал работать по останкам без маршрутного листа. Ведь как ни крути, находку надо будет обнародовать. А как оправдаться, что мы там оказались. Хотя, с другой стороны, нашли то пограничники. И по документам будет проходить, что это они обнаружили.
- От тебя требуется только посмотреть. – понял Коробкин ход мысли, скрывающейся за молчанием Большакова. – Ну, может чуть открыть от грунта, что бы понять, кто это. С какого времени. И перезвони мне. А я уже в администрации определюсь, кого подтягивать.
- Андрей, а что тогда сам не едешь?
- Валер,  ты ведь понимаешь, что день освобождения города на носу. Мы экспозицию готовим. А ты там – пешком прогуляться.
Конечно, Командир понимал, что у Коробкина полон рот забот. Его отдел по делам молодёжи всегда бросает на множественные мероприятия. То выставки, то реконструкции, то встречи со школьниками.
- Хорошо, Андрей! Сейчас пообедаем, и съездим. А там отзвонюсь.
Командир всегда мечтал иметь дом у самого моря. Ну, конечно не так, что бы волны плескались о сам порог. А так – где ни будь на возвышенности. И что бы гладь морская расстилалась от лева до права. И что бы горизонт срастался с небом в зыбкой дымке тумана. И так, чтобы выходишь на крыльцо, и в лицо сразу свежий ветер, пахнущий солью и водорослями! И шум прибоя, сливающийся в единую симфонию! Прям как на этой погранзаставе…
Да кто ж только это позволит? Администрация не разрешит ни кому и никогда. Свод всяких правил, устоев и законов в брызги разбил такие грёзы у множества таких же мечтателей.
Хотя умом то Командиру и так было понятно, что дом у моря совершенно не практичная затея. Во первых, из-за разрушительного воздействия морской соли в воздухе, дом быстро приходит в негодность. Особенно его металлические конструкции и элементы инфраструктуры. А гонимый ветром песок заставляет постоянно убирать его лопатами и метлой. И звук прибоя, который сейчас ласкает слух, через месяц уже будет сводить с ума. Это ему было известно очень хорошо. Пятнадцать лет назад Валерию довелось поработать начальником безопасности городского пляжа, где он проводил большую часть суток, изо дня в день, и тогда он вдоволь «наелся» жизни у моря. Но как этот часто бывает, охота пуще неволи. И мы мечтаем о совершенно нелогичных вещах, которые могут быть бесполезными, а то и вовсе губить нас. Часто желания произрастают из нашего детства, и цветут в нас пока жизненный опыт не убьет их…
Однако, желание жить у моря ни как не убавлялось в сердце Командира. Рожденный и выросший на море, впитавший морскую воду с молоком матери он не отпускал такого порыва. Это, всё равно что выбросить дельфина на сушу. И места, прекрасней полумесяца Анапского залива, блистающего золотом песка, кончающегося вечным незыблемым высоким берегом, с гордым профилем Лысой горы.
Начальник погранзаставы встретил Большакова у ворот части. Внутрь не стал приглашать. Да там и нечего делать. Все события разворачивались невдалеке, но не на территории пограничников. Метрах в ста. Может, чуть ближе. Там было что-то вроде заброшенного мишенного рубежа. Прямо на краю возвышенности, которая потом песчаным уступом скатывалась к морю. Когда то давно, там упражнялись в стрельбе. Не понятно, из чего. Но местные жители уже давным-давно не слышали звуков стрельбы со стороны заставы. Лет уж как тридцать.
Когда пограничники стали расчищать территорию от этих изъеденных коррозией конструкций (а они были вкопаны довольно глубоко), то и наткнулись на что-то с виду похожее на кости.
Командир заглянул в траншею. Так и есть. На глубине около метра, или поглубже, было что то похожее на позвоночник и лопатку, слегка показавшиеся из грунта. В этот момент к месту находки стали подтягиваться и остальные поисковики. Оставили машины невдалеке, по тому как видели, куда идет Командир.
Первым к раскоп полез Марохин. Андрею было пятьдесят лет, но он отличался завидной гибкостью и проворством. Как и любопытством. Нет – не любопытством, а любознательностью. Жаждой к знаниям и умение делать анализ выводы. Он обладал хорошим высшим образованием, технического направления. А может и математического, даже. И это сделало его склад ума не просто пытливым, а аналитическим. В прочем и профессия его, была какой то руководящей. Не известно доподлинно, где и кем, но одетым он с работы приходил на встречи отряда всегда одетым с иголочки. Стройный и подтянутый, исключительно опрятный! Воплощение героя «Мушкетёров» -  светлоглазого Арамиса. В шутку его так и прозвали – Андрамис.
       За ним спустился Спартак. Он был более деятельным и привержен практике. Точнее, он умел ловко сопрягать теорию и практику.
Он осторожно и аккуратно поработал ножом, расчистив получше костяк. Потом распрямился, давая возможность лицезреть находку всем присутствующим.
Скелет лежал в непринужденной позе. Просто на груди, и подмяв куда-то под себя левую руку. Будто прижал куда то к сердцу. Череп же полу повернут в левую сторону. Правая рука простиралась в сторону. Было такое впечатление, что он просто уснул. Тихо и безмятежно.
        - Ну, что, Командир? Есть соображения? – первым не выдержал Степаныч.
Большаков даже не стал сомневаться в своих выводах
       - Лежит лицом вниз. Это не захоронение. Да и глубина не большая. По краю раскопа не вижу культурного слоя. Однако состояние костей совершенно не важное. От малейшего прикосновения в труху сыплется. А грунт, как я смотрю, здесь не кислый, а наоборот кальциевый. Да и сопутствующих предметов, ни каких. То есть, что-то, когда то было. Одежда, там, обувь. Но всё давно истлело. Судя по малой глубине залегания, весь слой поверх костяка был накоплен естественным наростом. В момент смерти, скорее всего, лежал на поверхности.
        Командир смотрел на эти останки, и ощущал странный трепет перед ними. Нет, это не было боязнью смерти в этом её проявлении. Он вообще давно привык к человеческим костям. Но этот, вызывал в нём некое благоговение. Опаска разрушить его хрупкие линии своим прикосновением.
       - И что теперь делать? Кому сообщать? – попытался уточнить начальник заставы.
       - Археологам. Сообщайте администрации, а они уже пришлют археологов на вашего «клиента» - с напускным равнодушием ответил Командир.
       В этом всем было, какое то несовершенство. Недосказанность. Недоделанность. Это почувствовал Андрей.
    - Командир, давай с начала, может металлоискателем пройдемся?
Идея конечно не была лишена смысла. Если бы нашлись хоть какие то металлические предметы при останках, то принадлежность их по времени идентифицировалась бы гораздо точнее. По крайней мере, по эпохе. Единственно, что Командира удерживало от этого шага, это последующие возмущения специалистов. Мол, зачем полезли копать лишнего, ворошить слои.
А с другой стороны, откуда им знать, до какого состояния здесь копали пограничники?
     - Давай, пройдись металлоискателем. – дал добро Командир. – Только, побыстрей, а то на солнце сейчас подпечёмся.
Андрей быстроногой «борзой» метнулся к машине за аппаратом.
        Буквально на третьем взмахе катушкой металлоискателя по дну раскопа, он неистово зазвенел, уверенно указывая на присутствие достаточно крупного металлического предмета. И находился он где то рядом с кистью правой руки, чуть справа от тела скелета.
Спартак осторожно ковырнул ножом в указанном месте. Лезвие мягко погрузилось в грунт, ни чего не задевая. Незадействованные члены отряда отошли от раскопа. Этого требовали меры безопасности. И хоть здесь не было место боя, привычка заставляла соблюдать порядок. Никогда заранее не известно, что там скрывается под землёй. Может быть и сюрприз с войны. Поджидающий свою жертву сквозь долгие годы. Из рыхлого полупеска-полугрунта показался краешек… ну не понятно, чего. Уголок чего то металлического. Блестяще металлического.
Спартак аккуратно сгрёб в ладони этот предмет вместе с песком, будто боясь навредить ему. Потом отсыпал лишнее.
Это нечто было не большим, но совершенно изумительным. Вся группа озадаченно склонилась над находкой. Ни кому из них никогда не приходилось видеть такое. Размером с мандарин. Имело форму правильного тетраэдра. Обладал белым металлическим блеском, но не простого металла, а с каким то, фиолетово-лиловым переливом. Имел очень яркий отблеск. Почти как у зеркала. Но ни на серебро ни на платину, ни тем более на железо этот блеск не был похож.
Посередине каждой плоскости было отверстие. Величиной, может быть чуть больше сантиметра.
Спартак покрутив в руках диковинку, игриво подбросив в воздух, поймал его снова.
       - Тяжеленькое!
       - А ну ка дай, заценить. – протянул руку Фауст.
Действительно, достаточно небольшой предмет имел ощутимо большой вес. Буд то сделан он был из единого куска свинца. Фауст был самым искушённым в исторических артефактах, и даже имел историческое образование, публиковал книги, но этакой «загогулины» встречать не приходилось. И если поисковикам уже приходилось сталкиваться с неизвестными предметами, то этот не укладывался ни в какую классификацию из таковых. Ни по материалу исполнения, ни по возможному назначению, и уж тем более не вяжется его нахождение в достаточно древнем слоем рядом с предположительно античными останками.
В отверстиях, которые на плоскостях тетраэдра, была видна застрявшая внутри земля. При своем весе, оказывалось, что предмет был полым. А проникший с веками грунт, уже застыл.
Фауст попытался посмотреть на просвет, и ни чего не увидел. Чего, впрочем, и следовало ожидать. Тогда он поискал подходящий длинный предмет, который можно было бы использовать для прочистки. Поиски труда не составляли. Под ногами, то здесь то там, валялись ржавые гвозди, выпавшие из мишеней, когда тех извлекали из почвы. Поднял с земли какой то более-менее ровный.
После аккуратной манипуляции земля из отверстия выпала. Так же он поступил и с остальными отверстиями, стараясь внутрь гвоздь не просовывать, что бы не повредить тому, что там может оказаться. И тогда стало ясно, что внутри что-то осталось. И вело себя оно тоже странно. Это нечто издавало звук. Лёгкое гудение, будто там находился маленький трансформатор. Иногда даже легкое потрескивание. На столько тихо, еле различимо, что казалось, что это просто шум в ушах.
Фауст вновь посмотрел на просвет и замер. Внутри было какое то неплотное тело, вроде ваты. Даже менее плотное. Дымок. Туман. Но не простой, а с цветными полосами. И они не были статичными а переливались, словно в калейдоскопе. Только тетраэдр для этого не надо было крутить. И создавалось впечатление, что внутри сам по себе вращается этот туманный шарик создавая всё новые и новые цветные узоры.
Фауст немного потряс тетраэдр, но ни какого ощущения свободно находящегося предмета внутри не было. Покрутив в руках, убедился, что этот шар неведомым образом висит внутри. Он будто удерживался в центре устройства непонятной силой.
      - Я, конечно, могу ошибаться, но у меня ощущение, что это проделки каких то инопланетян. – то ли в шутку, то ли всерьез задумчиво произнес Фауст.
       Штуковину взял Командир, и долго изучал. У него был частично утрачен слух (наследие службы), но даже он смог уловить странные отзвуки от тетраэдра. Шарик внутри призрачно светился.
      - Экая, бесова безделушка! – дополнил он мысли Фауста. – Будто шаровую молнию в какой то агрегат заключили.
      Заинтересованный Степаныч долго не рассусоливал, а проявил активную пытливость, без лишних слов. Он тоже подобрал гвоздь, и попытался поддеть им загадочный шарик через отверстие. Хотя сделал он это быстро и бесцеремонно, так что другие, более осторожные, не успели даже воспрепятствовать этой манипуляции.
Гвоздь, хотя и был достаточно большим, около 10 сантиметров, вырвался из рук и канул внутрь отверстия тетраэдра. Как по волшебству пропал внутри, хотя изначально был почти вдвое длиннее диаметра тетраэдра. Он буквально вырвался из рук и занырнул.
      - Это как так? – удивился Степанович. – Он же его проглотил! Вырвал из рук и проглотил!
Сразу после этих слов Влад как ошпаренный бросил предмет на землю, схватившись за кисть, в которой он его держал.
      - Да он меня обжог! – возмутился Степаныч, подкрепив свое негодование короткой тирадой матерных слов, хотя это было ему и не свойственно.
      - Вот куда ты полез? – раздосадовался и Командир – А ну покаж.
Но на ладони был не ожог, а скорее обморожение. Серое сухое пятно.
На почве вокруг тетраэдра разрасталось пятно инея. Было понятно, что он стал безудержно распространять холод, тогда как из отверстий его стал лучиться свет. Как от сварочного аппарата, только не такой интенсивный. И шум стал кратно сильнее. Особенно потрескивание.
      - Ложись!!! – крикнул Командир и сам буквально нырнул в траншею.
Для отряда и команды не требовалось. Они сами ринулись на землю, головами прочь от «злой вещи». Уже в полете почувствовался хлопок по ушам. Но не как от взрыва. Не резкий. А словно по ушам ударил перепад давления, когда открыли дверь барокамеры.
Командир лежал на дне траншеи, и какое то время не мог прийти в себя. Его охватило неописуемое состояние. Понемногу пересилив его, встал и осмотрелся. Ранее он испытывал нечто похожее. В детстве он называл это «потерять себя». Это как бы антипод державу. Только во втором случае человеку кажется, что происходящее с ним уже было. Теперь же наоборот, Валерий понимал, где он находится, но не осознавал как здесь оказался, чувствовал себя как нечто лишнее в окружающей действительности. В науке есть описанное, похожее на это состояние, «жамевю».
       Командир оглянулся на Спартака и Андрея, отметив в их взгляде такую же растерянность. Командир на ватных ногах выкарабкался из траншеи.
Степаныч и Фауст сидели словно на пляже. Степаныч озирался пустым взглядом, слегка покачиваясь. А Фауст как ребенок, гладил окружающий песок, с удивлением разглядывая остающиеся следы от пальцев.
       - Командира! – голос Степаныча был сухим и болезненным – Меня кажется контузило…
       - Нет. Это другое. – сказал Командир. – Скоро это должно пройти.
Большаков и сам верил в это. Опираясь на случаи, которые с ним уже происходили. И длились они не дольше минуты. Но такой мощной «потери себя» никогда до этого не случалось.
       - А что у нас с солнцем? – спросил Спартак, выбираясь из траншеи.
И действительно, если до этого странного происшествия светил было почти в зените, то теперь было только на востоке, как было часа четыре назад. Да и зябко стало. Не по сентябрьски, прохладно. Это очень чётко ощущалось. Все одеты то были в легкие шорты-футболки. Да и облака откуда то успели набежать.
      -О! А море где?!!! – Первым в ту сторону оглянулся Андрей.
Что такое? Действительно берег как прежде устремлялся вниз, где раньше было море. Только теперь он упирался в горизонтально срезанную землю. Правда оттуда, из-за продолжения этого берега вроде как доносился гомон волн. Будто берег был отодвинут дальше в море, а перед отрядом непонятно откуда взялся карьер. Странный карьер в форме гигантской полулунки. Откуда взялся весь этот массив земли, совершенно не укладывалось в голове. Какой то Коперфильд здесь начудил?
Что бы внести ясность в происходящее, отряд пошел посмотреть, что там у пограничников.
Однако, у пограничников было еще более странно. Погранзаставы не оказалось на месте. То есть, стояло одно хозяйственное здание. И кусок самой заставы. Обрезанное пополам помещение. А остальное, как корова слизала!
По краю же этой невидимой границы, где все находящееся до этого вдруг обрывалось, был  перепад высоты грунта. С внешней стороны границы уровень был ниже, где то на метр. А местами и меньше. Само же здание заставы было словно острейшей бритвой срезано, и унесено в безызвестность. Но если посмотреть внимательно, то можно было заметить, что срез земли был не прямой. Он медленно скруглялся, словно это край стадиона.
      - Что за хрень? – изумлялся Спартак.
      - Вот именно – хрень. - согласился Командир.
     - Ладно, хватит этого!... Ну… Всего этого! – Степаныч был раздражен всем этим, что он видел, и оно его совсем не радовало. – Предлагаю разделиться и обойти наше… ну, это, где мы.
     - Типа, остров – помог подобрать слово по смыслу Командир. Двое в одну сторону по краю, и трое в другую сторону. А там встретимся.
Возражений не было. Спартак с Андреем пошли в сторону моря, но по внешнему краю этого круга, так как прежний берег почти сразу начинал углубляться. А Командир со Степанычем и Фаустом, пошли в другую сторону.
Почти сразу же наткнулись на машину Командира. Точнее, на то, что от нее осталось. Двигательного отсека и части водительского места больше не существовало. С внешней стороны на земле валялся только срезанный руль. Видно было, что скорость процесса разделки машины была таковой, что рулевое колесо просто свободно выпало. Беспрепятственно!
Командир внимательно осмотрел срез. Идеально ровный. Без оплавления, без зазубрин. Даже стекла ни где не треснуты. Идеальная гильотина просто отсекла, и всё.
      - Командир, как домой то поедешь?  - С сочувствием сказал Фауст.
      - А вы? – как бы, между прочим, ответил Командир, не отрываясь от осмотра своего бывшего железного коня.
Фауст и Степаныч встрепенулись и поскорее помчались к своим машинам.
Все остальные средства передвижения оказались в полной сохранности. Да и стояли они на безопасном удалении от границы окружности. Первым делом все начали извлекать из своих машин, хоть что ни будь, позволяющее одеть на себя «по сезону».
Вот и Командир извлёк из багажника «горку». Надел её. Стало гораздо комфортнее.
Он вообще имел привычку всегда возить с собой всё, что может понадобиться в походе. Палатка, кариматы, спальники, фонари, одежда и обувь на все сезоны. Даже маска, ласты и трубка. Очень он любил искупаться, если останавливался возле побережья. Даже гидрокостюм был. Старый и дряхлый, но надежный и не раз выручавший.
       - Командир! – окликнул Фауст – Слышишь? Мобильник у меня не работает! Пытаюсь дозвониться до Спартака, сказать, что его машина в порядке, а связи нет. Совсем нет.
Командир достал свой смартфон. И точно – антенна не показывает ни одной палочки. Приподнял над головой, повертел. Результата – ноль.
За сегодняшний день странностей было уже так много, что такому «незначительному» факту, как полное отсутствие связи уже не приходилось удивляться. Но для пущей уверенности в событии отсутствия радиосигналов, он достал из оставшейся части салона наушники. Подсоединил их к смартфону и включил функцию радио. Вставил в уши. Тишина… Кое где различались какие то слабые помехи. Скорее всего, природного происхождения. Радиостанций, ни каких. Ни откуда.
Тут Командир обратил внимание на дерево, которое стояло не так далеко от границы миров. Что-то знакомое. Небольшое дерево. Дикая слива или алыча. Но удивительным было в том, что оно цвело. А еще странность была в том, что дорога, которая подводила к заставе, за этой пространственной границей исчезала. Так же внезапно, как и все остальные объекты, по которым она проходила. Тут и там на месте где была дорога, теперь стояли деревья. Некоторые из них были в цвету.
И хоть ощущения «потери себя» ослабевало и становилось уже незаметном, но с каждым таким осознанием странной реальности, Командир будто «выпадал из себя», и затем вновь прилагал какие то внутренние, необъяснимые природой усилия, что бы ощущать свое существование. Будто впихивать обратно в свое тело, непонятно почему выпадающую душу.
Первая группа обошла «котлован» и проследовала к бегу моря ещё метров двести. Здесь, на самом краю берегового утеса они остановились овеваемые прохладным морским бризом.
        Спартак не узнавал этот берег. Ни сколько. Хотя всю свою жизнь провел в этих местах. Он оказался до отчаяния растерян. Он не понимал, где он, и как здесь оказался. Он не потерял присутствия духа. Он просто не понимал, что надо сделать, что бы это безобразие прекратилось. Трудно подобрать иное слово, что бы описать всю глубину смятения. Точнее, у Спартака в голове крутились в основном нецензурные. И то, что берег оказался другим, его расстраивало не меньше, чем то, что они оказались на каком то круглом острове реальности, посреди невообразимости.
        Так они и стояли на берегу, пока к ним не присоединились остальные поисковики.
Пришедшие так же остолбенели, вдыхая ветер, пропитанный солеными брызгами.
Не было Анапского залива. То есть, берег был, такой же песчаный. Но теперь он был в виде нескольких мысов, вдающихся в море. Сами же морские воды теперь уходили куда то вглубь бывшей суши. Волны смыкались, на месте, где раньше были широкие песчаные косы. Одинаковая картина была как в сторону Анапы, так и в сторону Тамани. Будто какое то неведомое цунами просто смыло часть суши, и успокоилось. Только как такое событие можно было прозевать? Ни кто из ребят, не слышал ни какого шума.
Командир достал пачку сигарет и закурил. Он давно хотел бросить, но как то всё не получалось. Не смотря, на больное сердце, эта тяга сомнительного удовольствия всё равно перевешивала. Единственно, что ему удалось, это сократить количество выкуриваемых сигарет в день.
      - Что думаете? - слегка упавшим голосом спросил Спартак.
Отвечать ни кто не спешил. Просто молча смотрели на море. На берег. То влево, то вправо. Узнавалась только лысая гора за Анапой. На горе той не было шаров, которые всегда так ярко заметны. Там стоят какие то военные части с радарами внутри этих шаров. В детстве местные мальчишки думали, что там обсерватории.
Сейчас с моря там натянуло серых облаков, которые укрыли вершину горы и кромку высокого берега.
      - Посмотреть бы сейчас на Анапу… – задумчиво промолвил Степаныч.
Такое желание давно витало и у остальных.
      - Сейчас схожу на заставу. Может там какой ни будь бинокль найду. – вызвался Андрей.
Вернулся Андрей с двумя новостями. Плохая заключалась в том, что бинокля он не нашел. А хорошая – половина помещения, которая осталась внутри реального пространства, оказалась оружейной комнатой. Там были пирамиды с оружием. Правда, эта хорошая новость, не слишком то, кого и обрадовала. По крайней мере, пока не вселяло ни какого оптимизма.
        - А вам не кажется, что мы все просто спим? – поинтересовался Степаныч.
        - И в чьём же сне мы так все пересеклись? – озадачился Фауст.
        - Конечно в моем! Я же всех вас вижу. Значит вы все мне снитесь!
        - Я слишком самостоятелен в выборе своих действий, для снящегося тебе! – нашел в себе силы шутить, Андрей. А может и не шутил вовсе. В такой нервозности уже было не разобрать.
     - Знаете, друзья, вряд ли это сон. – несколько издалека зашел Командир – Когда я во сне только начинаю догадываться, что это сон, то я тут же просыпаюсь. И если бы вы все мне приснились, то я проснулся, и вы были уже свободны и счастливы. А пока мы в плену наваждения.
     - Ааааааа!!! Я знаю откуда весь этот бардак!!! – встрепенулся Степаныч. - Мы же недавно обедали. Признавайтесь, кто привез грибы на обед? Нас наверно вштырило!!!
     - Влад, я рад твоему оптимизьму. - специально коверкая фразу из своей природной шутливости ответил Командир – Но грибочки эти проверенные. Да и вштырило бы нас в разное время. У всех метаболизм разный. А тут… Как кувалдой по голове всем одновременно.
     - Согласен с Командиром – как бы между прочим дополнил Спартак. – Я вообще не ел грибов.
В общем решили для начала найти «злой предмет» который ковырял Степаныч, и ехать домой. Кстати, вот человек! Всегда на застольях тостуя всем желал не попасть лопатой по боеголовке. А тут… Кой черт понёс его ковырять незнакомое устройство?
        Правда поиски не увенчались успехом. Тетраэдра ни где не оказалось. И ни какой отметины на месте, куда он упал. Он просто растворился. Нет, и всё тут.
Ну, нет и нет. Надо двигать домой.
По пути в город Командиру было со Степанычем. «Сузуки-Джимни» хоть и хорошо проходимая машина, но далеко не самая вместительная. По этому, что бы уложить все свои пожитки со своей «мёртвой лошади» в машину Степаныча, пришлось сложить спинки заднего ряда сидений.
Степаныч же, имея слабость к оружию, и повышенную ответственность за него, собрал из сохранившейся части оружейной комнаты все оставшееся вооружение с подсумками боеприпасов. Четыре автомата Калашникова  (АК-74С), снайперская винтовка Драгунова (СВД), два пистолета Макарова и даже ракетница СПШ. На поясах с подсумками так же было по две ручных гранаты РГН. Не бросать же боевое оружие на произвол судьбы? Надо будет передать соответствующим органам. А то хозяева заставы имеют неизвестную, и скорее незавидную судьбу, по тому, что в этой комнате еще покоился военный берец, с куском чьей то ноги.
В хозяйственном здании, стоявшем на отшибе заставы, хранились небольшие запасы. Несколько канистр, не понятно с чем, поношенная форма, почти в состоянии ветоши, и зимние бушлаты, в более сносном виде. А так же прочая рухлядь, не достойная внимания.
Однако все погрузить на «Сузуки» уже не представлялось возможным. По этому Владислав уложил оружие в «Ниву-Шевроле» к Андрею. И он теперь был вынужден тоже поехать в город, а не сразу к себе домой в станицу Гостагаевскую.
Что бы спуститься на общий уровень земли, пришлось поработать лопатами. Да основательно, по тому что дорожный просвет «Мазды» Фауста позволял спуститься только по более пологому съезду.
        Дороги не было. Примерно выдерживая желаемое направление приходилось вилять между деревьев, иногда цапая борта о ветки. Но весеннее время года (!!!) молодая поросль кустов и травы не мешали. Через какое то время среди деревьев появился просвет, похожий на дорогу. Ну, как, дорога… Направление по земле, по которому видно, что ходили и даже на чем то ездили. Колонна машин повернула направо, и устремилась в сторону станицы Благовещенской.

ГЛАВА 2
На месте, где уже должна была начаться Благовещенская, по расчетам Командира, ни чего так и не началось. Мало того – дорога (если можно ее так назвать) плавно повернула влево. В сторону Кизилташского лимана. Правда, вскоре впереди замаячили какие то строения. Редкие хибарки.
Это явно не была Благовещенская. Колонна здесь и остановилась. Все вышли из машин и стали изучать место, в которое они попали.
Людей, ни где, не было видно. Селение было совершенно без формирования улиц. А внешняя граница обозначалась каким то слабым, с прорехами, плетнём. Внутри же селения, строения стояли в как казалось, хаотичном порядке. По какому наитию определялись места закладки домов, было непонятным. Их было около двадцати пяти. Может, чуть больше. Ни кто не считал.
Сами дома, хотя можно было бы назвать их хижинами, были устроены по типу полуземлянок. Размера не большого. Метра четыре на четыре, а возможно и меньше. Стены сложены из сырцовых кирпичей. Только не из чистой глины, а из материала наподобие самана. С одной стороны у каждого дома было заметно, малюсенькое окошко, в котором роль стекла на раме выполнял натянутый пузырь, какого то животного (не хотелось бы думать, что человека). Все крыши крыты камышом, или каким то подобным высушенным растением, на двускатный манер.
Двери состояли из плохо отёсанных серых досок, не знавших краски или олифы. 
Обычно рядом с более-менее добротных строений, ютились еще поменьше. Были и землянки, и полуземлянки устроенные плетнями, обмазанными глиной. Скорее всего они служили для каких то хозяйственных нужд.
На ветках некоторых деревьев висела на веревках и вялилась на ветру рыба. Некоторая целиком, только распотрошённая, а какая то, очень крупная, порубленная кусками, дабы лучше провялиться. Скорее всего, осетрина. А еще доносился аромат копчения. Вероятно, где-то работала коптильня.
       При этом не было слышно ни звука человеческой речи, и хозяйственной деятельности. Только иногда доносилось блеяние коз, которые сгрудились в своем загоне, с края поселения и с любопытством наблюдали за новыми в этих местах людьми. Чуть поодаль паслись четыре лошади, стреноженные веревками. Они тоже были обращены к людям, навострив уши.
- Новая этнодеревня? – спросил Спартак, обращаясь ни к кому.
        - Да похоже на то. – согласился Фауст.
        - Пошли, поищем кого ни будь. – предложил Степаныч.
  Откладывать не стали. Стали ходить по домам в поисках обитателей. Коих, к удивлению ни где не оказывалось. Внутри было убогое убранство. Топчаны, покрытые шкурами. Маленькие очаги. Столов почему то не было ни где в домах. Миски грудой лепки из серой глины стояли прямо на грунтовом полу. Стены закопченные, так как дымоходы заменялись простыми отверстиями в крыше.
И ни кого…
      - Да есть тут кто ни будь?!! – уже отчаявшись, крикнул Степаныч, выйдя из очередного дома – АУУУУУ!!!!!
Со стороны берега лимана медленно и с опаской приближался седой старец. В каком то грязно-сером рубище. Седые длинные волосы и борода слегка развивались на ветру. Голова опоясана тонким кожаным ремешком. Неловко ступая по земле, будто виновато, он приблизился на расстояние слышимости и заговорил.
Ребятам было слышно, что старик что то произносил, но при этом не возможно было понять, о чем он вещает.
      - Отец, подойдите ближе! – Спартак пригласительным жестом махнул.
Старец понял этот жест. Так же нерешительно, даже слегка оступаясь, он приблизился еще. Стало заметно, что он был босым. Лицо было испещрено глубокими морщинами. Сам был чрезмерно худощав. Возрастом наверно лет около восьмидесяти, и это подчеркивалось белесыми мешками под глазами и косматыми бровями. Одежда была в виде длинного хитона, ни чем не подпоясанного, перекинутого через одно плечо.
      Теперь он снова заговорил. Не по-русски. И вообще, на слух ни как не воспринималось. Вроде и нашими звуками. Не картавит по-французски, не слизывает звуки как англичане. Что-то неуловимо знакомое, и при этом с ускользающим смыслом.
      - Хватит тарахтеть тут! Тр-тр-тр… - оборвал его Степаныч. – Говори по-русски! А то понастроили тут… Деревню, африканскую… типа… И в прятки играют.
      Было видно, что слова ни как не проняли деда. Но он учтиво поклонился. Потом взял Степаныча за руку, и так сутулясь, будто опасаясь теперь стать выше собеседника, повел за собой к центру селения.
Там была площадка, обнесенная небольшими камнями, с камнем побольше посередине. Этот камень был окроплён бурыми пятнами. Похоже, что разной давности. В общем, некое подобие капища.
     - Атеда мигансаа мига магда! – старик громко крикнул в сторону реки.
Сразу после этого из-за линии высокого (но не очень, с человеческий рост), стали подниматься люди. Первыми шли мужчины. Кто постарше, бородатые. Темно русые. Кареглазые. Одетые в кожаные безрукавные куртки, и такие же кожаные штаны, прошитые суровыми нитками. На ногах были короткие остроносые сапоги.
Чуть позади шли женщины. Прижимаясь друг к другу, сбиваясь в небольшие стайки. Одеты были ярче мужчин. На них были подобия платьев, чуть ниже колен. Из материала, вроде льна, и окрашенные в различные цвета. Чаще в красный. Но были зеленый, синий и желтый. Длинные волосы сплетены в косы. На голове у некоторых имелись яркие шапочки, скорее из кожи, но тоже окрашенные.
У мужчин так же были шапочки. Маленькие и аккуратные вроде тюбетейки.
Среди идущих на встречу с незнакомцами, стоял тихий ропот. Они перешёптывались, боясь привлечь внимание.
Так постепенно подойдя к путникам, они окружили место алтаря, не входя в каменный круг. Их становилось всё больше, пока не стали на столько плотно, что касались друг друга плечами.
      - Абмам гевенди двандыва,  о бибам диами! – старейшина обратился явно к гостям.
Степаныч улыбался им всем белозубой улыбкой.
      - Мы сердечно рады, что вы встречаете нас таким представлением! Но честное слово, нам сейчас ни хрена не до выкрутасов. Просто покажите пальцем, куда нам ехать, что бы попасть домой. А то вот с этими вашими «хари-кришна, хари-рама» мы сегодня так и не доберемся до Анапы.
      Эта горячая тирада ни сколько не тронула души присутствующих. Словно он просто произвел несколько бессвязных звуков. Становилось понятным, что русского языка они не понимают. От слова «совсем».
Немного привыкнув к присутствию пришельцев, туземцы осмелели. Стали о чем то переговариваться. Некоторые, даже выкрикивать на своем языке. Старец их понял и поднял руку. Все притихли.
Он указал на стоящие на въезде в селение машины, потом на приехавших на них, и не очень долго рассказывая, показывая то на гостей, то на небо. Даже не посвященному в их язык, было понятно, что говорилось о божественном происхождении. Затем, обращаясь к кому то конкретному, он отдал распоряжение. Тот к кому он обращался, чуть не бегом удалился.
Пока гонец ходил, гомон усилился, племя стало вести себя свободнее. В передние ряды кое где стали пролезать любопытные дети. Лет до двенадцати, некоторые из них совершенно голые. Как мальчики, так и девочки.
     - Похоже, иностранные нудисты. – тихо вымолвил Спартак.
     - Будь ты нудистом, ты бы разногишался в такой холод? – риторически поинтересовался Андрей.
    - Почему бы нет, в начале сентября то? Вспомни, мы чуть не обгорели.
    - Ага… и яблони в цвету…
     Поодаль послышалось жалобное блеяние козленка. Гонец возвращался к алтарю, неся через плечо того самого, отчаянно брыкающегося бело-черного козленка. Вышел и уложил его на камень, держа за задние ноги. Главный старик, который был здесь за жреца, взял передние ноги жертвы, вынул из-под хитона нож, и полоснул по горлу. Брызнула алая кровь. Потом подставил под струю небольшую бронзовую чашу. Когда она наполнилась на половину, он отставил ее в сторону. Потом резким движением вонзил нож в сердца. Козлёнок мгновенно обмяк, и еще одна струйка стала стекать по камню.
     - Заметили? Движения то привычные… - прошептал Степаныч, имея ввиду навык владения ножом, у старика. – Это вам не халям-балям…
Старец взял чашу обеими руками и, подойдя к Степанычу, с поклоном поднёс.
    - Не… Чет не хочется пока… - замялся тот – Был бы это самогон, я бы с удовольствием накатил. А это…
Он сделал шаг назад и в сторону.
Таким же образом жрец предлагал жертвенную кровь и остальным пришельцам. Однако, все деликатно отказались, еле сдерживая рвотные позывы от аромата еще свежей, тёплой крови.
    - Это ж секта какая то. Жертвоприношение практикуют. – стал догадываться Фауст. – И им не нравится, что мы отказываемся от этой инициации.
    - Они сейчас разуверятся, в том, что мы боги, и нам несдобровать. – продолжил мысль Командир.
И этого можно было не говорить. Эта мысль и так витала в умах всех. Даже в умах аборигенов, только в их понимании складывающейся ситуации. Ропот толпы стал недовольно басовитом. Стало заметным, как руки мужчин потянулись к мечам-акинакам (акинак – короткий меч 50-70 сантиметров, использовался культурами северного причерноморья в архаичное и античное времена), висящим в кожаных ножнах на поясах. А у поисковиков с собой даже лопат не было. Были ножи, для раскопок. Тоже на поясах. Но пускаться с ними в поножовщину против мечей и луков, дело пропащее. Но выхода уже не было. Все у кого были ножи с собой, обнажили их. Командир, Степаныч и Спартак были при оружии. Это вызвало только ответную гневную реакцию. Сельчане зашумели. Дети с женщинами отступили подальше от круга, правда и не разбежались. Мужчины же, обнажили мечи, а некоторые достали из колчанов луки, вложили стрелы. Правда, и целиться пока не начинали. Но вид их был довольно решительным. И все как на подбор, хоть и среднего роста, но крепкие в сложении. Словно статуи. Широкоскулые, с волевыми подбородками, которые скрывались клиновидными, густыми бородками.
       Было видно, что ножи в руках пришельцев только вызывало раздражение. Командир вставил нож в ножны. И стал судорожно думать, как же выпутываться из сложившейся ситуации. Вот ведь проблема… И что нам стоило просто отпить этой крови. Да по глотку бы – и не было этих тёрок!
        Командир достал из кармана пачку сигарет. Сунул в зубы одну и, клацнув зажигалкой, заметил краем глаза, как притихли в восхищенные туземцы, открыв рты. Жрец рухнул на колени.
       - Масма! Хэн тыи! - зароптал он, посыпая голову пылью с алтаря.
Командир затянулся полной тягой, и выпустил в воздух облако дыма. Это вызвало полный фурор восхищения у окружающих. Было понятно, что такого аттракциона с внезапно появляющимся огнем, и «богом», дышащим дымом, здесь ни когда не видели. Аборигены вразнобой заливались стенаниями, вопрошая пощады. По тому, что по их представлениям, такими манипуляциями могут обладать только боги.
     - Андрей, у тебя машина открыта? – Спросил Командир.
     - Открыта.
Командир уверенно направился к автомобилям. Перед ним кольцо сельчан послушно расступалось, пропуская извергателя дыма.
Достав из «Нивы-Шевроле» автомат, Командир присоединил рожок и вернулся к алтарю.
    - А теперь, я вызываю грозу! – подняв ствол автомата в небо, он дал короткую очередь.
Туземцы присели на корточки, а некоторые приникли к земле и закрыли уши руками. Те, что были чуть дальше, с удивлением посматривали на небо, которое было чистым, и не предвещало появление грома.
Обойдя взором селение, Командир искал достойную цель, что бы продемонстрировать и поражающие свойства этого «грома». Ему показалась интересной мишенью, кувшин, насаженный на сучок дерева, метрах в тридцати. Достаточно лёгкая мишень. И вполне наглядная.
Он прицелился и дал выстрел. Кувшин разлетелся вдребезги…
- Ну, что друзья? – начал Фауст – Я не знаю как такое случилось, но мы кажется в прошлом.
Спартак облокотился на капот своей «Нивы».
      - Я тоже это вижу. А как это объяснить? Неужели та мелкая безделушка смогла это сделать?
      - Да какая теперь разница, как это произошло?! – прервал нить рассуждений, ведущих в тупик, Андрей.
     - Действительно, всё сошлось. – подытожил Командир – Во-первых, ясно, что выброшенный в это время участок пространства оказался с грунтом выше уровня этого времени. За две с половиной тысячи лет на месте у заставы накопился природный слой грунта, который мы все успели увидеть. Во-вторых, тот «котлован» в сторону моря, не котлован вовсе. За минувшее время море подмыло берег. А сегодня мы были на берегу, которого в наше время уже нет. И мы видели большие заливы, по тому, что еще не образовались песчаные косы и не образовали лиманов.
Ну и последнее. Народ, который вы сейчас видели – Фауст, кто это?
       Фауст хитро улыбнулся.
      - Неужели Синды? (Синды – одно из племён причерноморья, жившее в пределах Таманского полуострова по левому притоку Кубани с 7 в. до н.э до 4 в. н.э.)
      - Бингооооо!!!! – Командир хлопнул в ладоши.
Он вновь сунул в зубы сигарету, и прикурив, затянулся.
     - И еще: я скоро брошу курить.
    - Ты найдешь в себе силу воли? – поинтересовался Степаныч.
    - Нет. Я больше не найду табачного магазина. И вообще, табак в Европу привезёт Колумб примерно через две тысячи лет.
А еще, я скоро «склею ласты». Ведь кроме табачных лавок, здесь нет и аптек. А я смогу растянуть прием лекарств, которые имею сейчас, максимум на месяц. А еще через пару месяцев, или максимум полгода, меня уже и не станет… Вот так не весело. –  Он затянулся и пустил долгую струю в небо, «паровозиком».

Торик услышал странный звук. Он не был похож ни на один, из слышимого им за всю жизнь.
Он прекратил выделку лисьей шкуры и выпрямился.
Жизнь на острове тонко отточило его слух. И этот гул доносился издалека – он сразу определил. Этот шум внушал тревогу. Как раскаты очень далекого грома, который почему то не обрывался, а становился только более явным.  Будто приближалась колесница бога-громовержца Зевса, который стал заглядывать в эти края вслед за эллинами (эллины – самоназвание древних и современных греков) – людьми торговли. Селение имело свой жертвенник, на котором люди племени задабривали свои божества. Но в этот момент Торик подумал, что их жрец делал что-то не правильно, или жертв было мало. А может жертвы были не те, которые бы желали боги. По этому сейчас они решили явиться сами. А может даже заберут провинившиеся человеческие жизни. Ведь эти новые боги, которых привели с собой эллины, были такими капризными. То дождя у них не выпросить, то урожая богатого.
       Селение было совсем не большим. Это было место промысла рыбы, и здесь не жили постоянно. Их основное место жизни было на другом берегу, где река разделялась на несколько русел, прежде чем впасть в понт (понт – море на эллинском языке). Каждую весну часть народа переплывала сюда, где в полу солёных водах были обильные стада осетра и белуги. Здесь их и выделывали, и отвозили на северную оконечность  острова,  куда подплывали греческие торговые суда. Это и было основным промыслом. Даже своих гончаров и кузнецов не было в поселении. Только несколько стад коз, немного овец, которых завезли с собой синды, и теперь выпасались детьми, живших таким образом, семейств.
      Торик пошел навстречу этим раскатам, что бы заранее увидеть, какая угроза приближается к его дому, жене и детям.
Он прошел по дороге, которая вела к северному причалу, около одной стадии (стадия – мера греческой длины в 178 метров). Впереди он заметил проблеск яркого огня. Среди ветвей деревьев были видны яркие всполохи. Торик притаился в кустах, так что бы было видно дорогу.
Из-за деревьев показались ужасные чудовища. С горящими как пламя глазами. Гудящие и рычащие, будто стадо разъярённых львов. Какие то блестящие короба-колесницы, изрыгнутые преисподней!
Торик бросился к поселению со всех ног. Не вдоль дороги, а наперерез, что бы предупредить жителей о грядущем ужасе. Подгонял его страх, и по этому он нёсся, не чувствуя ног, как не тридцатилетний глава семьи, а нашкодивший в соседском саду юнец.
      Ворвавшись в селение, он истошно кричал, что разгневанные боги идут сюда, и нужно срочно спасаться бегством. Сам же он подхватил младшую дочь и бросился первым к берегу Кораканды (Кораканда – древнее, скорее всего, синдское наименование рукова Кубани). За ним засверкали пятки сына. И выскочив из барака за ними бросилась жена Торика, Киргамна.
Все, кто были в селении спасались бегством. Прыгая с берега, кто скатывался по песку к воде, а кто то летел прямо в волнующуюся воду. Правда там было не глубоко и они сразу прятались, укрываясь кромкой берега. Присели и притаились. Матери с детьми на руках, прикрывали рты младенцам, которые от страха начинали плакать. Все кто как был и в чем был.
Сидели, чутко прислушиваясь к происходящему в деревне.
Гул волшебных колесниц стих. Отсюда из-за домов их не было видно. Но все чувствовали, что в деревне происходит нечто неведомое, а может и недоброе.
      Под берегом вместе со всеми притаился и жрец. Торик грозно посмотрел ему прямо в глаза.
        - Что ты здесь делаешь? Прячешься за спинами детей и женщин?
        - Как посмотрю, ты занимаешься тем же самым? – в ответ гневался Геликатэй.
        - Были бы это варвары смертные, мы бы ринулись в бой, за жен наших! – Торик выдернул акинак из ножен – Но задабривать и вести диалог с богами, это твой удел!
Среди сельчан пробежал ропот поддержки. Взгляд же Торика недвусмысленно дал понять, что акинак без особых рассуждений может быть пущен в дело.
Старец осознавал, что если он не предпримет ни чего, то для всех он станет никчёмным персонажем в их жизни. И теперь отсиживаться вместе со всеми было опаснее, чем выйти навстречу неизвестности.
       Тем временем в селении раздался чей то голос. Крикнули что то непонятное. Ни кто не смог разобрать слов. Но голос то человеческий! Принадлежал мужчине. Самый обыкновенный голос. Не рык, не громоподобный. Самый обыкновенный, просто говорящий не по-синдски. И не по-гречески. Часто торгуя с приплывающими греками, синды уже хорошо научились с ними изъясняться.
Старик скорчил маску сомнения.
        - Ну!!!
        Жрец поднялся над краем, и оступаясь босыми ногами, побрёл аки слепец, не понимая куда ставит ноги, почти скрытые длинным хитоном. Остальные приподняв головы по глаза над берегом, стали наблюдать.
Что там происходило во въезде деревни, ни кому не было видно. Но вскоре появился Геликатэй, ведущий за руку одного из… Вроде как человека. И с ним еще четверо. С виду, как обычные люди. Мужчины. Только почему то без бород. Словно юноши. И в дивной одежде. Не греческой. Отдаленно похожей на одежду скифов. Кое кто, когда то, видел скифов. Они приезжали торговать золотом с греками. И синды в их торговлю не лезли.
И вот кто их видел, подумали, что их одежда схожа.
Хотя, с другой стороны, кто их видел воочию, богов то? Считанные единицы. И те, мало что рассказали вразумительное. А эти, может и вовсе, скифские боги. И тем более, не известно, чего от них ждать. Скифы сами по себе народ горячий и воинственный. Может и боги их – того…
       - Хвала богам – нашим покровителям! –крикнул он, махая рукой, приглашая всех выйти из укрытия к алтарю.
        Жители селения осмелели. Покинув берег, пошли к алтарю, в круг которого уже вошли странные люди, не умеющие разговаривать, и с ними жрец. Когда кольцо синдов сомкнулось и все уже были во внимании, Геликатей обратился со словом:
        - Великие боги прибыли к нам на своих сверкающих колесницах без лошадей, блистающих очами и извергающих могучий рык!
        Указав при этом с начала на небо, потом на автомобили, вероятно проводя убедительную взаимосвязь между этими направлениями.
        - Почему боги прибыли к нам? - спросил Торик.
        - А что богам всегда надо? Жертва! Но раз они сами спустились к нам, значит прошлые жертвы рыбой и амброзией, им не по нраву. Принесите козленка!
        Торик принес из загона молодого козлёнка, и уложил на жертвенник.
Когда ритуальная чаша  наполнилась кровью жертвы, ее предложили богам. Но, те, почему то отказались ее принять. Это очень озадачило селян, и показалось им весьма не вежливым.
        А боги что то говорили между собой на их тарабарском языке. Иногда обращаясь к старейшине и даже жителям деревни. Но всё равнозначно непонятно.
Может это действительно, какие то иностранные боги, которые заблудились, и им только зря принесли жертву? Какая неблагодарность!
Мужчины, не понимая, за что к ним такая неблагодарность, стали роптать. Ведь раз жертва не принята, то не видать им ни хорошего улова, ни урожая. Особо горячие головы стали хвататься за мечи и луки. Но пришельцы тоже достали какие то маленькие, но с виду очень острые ножи. Но не все. Синды посчитали это знаком уверенности, раз даже не все они взялись за оружие. А один, самый могучий в теле, вообще убрал нож обратно, убедив селян, что он их не боится.
        Но потом случилось чудо! Тот же, самый, большой и лысый, достал из кармана цветастое…. Как оказалось, кресало, и простым нажатием пальца добыл огонь! Нет, не искры! Не воспламенял трут. А просто, раз – и сразу фитиль огня! Как в лампаде.  Да это же круче чем Прометей из греческих рассказов!
Но если бы на этом все закончилось… Этот… Прометей, взял в рот какую то беленькую трубочку, и поджег ее. И стал дышать через нее, выпуская из себя клубы дыма, и всем казалось, что он горит изнутри!
Всем было понятно, что обычный смертный если так будет делать, то неминуемо умрет от удушья. И стало ясно, что боги, несомненно, бессмертны и всемогущи.
      Затем, всё тот же высокий здоровяк, принес из колесницы какой то металлический предмет, только из чёрного железа и немного похожего на скверное весло.
Потом, произнеся какое то заклинание, направил рукоятью в небо и вызвал гром. И даже несколько раз подряд!
А потом, показывая силу своего колдовства, сразил тем же «веслом» висевший на дереве кувшин.
Ни каких сомнений не оставалось. Это были они, великие и могущественные – боги!

 Дорога, которая долго тянулась вдоль берега залива, оборвалась совершенно внезапно. Её и так слабо было видно, а ту раз, и резко нырнула к реке, впадающей в залив. Когда то раньше здесь тянулась дорога. Ну, как раньше?... Будет тянуться через две с половиной тысячи лет тому вперед.
Гюйсовцы не стали спускаться на машинах к воде. Взобраться обратно на песчаный склон может не получиться даже у внедорожников.
        Это действительно оказался остров. Один из рукавов древней Кубани, как синды называют ее – Кораканда, отрезала благовещенский останец, а нынче, остров от Таманского полуострова. Или, что там сейчас?
Только сейчас и только здесь всем стало понятно, что именно, и до какой степени действительности, произошло.
         Андрей выйдя из машины сел у края плато. Сорвал травинку, рассмотрел ее внимательно. Она была совершенно реальной и ни чем не отличалась от тех, которые существовали в оставленном ими мире. Он сунул травинку в зубы, и зажмурившись весь напрягся, словно старался забросить себя опять в родное время. Даже задержал дыхание, что бы выдавить из себя это лютое наваждение.  Он безумно хотел открыть глаза, и увидеть не залив, а лиман. Ощутить не свежую прохладу, а знойный вечер. Но одновременно с этим он до колик в животе боялся, что открыв глаза, он увидит то же, что было перед его взором до этой несложной манипуляции.
Наконец, с шумом выпустив из себя воздух, и расслабив тело, широко открыл глаза. Все было именно так. Тот же залив, то же начинающее вечереть, небо, та же прохлада… Только теперь добавилась вселенская безнадёга. Невозможность всё вернуть назад. Что у него осталось ТАМ? Да всё! Молодая красивая жена Наташа, теплые и родные дети, уютный дом, может не так любимая, но всё же работа. Сам ход жизни. А теперь что? Куда спешить? К кому?
Ему даже вспомнился роман Уэллса «Машина времени». Всё там ложь. От корки до корки. Андрею вдруг дико захотелось крикнуть во весь голос: НЕ ВЕРЮУУУУ!!! Просто взять, и по-станиславски опровергнуть всю ложь, которая сладко сочилась по страницам романа Уэллса. По тому, что всё оказалось совершенно не так легкомысленно, как было в книге. По тому, что там был только лоск. И не было той беды, того горя и боли, которые сейчас испытал Андрей.
Уж горькие жгучие слезы были готовы предательски просочиться сквозь воспаленные на ветру глаза, но даже они в нерешительности затаились где то в груди. По тому, что всё, что Андрею было дорого и горячо любимо, оно продолжало существовать. Но где то… Там, куда никогда не попасть, никогда не достигнуть, сколько бы не бежать, ехать, мчаться. Счастье есть, и одновременно оно не достижимо. И в это мгновение он понял, как на самом деле он был счастлив. Вся жизнь с ее проблемами и радостями, была пропитана счастьем. Обыденным, как солнце, и на столько жизненно необходимым.
Вот так всегда, люди осознают всё это только спустя годы. Чего уж говорить, когда между счастьем и бытием пролегает почти вечность. Или, как минимум, жизнь.
      Что теперь может ждать его? В мире, где все его навыки совершенно непригодны. Где заработанное потом тяжкого многолетнего труда и ломанного гроша не стоит. Хотя бы и мир людей. Хотя бы и предков. Но таких далеких, что даже рассказ Андрея о себе, для них пустой звук. Гюйсовцы оказались выброшены даже не на обочину истории, а в непролазные дебри. Или горстка слепых, в пустыню. Которые даже случайно натыкаясь на людей, не могут изъяснить ни слова языка, понятного им.
Оставаться на этом острове не было ни какого смысла. Конечно, жалко было и машины оставить. Но не проводить же теперь весь остаток жизни с любимыми «стальными конями», ведь их переправить на таманский полуостров не было ни какой, даже малейшей возможности.
Если честно, тут и людям то не ясно, как можно переплыть пролив, шириной метров до пятисот. Точнее, самим то еще можно придумать. Но а с необходимыми вещами…  Да еще и с оружием.
        Солнце уже клонилось к закату. Парни порешили, что утро вечера мудренее, и устроились на ночлег, поужинав остатками от обеденного пиршества. При этом Степаныч, имеющий очень практичную натуру, шипко жалел, что не прихватил с собой жертвенного козленка. Ведь как ни крути, для них же его закололи? Так и подавали бы сюда! Это их родные боги питаются кровью, и амброзией. А мы – чужестранные боги. Хотя, какие ещё, чужестранные? Самые, что ни наесть родные.
Правда, и не боги. И кушать надо, как настоящим.
Самым первым как всегда проснулся Степаныч. Не смотря на то, что в жизни произошли такие коренные изменения, он не изменял своим привычкам.
       - Рота подъём!!! - крикнул он, сбежал по склону, скинул с себя одежду, до последней нитки, и зайдя в воду начал плескаться.
        Утро было добрым. На небе ни единого облачка, и солнце только-только залучилось на востоке. Остальные не спешили выходить из машин. Они и так в край не выспались. Прежде чем уйти в царство морфея, все как один крутили в голове нелегкие мысли и том, куда и как теперь идти по жизненному пути. И ни кто так ни чего и не надумал путёвого. Не хватало фантазии.
       Тем временем, Степаныч, намылил голову, и визжал от удовольствия, принимая такой бодрящий туалет. Вода была чересчур обжигающей, и он подбадривал себя прибаутками, крича во всю глотку, типа
      - Йо-хо-хо!!! И бутылка рома!!!!!
      Когда Владислав наконец смог смыть с головы и лица стойкую мыльную пену (а в жесткой воде сделать это оказалось не просто), то увидел четверых подростков на берегу, чуть поодаль. Трое мальчишек лет десяти, совершенно голых и босых, и девушка, чуть постарше. Об этом можно было сделать вывод хотя бы по присутствующей одежде. Некоего подобия юбки, и совершенно непонятный то ли платок, то ли шарф, который впрочем совершенно не закрывал подростковую грудь. Но это девушку совершенно не смущало. И на вид ей было лет тринадцать. Но точно судить об этом было сложно. Уклад их жизни был не понятен, как и привычки одеваться.
        Весь квартет стояли молча, прижимаясь, друг к другу, как озябшие цыплята. Они стояли и смотрели на этого странного человека. Который намазывал на голову белую пену, и совершенно невообразимо кричал непонятные слова. И это было похоже на какой то ритуал. При этом он был совершенно голый, что, впрочем, зрителей совершенно не смущало. Это было наименьшим из того, что могло смутить синдских детей.
Завидев аборигенов, Степаныч сконфузился. Быстро выбрался из воды и, не обтираясь, стал натягивать на себя одежду.
        -Братва! У нас гости! – вновь он попытался расшевелить друзей.
На этот раз послышались щелчки открываемых дверей машин. Потираясь и потягиваясь из машин выбирались заспанные мужчины, кутаясь в забранные с заставы бушлаты.
        - Чего вам, голозадые? – спросил у детей Спартак, особо не рассчитывая на вразумительный ответ.
       Те продолжали молча стоять, исподлобья смотря на пришельцев. По всему было видно, что им было страшно, и что будь их воля, они давно бы дали стрекача вдоль берега прочь. Но что то заставляло их наперекор своему страху стоять как вкопанным именно у этого мыса. Видать, их зачем то прислали сюда, и теперь они чуть не плача от страха что-то выжидали.
        - Да вон, что им здесь надо. – Командир махнул рукой на противоположный берег, от которого отставала лодка. – Переправа у них здесь.
        От берега, на котором через множество лет появится поселок Суворово-Черкесский, действительно плыла довольно большая лодка. Отсюда даже было видно, как гребцы взмахивали вёслами. Сколько их там было на борту, разобрать было пока невозможно.
       Фауст поворошив содержание бардачка своей машины, извлек жменю конфет. Направившись к детям, он аккуратно протянул им угощение. Те в нерешительности попятились.
       - Да не бойтесь вы!
       Он раскрыл ладонь, на которой лежали обернутые в фантики, фруктовые леденцы.
Игорь решительнее подошел к детям, приближаясь к ним быстрее, чем те успевали отступать, пока и вовсе не остановились, парализованные любопытством.
Фауст не стал долго рассусоливать, а просто дал каждому по конфете. Дети разглядывали цветастую диковинку. Они в жизни своей не знали, что такое, конфеты. Даже просто фантик от них представлял прекрасную неведомость. Ведь они не знали бумаги.
В качестве примера, Фауст развернул одну из конфет, и засунул себе в рот, изо всех сил изображая удовольствие от ее вкуса, расплываясь в маске блаженства и чмокания.
       Дети хоть и желали последовать примеру этого доброго мужчины, но не могли сообразить, как извлечь эту лакомую штуку их тонкой и красивой обертки.
Фауст вздохнул, и помог каждому из детишек добраться до содержимого.
       Теперь угощённые дети не засовывали в рот леденцы, а стали внимательно их рассматривать. Девушка даже стала смотреть через леденец на солнце. Видно, что внешний вид конфет сильно напоминали им какие-то драгоценные камушки.
       - Ой, я не могу с вами!!! – засмеялся Фауст.
        Он взял конфету из руки у самого младшего, и бережно всунул ему между губ. Тот послушно принял этот «камушек». Лицо его наполнялось изумлением. Он не сосал, не жевал угощение, но видно было, что вкус растекался у наго во рту, вызывая неиспытанные ранее, ощущения. Остальные последовали его примеру.
Сразу среди детишек начался галдёж, вызванный взрывом желаний поделиться друг с другом впечатлениями. Они периодически доставали конфеты изо рта, стараясь повнимательнее рассмотреть, что же так сильно возбудило их вкусовые рецепторы, и затем, вновь помещали в рот, расплываясь в блаженной улыбке.
       - Фауст, хватит детям зубы портить! – окликнул его по прозвищу Степаныч. – Идем переправу встречать.
Причалившая лодка оказалась довольно просторной. В ней было двое гребцов и молодая женщина. Она ловко спрыгнула на берег, почти не замочив обувь. Да и одета она была довольно свободно. Короткая туника, из под которой видны льняные штанишки. Гребцы передали ей несколько сосудов, типа лепных кувшинов. К ней подбежали детишки, которые наперебой стали ей что-то сбивчиво рассказывать, показывая вкусные камушки в зубах. Женщина недоверчиво посмотрела на незнакомых мужчин.
Кареглазая и русоволосая, с двумя длинными косами, она выглядела как амазонка. Стройная, и одновременно, закалённая трудом. Кожа светлая, но щёки с губами румянились, напоённые утренней свежестью.
Произнеся короткое указание, она вместе с детворой пошла вдоль берега, в сторону селения, в которое вчера заезжали гюйсовцы. Каждый нёс по кувшину. Наверно с солью, зерном или маслом. Или, что там в поселке требовалось.
Хотя гребцы лодки не понимали русского языка, Степаныч активной жестикуляцией смог таки довести до них просьбу помочь переправиться на другой берег. Крепкие мужчины были немногословными, и вроде как с опаской или, точнее, с недоверием относились к чужестранцам. Однако нрав из существенно подобрел, когда в дар им был поднесен набор жестяных рюмок, завалявшихся в багажнике. Но в одну ходку вся братия не могла уместиться, и приходилось делать две ходки, по этому пришлось пожертвовать и маленькой фляжкой, от которой туземцы так же были в неописуемом восхищении. Ни чего даже близкого к таким дарам им не предлагали даже греки, хотя их культура была весьма развитой.
        Заметив это полезное свойство, казалось бы несущественных вещей, ребята быстро сообразили, что как то прожить первое время можно применяя тактику колонистов на диких островах, обменивая на продукты стеклянные бусы. Хотя бус у гюйсовцев и не было, за то прочего барахла, было в достатке. Жаль только, средств переноски всей этой мелочи, было не много. Но, среди этих этого был сто двадцати литровый горный рюкзак, с которым когда то Командир ходил на Эльбрус. Так же у него оказался ранец РД (ранец десантника), с которым он неизменно ходил на раскопки. Впрочем, РД он отдал Фаусту, так как у него подходящего не оказалось ни чего. А соорудить вещмешок из белого пластикового мешка, у него не получилось. Оказалось, так же, в распоряжении два небольших тактических рюкзака и спортивная сумка, для носки через плечо.
У Командира хоть и был самый большой рюкзак, так он и располагал самым большим количеством объемных вещей. Палатка, спальные мешки, кариматы, которые он приторочил сверху. Было ещё много чего. И вот это «что-то» доверху заполнило все ёмкости для носки.
Оружие так же досталось каждому. СВД взял командир, по тому, что когда то ему довелось побывать и снайпером, и навыки владения винтовкой у него были несравненно выше, чем у остальных. Он же взял и пистолет. Второй взял Степаныч. Так же исходя из мастерства. Каждому так же досталось по две гранаты. Боекомплекты приторочили на поясных ремнях в подсумках, кои так же нашлись в пирамидах на погранзаставе.
Во время переправы Валерий ощутил это знакомое ноющее чувство в груди. Прошли сутки с последнего приёма лекарств. По этому сразу после высадки на берег, он отыскал пакет со снадобьями, и запил остатками питьевой воды из пластиковой бутылки. Сразу подарил ее лодочникам. Те снова восхищались и радовались подарку как дети. В их головах не укладывалось, как кувшин может быть таким легким и прозрачным. И даже видно, какая жидкость будет плескаться внутри.
Хотя, если честно, впоследствии судьба пластиковой бутылки будет незавидная. После всех экспериментов с чудным кувшином, им придет в голову вскипятить немного воды, и его поставят на очаг. На этом его история в руках аборигенов и завершится. Совершенно бесславно.
Далее путь пролегал по берегу морского залива, который впоследствии превратится в Витязевский лиман. Берега его зарастут Камышом и рогозом, а сам он обмелеет и превратится в просторное полу болото. Когда море набьёт прибоем береговую косу, это станет приговором заливу. Впадающие реки нанесут в него ил и песок. Растения наживут свои отложения. Да и естественное наслоение пыли из атмосферы докончат дело превращение в лиман.
А пока же, это был пока полноводный залив, в котором плескались вполне еще морские волны, разбиваясь о небольшие прибрежные скалы из песчаника и ракушечника.
        Недалеко от берега стояло еще одно селение. Пройти мимо было бы промашкой. Ведь запасы провизии уже иссякли. Как и запасы питьевой воды.
Гостей заметили издалека. Селяне стали собираться реагируя не так истерично, как это было на острове. Сразу проявили некоторое любопытство, но не более. Как к обычным странным чужеземным путешественникам. Скорее всего, услужливые лодочники успели коротким путем прибыть в селение и оповестить о них. Лица народа племени были хоть и хмурыми, но и вражды они не выражали. А с другой стороны, особо и радоваться им не с чего было. Это же не цырк-шопито приехал. Клоунов видно не было.
За то гюйсовцы по мере возможности улыбались и излучали приветливость. Правда, при этом не выпуская из рук оружия. А то, кто знает, что история умалчивает о нравах древних народов? И добродушие вызвало ответную мягкость.
Как заведено, первым на встречу вышел пожилой вождь поселения. Седовласый, с бородой как у Фридриха Энгельса, но еще достаточно крепкий мужчина, и с акинаком на поясе.
      - Ады вангн! – обратился с приветственной речью вождь, что означало: «Приветствую вас, путники!». Правда, сами путники этого не понимали.
      - Опять, двадцать пять… - пробурчал Степаныц, не снимая с лица маску благодушия.
        Спартак достал из кармана ложку из нержавейки с узорчатой ручкой, и показав ей движение, как он ей пользовался, когда ел, пытаясь объяснить, что мол, продукты нужны.
Вождь решительно подойдя, взял ложку у Спартака. Повертел её в руке, оценивая ее прочность и блеск, заострившись на своем отражении в её лопасти и, совершенно бесцеремонно сунул куда то в недра хитона. Хотя Спартак вовсе не собирался ее дарить. Он просто продемонстрировал. Но, сильно возражать не стал, а просто засмеявшись, согласился:
        - Ну, пусть будет так. Приятного аппетита!
        Старик стал заметно приветливее, жестом приглашая гостей в селение, что бы те прошли через открытые деревянные ворота. Надо заметить, что это поселение синдов было гораздо крупнее и мощнее. Дома были более основательными и были сложены из более толстостенного саманного блока. А некоторые, вероятно, более зажиточных обитателей, из камня-дикаря. Некоторые даже перекрыты черепицей. Городская стена, опоясывающая селение, была опять же из камня. А перед стеной, с внешней стороны, был виден ров. Не очень большой, но достаточный что бы препятствовать внезапному нападению. Стена около полутора метров. Просто что бы за ней можно было скрыться, перезаряжая луки, или скрываясь за ней, эффективно орудовать копьями и дротиками.
       Далеко внедряться процессия не стала. Прямо перед собой на землю гюйсовцы выложили вещи, которые сейчас готовы были обменять на какую ни будь снедь.
В ход шло всё ненужное ребятам, но как оказалось, крайне любознательное для аборигенов. Пластиковые стаканчики, набор отвёрток, пустой пакет из под майонеза, старая зубная щетка, полупустой флакон одеколона, кубик-рубика, брелок из искусственного янтаря (эпоксидной смолы) с крабиком, застывшем внутри, пустой стеклянный пузырёк из под лекарств, несколько монет мелочи в рублях, солнечные очки, спички, ящик с инструментом, фонарь, компас, поисковый магнит, стеклянная баночка из-под грибов объёмом пол литра, двухметровый маток полиэтиленовой пленки.
Однако, Командир, а еще более, Степаныч, стали подвергать фильтрации «торговый лоток». Некоторые вещи могли сильно пригодиться потом. Как то, фонарь, спички, компас и набор инструментов.
       Сельчане обступили импровизированную ярмарку, но при этом это было больше похоже на посещение музея. Они сгрудились вокруг предлагаемого к торговле, не решаясь брать в руки.
Тогда Степаныч взял сам в руки моток полиэтилена и протянул женщине, которая проявила больше любопытства и ближе остальных приблизилась к «торговцам».
        - Возьми – не бойся! – подбодрил ее Степаныч, улыбаясь, на сколько был в состоянии.
       Девушка пересилив опасения взяла предлагаемое к оценке. Развернула моток, и просто ахнула! Почти невесомая, прозрачная ткань, со неведомым шелестом. На столько тонкая ткань, что структуры ткани было совершенно не видно. Она встряхнула и рулон весь развернулся, взметнувшись по ветру, точно паутина.
Селяне замерли, глядя на чудо круглыми от изумления глазами. И опомнившись через минуту, осмелев, ринулись сами брать и рассматривать предлагаемое. Ни чего подобного ранее они не встречали (что совсем не удивительно) и по этому охали, крутя в руках вещи, громко обсуждая.
        Гюйсовцы поняли, что торговля будет крайне выгодной.
Поселение синдов было очень древним. Даже их старожилы не помнили, откуда взялись те несколько курганов, и кто в них захоронен. Сами они уже подзахоранивали своих усопших в курганы к предкам. И рядом. И так некрополь разрастался, грозя подобраться к стенам самого поселения – акрополя. А это как раз и означало, что поселение очень древнее, раз имело такое множество предыдущих поколений. Городищем эту формацию назвать было бы преувеличением. Именно поселение. Этакий, древний поселок городского типа. И то, с натяжкой. Но всё положенное в нём было. Общий алтарь. Площадь для схода. Агора, центральная площадь. Были и ремесленники. Гончары, к примеру. Правда, гончарного круга еще не знавшие. Точнее, синды уже сталкивались с высоким искусством эллинских гончаров. Но они еще не переняли технологию вращения круга. По этому, все изделия были с использованием обычной лепки с последующим обжигом. Да и сама глина была еще низкого качества. Однако, на данном этапе такие изделия их вполне удовлетворяли.
Были и кузнецы. Два горна с кожаными мехами. Железо они ездили добывать на мыс Железный рог. Ковку уже делали  из заготовок в селении.
Занимались в поселке ткачеством, кожевничеством, обработкой кости. Развита торговля как с соседними племенами, внутри синдики и в прибрежных полисах, с эллинами.
       В общем, взаимодействующее сообщество. А нахождение у берега понта, делало частым появление чужестранцев с самыми разными намерениями.
По этому, когда в селение вернулись лодочники, которые переправили на остров припасы, и рассказали об очень странных чужеземцах, селяне не очень то заинтересовались ими. Более заинтриговал их рассказ об их щедрости, и демонстрация принесенных им даров. В прочем, ими руководила не столько меркантильность, сколько любопытство. По рассказу тех же лодочников, они не говорили по-гречески. Меотами (меоты – сообщество автохтонных племён, проживающих с восточной стороны от Азовского моря – Меотиды) они тоже не являлись.
       Вождь поселения, Тентрей пожизненно избранный таковым еще лет двадцать назад, как ему и положено, вышел навстречу гостям одним из первых, дабы узнать, что привело их в селение. Как правило, появлялись у стен либо торговцы, либо лихие банды, будь то некоторые племена меотов, либо скифы. Если с меотами еще был какой то слад, то скифам противостоять, против их многочисленности, отточенной тактики и высокого боевого духа, было не возможно. И приходилось откупаться. Но больше им в этой местности делать было не чего. Ни просторных пастбищ, ни других прелестей кочевой жизни здесь не было, и они убирались восвояси, в степи. Тем более, что синдика была напичкана городами и селениями, которые в любой момент могли объединиться, и накостылять непрошенным грубиянам. Вот они и пользовались тактикой быстрых наскоков небольшими и подвижными отрядами. Правда, до приморских поселений они добирались крайне редко. Но бывало. По этому, когда было погребение предыдущего вождя, на могилу его бросили восемь крупных рыб, по числу убитых им соперников.
       Встретив путников, которые вероятно приплыли из-за моря, раз добираются с острова, а не наоборот, Тентрей приветствовал их. Однако, языка синдов они не понимали, но выказывали благодушие, чему то чрезмерно радуясь, демонстрируя глуповатые улыбки. Один же из прибывших, показал вождю какое то маааааленькое зеркальце, слегка согнутое и странным образом выгнутое. Видимо жалуясь, что поломал вещицу. Тентрей взял ее, в надежде, что местный кузнец сможет её выправить, чем и поможет путникам. Он пригласил гостей в селение, что бы они подождали, пока кузнец закончит работу.
        Однако, к возвращению вождя, оказалось, что чужестранцы выложили на обозрение сельчан множество необычных предметов, которыми те и восхищались.
Волшебная ткань, которая была так искусно соткана, что даже вода не могла просочиться через неё.
Невесомые прозрачные килики (килик – сосуд для питья вина), были так тонки, что могли вставляться друг в друга и были абсолютно одинаковыми!
Набор шил с удобными, костяными ручками, но почему то цветными.
Маленькая щёточка с очень твердой щетиной, которую можно было просунуть в любой кувшин, оттерев его изнутри.
Какой то квадратный разноцветный предмет, грани которого можно было вращать как угодно, и он так и не терял своей формы. Как ни разрушай его фигуру. И цветные пятна всякий раз перемещались, составляя новый узор.
Янтарное украшение, с заключенным крабом внутри драгоценного камня. Это казалось, совершенно бесценным!
Стеклянный алабастр (алабастр – небольшой сосуд для масел, благовоний), что бывало только у греков, и то далеко не у всех, а только у жен зажиточных и уважаемых людей.
Несколько иностранных, серебряных с виду, неизвестных ранее монет, сделанных так искусно, что было ясно, что они скорее должны использоваться как манисто (манисто – украшение, чаще женское, из монет, с проделанным отверстием. Подвешивалось на одежду или как височные подвески), украшая самых благородных женщин.
Небольшой, опять же стеклянный, кувшинчик, из относительно толстого стекла. Не известно, как такое толстое стекло мог создать стеклодув. Хотя, синды и вовсе ещё не овладели мастерством стеклодува. Большинство таких изделий попадали к ним из-за моря, и ценились очень высоко.
А еще был маленький желтый бурдючок, с нарисованным на нем разрезанным яйцом и надписью, похоже что греческими буквами, но не понятно, что. В селении были люди обученные греческому письму, но они не поняли, что именно написано.
Один из пришельцев продемонстрировал еще один алабастр, но запечатанный непонятным образом. Сверху была крышечка из слоновой кости (как можно было подумать), при нажатие на которую, изнутри алабастра  стремительно вырывалась струя чудодейственного аромата. И человек, на тело которого легла эта тончайшим слоем, жидкость, становилось ароматней амброзии трав, сжигаемых в честь богов на алтаре.
      Синды с интересом разглядывали выставленные предметы а гости жестами пытались показать возможность обмена. Но торговля не шла, по тому, что всем было ясно, что предлагаемые вещи были очень дороги. У аборигенов не было столько денег, сколько мог стоять товар.
       Тентрей протянул мужчине, у которого брал на исправление, зеркальце.
Тот взял возвращённую вещь, с удивлением изучая, что получилось. Кузнецу удалось выправить изогнутости и сделать саму плоскость зеркала ровной. Мужчина почему то засмеялся, показывая, что получилось у местного мастера.
        - Осталось только отполировать, и будет очень хорошее, детское зеркало! – добавил Тентрей, изображая процесс полировки.
       Покатываясь со смеха, тот жестами показал, что понял, сказанное.
       Потом гость вернул зеркало Тентрею, с начала прижав руку к своей груди, а затем, протянув вождю, коснувшись его. Тот несколько колеблясь, принял дар, у этого необычного, веселого человека.
        Потом, поймав нить общения, гость взял один изящный, но плохо держащий свою форму из-за тонкостенности, килик, и протянул вождю, всунув в руку. И следом показал, что от вождя он что-то воображаемо забирает. Тентрей понял, что это просьба обмена. Он достал из подвязанной под хитоном кошеля, монету и отдал. Селяне, увидев простоту предлагаемого процесса, оживились. Некоторые побежали к своим домам, так как не имели при себе таких денег, что бы купить престижные предметы. Мужчины же не проявили такой прыти, так как предлагаемые вещи их не слишком воодушевили. Они в основном обратили свое внимание только на набор шил, которые еще следовало, заточив, доработать, и волшебный кубик, который, не известно какое применение имел, но не позволял отрывать от него внимание.
       Во время подсчета платы, хотя цена назначалась, что говорится, «с потолка», местные жители охотно раскошеливались. При чем и те и другие были в состоянии азарта, так как и тем и другим казалось, что сделка чрезвычайно выгодная.
При этом синды заметили, что звучание счетных слов на их оказался достаточно близко созвучным языку торговцев. Аборигены сами понимали назначенную сумму. Еки – а гости говорили «один», тва – «два», три – «три», чатвар – «четыре», пенд – «пять», щес – «шесть», сет – «семь», оштан – «восемь», ноху – «девять», даш – «десять». Более высокие цифры можно было просто называть по очередности в номинале.
       На самой высокой цене сошлись продав брелок за довольно увесистый мешочек серебряных монет. Какая то модница раскошелила своего то ли мужа, то ли отца. В основном покупатели расплачивались гемидрахмами (серебряные монеты синдской чеканки) и тригемиоболами синдской чеканки.
По окончании торгов, гости стали показывать жесты поднося руки ко рту и делая жевательные движения.
Тентрей спохватился. Конечно, после того, сколько всего такого экзотического они принесли и продали за бесценок (как ему казалось), разве не было бы вежливым их накормить? Какие они всё таки простодушные и щедрые люди, эти чужестранцы! 
Тентрей жестом с поклоном указал, куда надо идти, приглашая в свой дом. При этом сурово глянул на своих женщин, и махнул рукой, что бы они бежали вперед, сделали дома всё как надо.
      Стены в доме были выбелены известью, но при этом все равно были закопчёнными, так как очаг был открытым, и дым удалялся в проём в потолке. Дверь не закрывалась, что бы поступал свежий воздух, и тяга успевала удалять дым. Комнат было три. Очаг был в самой большой, сразу при входе. По краям комнаты было несколько лож, ненамного выдающихся на полом, с наброшенными на них овчинными шкурами. Стола в доме не предусмотрено было, ни где. Есть было принято прямо с глинобитного пола. Куда прям и ставилась посуда.
Гости были уже несколько уставшими, и быстро расселись на предложенные им местах. Так же примостив с собой принесенные зачем то, какие то металлические костыли из черного железа. Эти предметы давно смущали Тентрея, но он не знал, как спросить о них. По этому надеялся, что в ходе общения дойдет дело и до выяснения назначения этих штуковин.
Молодая женщина принесла кратер (кратер - древний сосуд для смешивания вина с водой), и помогла хозяину дома разлить тёмный напиток в несколько киликов. Себе же он попросил налить в обновку – приобретённый у путников, килик.
       - Я очень рад таким приветливым гостям, добрым людям! В мой дом не часто приходят чужестранцы, тем более с такими благими намерениями. И за вашу доброту и щедрость, народ Синда отплатит тем же! – произнес Тентрей. Но прозвучало это не как тост, а словно рассуждение. Этакая мысль по ходу жизни, но высказанная конкретным адресатам.
Один из них что-то жизнеутверждающе сказал, гости зачем то подняли свои килики, слегка дружно взмахнули ими в воздух и синхронно отпили вина. Тэнтрэй сразу заметил, что у чужеземцев отточен какой то заморский ритуал потребления вина. Но это ему понравилось. Сразу видно, что народ этот дружен, спаян своих движениях и мыслях.
        Тем временем та же девушка принесла очень широкое, плоский деревянный поднос. На нем возлежало нечто тортообразное по форме. Но полностью желтое, источающее пар и заполняющее пространство комнаты ароматом чего то до боли знакомого. Внешне это было похоже на мамалыгу. Но ей это блюдо не могло быть, так как кукуруза в этих местах появится еще очень не скоро. Ни кто пока не притрагивался этому «нечто». Оно должно было хоть немножечко остыть. Да и приборов еще не  принесли.
        Чуть погодя девушка внесла большой котел, держа горячие рукояти через маленькие шкурки, надетые на руки. В котле был крутой бульон, с большими кусками мяса на костях. Чьё это было мясо, пока было не понятно. В бульоне так же присутствовали какие то пряные растения, которые выдавал аромат.
Гости томились ожиданием, пока еда остынет до приемлемой температуры.
Старик встал и представился:
      - Тентрей. – прижав руку к сердцу, сказал он.
Гости слегка поклонились, повторяя жест, проговаривая имя вождя вслух, как бы запоминая.
Старик указал на самого крупного мужчину, предлагая тоже произнести своё имя.
     - Валерий. – выполнил он просьбу.
Остальных упрашивать тоже не пришлось.
     - Степаныч.
     - Андрей.
     - Игорь.
     - Спартак.
     - Спарток… - задумчиво повторил старик.
     - Да нет же – Спартак! – поправил Юрий.
     - Танетше – Спарток… - постарался слово в слово повторить Тентрей.
     - Юра, успокойся. – полушепотом проговорил Степаныч. – Ну, будешь Спартоком. Тебя же не побьют за это? Ну, человек не выговаривает букву в слове. Смирись.
      Хозяин опять проговорил что-то приветливое, и ребята снова подняли килики, допив остатки вина.
После этого, Тентрей отломил руками край желтого «пирога», предлагая так же поступать и гостям. После откусил от куска.
И это оказалась круто сваренная каша из просо. Тентрей хлопнул в ладоши, что-то крикнув на улицу, откуда всякий раз появлялась девушка. И она тотчас появилась, принеся небольшие горшочки, в которые разлила киафом (киаф – черпак для разливания вина или жидких блюд) бульон всем гостям. Теперь хозяин дома показал, что кашу следует запивать бульоном. И тот был весьма наварист и очень ароматен. Вино возбудило в, и без того оголодавших путниках неутолимый аппетит. И по этому хозяину было приятно видеть, с каким наслаждением кушают гости.
       Далее, Тентрей стал вылавливать из котла мясо, насаживая его на нож, и всем распределил по довольно внушительному куску. И затем, стал поедать свой, орудуя ножом, отрезая по немного. Больше ножей подано не было. Видать, у каждого мужчины (и не только мужчины) всегда имелся с собой нож.
Правда ребят это не застигло врасплох. У них тоже имелись ножи. И каждый поисковик в экспедиции тоже всегда имел нож. А то и не один! Ими они и воспользовались.
       Мясо, оказалось не свининой. Больше было похоже то ли на говядину, то ли оленину. Довольно постное. Видать жир, который может и был в мясе, но от долгой варки стопился в бульон.
Овощей и фруктов предложено не было, так как на дворе стояла весна, и ни чего с прошлого урожая уже не сохранилось. Впрочем, и хорошо, что так. Гюйсовцы наелись от пуза. Может только еще немного винишка, что бы сдобрить съеденное, да было неудобно просить.
        Гости не стали засиживаться, да бы не стеснять хозяина и не злоупотреблять гостеприимством. Но выйдя из дома, обратились к вождю, показывая, что им бы в дорогу еще еды. И стали доставать вырученные сегодня деньги, мол, не бесплатно.
Но старик только прыснул руками, ограждаясь от денег, мол, ни чего не надо. Он сказал дочери и пожилой супруге, что бы они в селении собрали путникам в дорогу.
         И, со дворов стали сносить у кого что было. Может не по многу, но все и от души. Овечий сыр, вяленное мясо, соленая рыба (сазан и куски осетра), несколько кусков сырого мяса (баранина и говядина), и даже не понятно как сохранившиеся три клубня свеклы. Видать, эллины уже успели ее здесь возделать, привезя с родины семена. Ну и местные племена переняли этот вкусный овощ.
        Уже не было места в рюкзаках, а жители всё несли и несли. Гюйсовцы показывали, что уже не надо, что они не унесут. Но продолжали прибывать кувшины и амфоры с ячменем, с пшеничной мукой, и свертки с прочей снедью.
Ребята поняли, что так можно стоять до бесконечности и двинули в путь, маша руками на прощание. Сельчане не понимали этого жеста, но по светящимся лицам уходящих ощущалось, что они так желали добра, и синды этого поселения тоже стали махать им вслед…
       - Эхххх! А забыл спросить, зачем им эти черные костыли! - вдруг расстроился Тентрей, потрясая своей Энгельсовской бородой.

ГЛАВА 3
Дойти до места, где когда то была Анапа можно было дня за два. Ведь придётся огибать заливы на месте Витязовского лимана и Анапских плавней. При этом неизвестно как пользоваться дорогами, учитывая, что не известно их направление. По этому, пришлось примерно вычислять оное. Хотя в этом месте еще слабо развиты и выбора особо и не было. Вот пролегала дорога-тропа вдоль побережья залива, и сворачивать не было необходимости. Пока… не было необходимости.
       Шли… Как бы это описать… Не торопливо. И так нагружены оказались не слабо. Хорошо, ещё, догадались не брать с собой металлоискатели. В этом мире они могут поработать только день. Потом сядут аккумуляторы, и детекторы превратятся в совершенно бесполезные палки. Правда лопаты всё-таки приторочили к рюкзакам. Этот инструмент и в хозяйстве пригодится, а если что, то и выгодно продать можно.
Почему гюйсовцы взяли курс на Анапу, они и сами не могли объяснить. Маршрут был выбран даже без голосования. Безоговорочно. А куда в данном случае следовало идти?  Всё ещё находясь в состоянии прострации от случившегося, все горячо желали оказаться в месте, которое было для всех родным и знакомым. Конечно, они понимали, что встретят там что-то совершенно иное, чем их родной город. Но, так или иначе, это может быть отправной точкой для понимания и осознания себя. А может, даже тщательно скрываемой, от себя же, хоть какую то надежду.  На то, что по возвращению всё встанет на свои места, и наваждение исчезнет. И при этом с каждой минутой ощущая течение времени и последовательность событий, все, так или иначе приближались к пониманию горькой действительности.
Трудней остальных было Командиру. У него и рюкзак оказался самым объёмным, и заболевание не позволяло идти более быстрым темпом. И даже не смотря на то, что вырученную у синдов провизию в основном разобрали по своим рюкзакам ребята, командир всё равно шёл последним. Да и привалы организовывались чаще по причине необходимости Командира.
- Как чувствуешь себя? – спросил подсевший на привале Спартак.
Командир покачал ладонью, типа фифти/фифти. Не очень, но терпимо. Хотя одышка красноречиво говорила сама за себя.
        - Норм. Могло быть и хуже. – Командир натянуто улыбнулся. Он не любил особо распространяться о каких то его внутренних трудностях. Он думал, что действенно помочь ему ни кто не сможет, так зачем попусту трепать людям нервы?
        - Вот! Дождался?! Затянул … это… с операцией! – немножко поучал Спартак.
Вообще то он никогда не лез со своим мнением в дела других людей. Но давняя совместная служба зародила и упрочила их дружбу. Спартак действительно чистосердечно переживал за старшего товарища. Эмоций он своих никогда не показывал. Но в глубине души его часто клокотал вулкан, который он обуздал. Командир понимал это и за это сильнее ценил их дружбу. Тем более, в этом они были похожи. Воля Спартака была незыблема точно скалы Кавказа. А так же он был лаконичен в высказываниях. И если он говорил, то слова его были весомы. По этому Командир был внимателен к ним.
        - Ах, Юрка… - вздохнул Командир. – Если бы всё было так просто. Ты думаешь, что я не хотел операцию?
      Командир горько улыбнулся, задумчиво глядя в даль.
      - Медики не знают с какого края подступиться.  Там же пока одно лечат, другой край уже калечится. У меня сердце большое. И не знают они, что с ним делать. Ты же не думаешь, что его можно просто рубанком обтесать?
      Спартак тяжко вздохнул. То, что у командира были проблемы с сердцем, не было новостью. Но что бы так!..
       - А что будем делать, когда кончаться лекарства?
       Командиру запало в душу слово «будем». Не «будешь», а «будем». Ребята сопереживали. Проживали вместе жизнь. Хоть и такую. Особенно, такую.
На первом же перекрёстке нашим путникам повезло. Там путь, которым они шли, сливался с более хоженой-езженной дорогой, и как раз в это время проезжал обоз из четырех повозок, запряженных медлительными, но мощными волами. У каждой телеги с парой волов, шло по одному погонщику. Молодые. Одеты по простому, но по местным меркам, добротно. Уверенные в себе. И в тех же островерхих шапках, типа, тадж. И неизменно, с мечами-акинаками на поясе, в кожаных ножнах.
Они даже особенно и не насторожились, когда издалека заприметили пятерых путников, навьюченных какими то мешками и без оружия, как им тогда казалось.
Они вообще, по началу, приняли этих пилигримов за рабов, переносящих какой то скарб, по приказу владельца. Но приблизившись, синдам стало ясно, что это были очевидно не рабы. Добротная, хоть и странная одежда. Манера держаться открытая. Прямо смотрят в глаза. В общем, держались наоборот, очень уверенно и даже повелительно.
Иностранцы. Языка синдов не понимали, но жестами изъяснялись вполне разумно.
По этому получилось договориться, что одна из повозок возьмет для транспорта мешки, которые несли путники. Всё равно караванчик возвращался с рынка уже пустым. И погонщик так смог заработать еще одну звонкую монету.
Слыша язык синдов и улавливая иногда знакомые корни некоторых слов, у Командира возникла идея. В голове складывался очередной пазл об истории этого загадочного народа. Эти традиционные островерхие шапки, эта одежда с кожаными штанами, жилетки. Это так похоже на редкие изображения киммерийцев. Как их изображали греки, в виде лучников на конях. И сам керченский пролив именовался, Боспор киммерийский. Да и древние оборонительные валы назывались, киммерийскими. А так же два почти одноимённых города Киммерик, в Крыму и Киммерий на Таманском полуострове.
Ушли же киммерийцы с обжитых мест в седьмом веке до нашей эры. И примерно в это же время появились первые упоминания о синдах.
Так не явились ли киммерийцы носителями зародившегося в причерноморье арийского языка? А затем, растворившись в народах Тамани даровав им свой язык и части культуры? И затем с этим же языком развеянными в пыль истории…
Ах, как горячо жаль, что ни киммерийцы ни синды, не имели собственной письменности, подумал Командир. Это бы расставило всё на свои места и прекратились бы споры историков. Ведь синды получили письменность от греков, одновременно с их же культурой, утратив память о своем происхождении. И вот теперь Валерий мог видеть, слышать ощущать эту историю. Но увы, сеять это знание здесь и сейчас было бесполезно.
Дорога вела почти строго на восток. Волы шли медленно, по этому путники вполне комфортно на ними успевали, идя налегке, неся только оружие.
Когда залив был уже обойден, далее стали попадаться возделываемые поля. Что там выращивалось, было еще не понятно, так как весна была ранней, и всходов на пашне было не видно. Кое где, вдали, даже виднелись пахари с теми же волами.
Ближе к поселению стали видны отдельные усадьбы, окруженные фруктовыми садами. Они были в цвету, и некоторые деревья были знакомы пилигримам, а некоторых они не видели в своем времени в этих краях. Наверно климат был ощутимо иным.
        Встретилась и плантация винограда. Только она была не похожа на те плантации, как им было привычно видеть. Это не клети со столбами и шпалерами. А растущие фруктовые деревья, по которым довольно свободно были пущены расти лозы винограда.
       За этими наблюдениями обоз подошел в поселению. Примерно на месте где когда то будет поселок Цыбанобалка. Путники забрали свой скарб, жестами поблагодарили любезных попутчиков и, взяв чуть левее, потихоньку направились дальше.
Вечер застал поисковиков на «Чертовом перевале», который иногда называли «Тёщин перевал». Примерно в этом месте дорога из Чембурки в станицу Гостагаевскую будет пересекать хребет от горы Султанки. Место очень зловещее, так как на этом перевале часто происходили автомобильные аварии при загадочных обстоятельствах. Исследователи сошлись во мнении, что здесь находилась патогенная аномальная зона. Правда, сейчас в этом месте не было ни какой дороги. Перевал был покрыт редким лесом. Почему то в основном состоящим из сушняка.
       Здесь и был разведен костер для приготовления ужина.
В первую очередь надо было расходовать свежее мясо. По этому в котел залили воду и уложили порезанные куски. Положили много. С запасом. Что бы хватило и на завтрак.
Ужин оказался непривычным. С собой соли практически не было. А синды тоже не догадались дать им в дорогу. А может не дали, так как соль в это время была особой ценностью. Но так или иначе, ужин с вареным несоленым мясом был небанальным. Как и бульон. Как и пшеничные лепешки. Однако выручало то, что вяленная рыба и мясо были сами по себе достаточно просолены, и их совместное употребление делало пищу более сносной.
Пока ужин готовился, солнце вовсе седо за горизонт. Покушав, затушили костер, что бы в темноте он не привлекал внимания к биваку. В ночи может оказаться не только друг. Да и вообще, может оказаться не только человек.
Для пущей безопасности, заняли позицию на самой вершине перевала. Что бы подобраться недругу было бы сложнее. Тем более, что сами склоны были лишены растительности.
        Ночь была свежей. Даже, прохладной, учитывая, что путешественники попали сюда в основном одетыми не по сезону. Чуть спасали бушлаты.  Да и, как нельзя кстати оказалась трехместная палатка, кариматы и два спальных мешка, которые всегда возил с собой Командир. Наконец то настал звёздный час этого, как иногда казалось, бесполезного багажа. И туристический плед пригодился весьма.
       Установили очередность отдыха. Каждый на полтора часа оставался на дежурстве. На всякий случай. А то ведь и животные могут почувствовать запах пищи и наведаться. А места внутри палатки для рюкзаков, уже не было. А горький опыт ночного контакта с алчными енотами, в прошлой жизни  уже был. И не раз. Хотя в этом времени, еноты здесь еще не обитали, но опасаться было еще кого. Как минимум, лис и шакалов.
Первым на дежурство заступил Спартак. Андрей отдал ему бушлат, что бы легче было переносить ночной холод, а сам воспользовался одним из спальников Командира. А это очень выгодный обмен, хотя и только на смену.
Часовой нарвал сухой прошлогодней травы. Уложил в небольшой стожек. Так будет и помягче, да и потеплей сидеть. К нему рядом примостился Командир, которому пока не спалось. Примерно засекли на смартфонах время смены. Но очень приблизительно, так как время на гаджетах больше не корректировалось за отсутствием интернета. А из-за непонятного переноса во времени, часы теперь показывали отличное от реального, с погрешностью три-четыре часа в большую сторону. Хотя, и такое удобство как часы скоро канет в небытие. Иссякнет заряд батареи.
         Уселись. Притихли, вслушиваясь в ночные звуки. Где-то над головами в ветвях сухого дерева ухала сова. На востоке вставала почти полная, яркая Луна, заливая долину у подножия хребта серебряным светом.
На противоположной стороне долины, где бил из земли родник (и до сих пор бьёт), видно поселение людей. Вечером оно было незаметным. Но в наступлением темноты, жители развели костер, в отблесках которого стали видны строения, и привыкшие к темноте глаза теперь различали их. До них было километра полтора.
        - Как ты себя ощущаешь? - спросил Спартак
        Командир всунул меж губ травинку, пытаясь обработать зубы после ужина.
        - Пока ни чего. Более-менее, нормально. Пока есть лекарства.
        - Нет. Я не про это… - Спартак пытался правильно подобрать слова. Нужные и не причиняющие боль. – Я про то, что будет потом. Когда лекарств не станет. Как ты к этому относишься?
        Командир вознёс взор к луне. Ему бы и самому всё для себя правильно сформулировать. Но времени прошло слишком мало, что бы до конца осознать, как он это может принять. Но вопрос друга больше не дал оттягивать осмысление того, что начинало подкипать в душе.
        - Ты знаешь, Юр, ни паники, не метаний в душе, нет.
Это очень сложное чувство. И оно постоянно меняется. Меняются ожидания по мере того, как меняется теперь наша действительность. А главное, меняется мое осознание.
Жизнь, она как поезд. Ты едешь в вагоне, и кажется, что ехать можно бесконечно. В купе родные, друзья. За окном видишь красивые пейзажи, города и страны. Леса, горы и водопады. И всё тебя устраивает. И ты наслаждаешься этим путешествием. Ты переживаешь попутно радость и счастье.
Иногда и проблемы какие ни будь. Но поезд из-за их не останавливается. И ты в действительности не становишься несчастным из-за этих маленьких бед. Ведь пока ты с ними борешься, ты продолжаешь свое путешествие.
       И вот вдруг, тебе объявили твою станцию назначения. Ты еще не знаешь, через сколько минут поезд для тебя остановится на станции «Фсё…». Но ты знаешь, что уже совсем недалеко. И ведь ты всю жизнь знал, что она будет где-то, эта конечная станция. Только не воспринимал всерьёз. Не хотел задумываться по настоящему. Мы вообще о смерти стараемся не думать, пока она уже почти постучала в двери. И начинаем бояться. Начинаем судорожно метаться, как будто мы в состоянии  повлиять на сложившееся положение дел. Ты горячо не желаешь высаживаться здесь и сейчас, ведь все остальные поедут без тебя. И путешествие продолжится, но без тебя. А ты просто канешь в пустоту.
       Так вот! По причине нашего перемещения сюда, мне просто не логично переживать по поводу своей... Конечной станции. Что меня теперь может держать? Всё, что мне нравилось, кто меня любил, а может даже ненавидел, все остались там. Там, куда я больше никогда не попаду. Они для меня, а я для них просто перестали существовать. Разве, что, в моей памяти. В моем сердце. В моём больном сердце.
        - Но подожди! – пытался апеллировать Спартак – Ведь время еще не истекло! Будут и друзья. И врагов наживем. Много ли для этого надо?
       Командир заулыбался. Ему было понятно, что Спартак пытается смягчить пилюлю. Хотя, он и сам был в полном смятении. Как и все попавшие сюда.
       - Но знаешь, что меня устраивает в этом больше всего? – продолжил изливать свои думы Командир – То что мы попали не куда то к чёрту на кулички, а сюда, в Анапу. В место где я родился и вырос. И по этому я не потерял окончательно душевную силу. Одно из самых ранних воспоминаний детства у меня связано с морем. С Анапой. Я помню себя в два годика. Многие говорят, что люди не помнят себя в таком возрасте. Но я помню.
К нам из Подмосковья приехали бабушка с дедушкой. Я помню, как мы пришли на пляж. Как я забежал в море, теплое и чистое как слеза. А я барахтался в воде, по колено. Ложился и изображал, что я плыву. И кричал на весь пляж: «Деда – атану!!!» (утону!). И заливался смехом. И был счастлив. Хлебал солёную воду. Я был един с морем, с пляжем, с солнцем. И я не подозревал, что существуют в мире проблемы, беды. Не знал, что такое, смерть. Это была исходная точка счастья. Абсолютного и всеобъемлющего.
И всё, что меня наполняло жизнью, это и была Анапа. И родители, как большая часть Родины. И это единственная точка во вселенной, где бы я сейчас хотел быть. Пусть даже так и теперь.
        Командир закурил сигарету. Глубоко затянулся.
        - Но ведь для чего то мы оказались здесь. Я чувствую. Я знаю. Таких случайностей не может быть.
       - Знать бы еще, зачем. – включился в эту нитку рассуждений Спартак. – Не ясно только, как это работает. Ведь мы своими действиями можем вызвать «эффект бабочки». Разрушить будущее. А значит, не родиться, и не попасть сюда. Будет временной парадокс.
       - Однако, мы здесь, и ни какого парадокса не случилось. Это уже очевидно.

ГЛАВА 4
Зима выдалась относительно спокойной. Однако, весна отыгрывается на волчьей стае. Хоть и сухая, но ветряная и прохладная. Дичи было вдоволь, и почти каждая охота позволяла вожаку накормить стаю. Особенно довольствовался молодняк, который привели молодые волчицы. Этой весной пришли в изобилии и кабаны, и косули. Даже оленины стало вдоволь. По этому не приходилось ловить у нор барсуков. Не говоря уже о позапрошлом годе, когда довелось резать домашний скот людей, от чего погибло много молодых волков. Когда люди отстреливали серых, при попытках проникнуть в загоны. И собаки, эти предатели – недоволки, поднимали шум. А то и вовсе нападали на потерявших бдительность и ушедших на одиночную охоту. Да и стрелы от людей были метки и смертоносны. И клинки, поопасней клыков.
Стая старалась как можно реже пересекаться с двуногими. Встреча с ними, как правило, не сулило для волков ни чего хорошего. Этот опыт передавался из поколения в поколение, и был на уровне инстинкта. Неосмотрительные и опрометчивые уже сложили свои головы, не оставив потомство. И в крови волков теперь были осторожные и сообразительные особи. Благо дело, острое обоняние и слух позволяли заблаговременно обнаруживать недоброго соседа и вовремя ретироваться, по добру, по здорову.
        Но вот, два дня назад, с северной степной стороны в лес вошли люди. Люди, которых ранее волки здесь не встречали. Другие люди. Пахнущие смертью.
Они ехали на лошадях, к сёдлам которых были привязаны скальпы мёртвых. А иногда, даже целые головы убитых. И волки издалека ощущали этот смрад. Их пугал один только дух пришельцев. Дух разложения плоти, человеческого и лошадиного пота, запах затхлой крови.
       Стая заметалась вокруг логов. По началу волки ощетинившись встали на защиту щенят. Но орда людей хладнокровно уничтожила всех, кто повстречался у них по пути, даже не спешиваясь. Просто натыкая волков на копья. Расстреливая их из луков. При этом не очень то заботясь о зачистке логова от щенков, которые и так погибнут теперь без родителей от голода. А может быть, они и вовсе не стремились уничтожать стаю. Просто по стечению обстоятельств они оказались по пути, и подверглись экзекуции, просто так. По ходу жизни. По тому, что эти кочевники привыкли сеять смерть, по природе своей. Для них было убивать, привычно как дышать. Как они и были в жизни: тёмные, большие, неопрятные и грубые. Исчадие ада в доспехах.
       Сорванные со своего обжитого места остатки стаи, устремилась на юг. Но уже два дня бегства дали понять, что эти страшные люди оставались где-то позади, хотя и продолжали преследовать. Не быстро, но неотвратимо.
Стая постепенно таяла, так как один за другим волки, кто отставал, кто сворачивал в лощины, которые утекали в разные стороны, и там они терялись.
        Когда вожак вышел из леса на окончании хребта, где вдали виднелось море, а у склона было спящее поселение, он обнаружил, что остался совсем один. Ветер переменился. Теперь он не чуял запах преследователей. Но он понимал, что опасность продолжает гнаться за ним. Хоть и далеко отстав, но продолжает.
        Ночь была тиха. Вожак не став приближаться к селению, подальше обошел его, так, что бы не учуяли собаки у овчарни. Потом спустился в долину, ложе которой было заполнено прошлогодним сухостоем и уже свежими ростками высокой травы.
Поднимаясь на противоположный склон, о вновь учуял человека. Но это был совсем другой запах. Не тот, который он помнил. И не тот, что преследовал его в лесу. Такого он не встречал никогда. К запаху самого человека примешивался какой-то совершенно не свойственный ни кому. Сладковато-пьянящий и при этом резкий и неестественный. По этому он пугал волка не меньше чем оставшийся позади. И не удивительно. Запах бензина, парфюма и много чего еще, был чужд этому миру.
       Протиснувшись сквозь молодую поросль камыша, он увидел под деревом необычный пузырь на земле. А рядом, сидел человек.
 Очередь дежурить Степанычу выпала за полночь. Он был закоренелым охотником, и ночные бдения переносил легко. Ему вообще легко переносился короткий сон. Правда, от этого часто на выездах страдал весь остальной отряд, так как Степаныч не терпел одиночество. И по этому, его ранее пробуждение сопровождалось жизнеутверждающими песнями, а ля «По долинам и по взгорьям…» и тому подобное.
В этот же раз, он не стал нарушать покой. Было еще слишком рано. Ну и ко всему, лишний шум он теперь не приветствовал. Он внимательно наблюдал за подступами к лагерю, будучи просвещенным Командиром, что в эти стародавние времена здесь водятся львы и переднеазиатские леопарды. С одной стороны он не доверял этой теории. А с другой – откуда тогда на ранних монетах местной чеканки присутствовали изображения льва, если львов здесь ни кто не видел? При чем, не просто, не схематично, а вполне со всеми физиологическими подробностями, изображалось. Значит, «не всё так просто, в датском королевстве». И прозевать подкрадывающегося льва (на пару с леопардом), ох как не хотелось. И его автомат был наготове.
       Легкий ночной бриз слегка шелестел травой. Ночные звуки простирались далеко. Было различимо то тявкание лисицы. То повизгивание молодняка шакалов, которые учуяли присутствие людей. Они подошли поближе. Но недостаточно, что бы удовлетворить своё любопытство. А ближе, они боялись. И находясь на этой грани, от отчаяния поскуливали.
       Степаныч всматривался в залитый лунным серебром склон, и хорошо слыша любопытных щенков, не мог разглядеть их. Лишь иногда вдруг в поросли блеснут в просветах их зрачки, отраженным светом небесного светила, и вновь скроются.
       В одно мгновение все звуки природы внезапно стихли. Владиславу показалось, что он оглох. Будто выключили тумблер «Звук». Шорохи исчезли. Лишь легкое дуновение ветерка шелестело в траве. Сознание охотника насторожилось. Кто такой хищный и опасный заставил всех нырнуть во тьму, словно робкая лань? С какой стороны ждать атаки?
Однако, рывка не было. К палатке, метров на десять подошел огромный матёрый волк. Степаныч повидал на своем веку волков. Но этот был наверно крупнее всех, кого он встречал. И, одновременно, несвойственно спокойным. Он настороженно, и хладнокровно смотрел. Потом хищник, втянул воздух ноздрями, стараясь понять, чем же пахнет этот человек.
Степаныч осторожно прицелился в грудь хищнику. Но во взгляде волка он не видел ни капли агрессии. Скорее его переполняло измождение и огромная, пронизывающая всё его существо, тоска. Взгляды соперников встретились, и каждый понял, что они просто случайно столкнулись, не планируя причинять друг другу вреда.
       - Чего тебе, серый? – палец охотника подрагивал на наполовину нажатом спусковом крючке.
       Животное не стало долго испытывать судьбу. Волк приник носом к земле, словно дела ему нет до незнакомца, и будто отвесив поклон, свернул в сторону и растаял как привидение.
Ранним утром, за завтраком, Степаныч рассказал о нежданном ночном госте. Лагерь проснулся спозаранку. Не выспались, но утренняя зорька была на столько пронзительно прохладной, что к костру потянулись даже полусонные, гонимые ознобом поисковики. На палатку, дерево и окружающую траву легла роса. И на уложенной для сидения трава промокла, словно от дождя.
       В то время, как в казанке кипятилась вода, все перетряски свои рюкзаки в поисках чая или кофе, которые могли ещё где то заваляться.
Валерий первым делом достал пакет со своими лекарствами. Начислил положенную суточную дозу, и закинув в рот таблетки, запив прямо из фляги.
        Завтракали плотно. Не известно где и когда можно будет сделать длительный привал. По этому в ход пошли не только остатки вчера сваренного мяса, но еще по доброму куску осетрины.
        Обратили внимание на то, что быстрее всего расходуется вода. Значит надо было набирать ее при всякой подвернувшейся возможности. Далее по пути планировалось пересечение речки Куматырь. Но доподлинно не было известно, на сколько в ней питьевая вода. По этому решено было сделать незначительный крюк в сторону родника, у которого стояло поселение.
       По окончанию завтрака командир занялся сворачиванием палатки. Остальные же перебирали вещи, что бы компактней их уложить, а за одно и сжигали мусор в костре. В отряде была привычка, оставлять за собой порядок. Так и сейчас, в огонь пошли обрывки промасленной газеты, какие то уже неряшливые пакеты, потерявший свою целостность пластиковый стакан, который был раздавлен вещами в рюкзаке и вовремя не обнаруженный при торговле с синдами.
       Наконец, палатка была уложена. В рюкзак последовали спальники и прочие походные атрибуты. И прежде чем приторочить сверху кариматы, Командир повернулся за лекарствами. На месте импровизированного стола, расстеленной клеёнки ни чего не было. Он пошарил глазами вокруг. Нигде свертка из пакета не было. И только пламя костра пожирало всё, что было брошено в его пламенную пасть.
Сердце Командира ёкнуло и провалилось куда то вглубь. Даже казалось, что оно остановилось. Кто-то из ребят по ошибке сжег этот сверток, который пока ещё позволял ему полноценно жить. Командир хотел было бросится и разворошить кострище, но сразу же понял, что время давно упущено. Стало ясно, что за едкий дым так раздражал обоняние, пока он собирал палатку.
Конечно, Командир знал, что злого умысла в случившемся не было. Это простая оплошность. Теперь, даже не важно, чья. Это ни сколько не меняет итога.
Командир просто стоял во весь рост перед костром, понимая, что языки пламени слизали последние нити, связующие его с жизнью. Ком подкатывал к горлу. Такое бывало в его жизни. Жизнь была не простой. Доводилось уже испытывать болезненные потери. Но он удерживал в себе слезы. Хватало сил. Но не в этот раз. В глазах предательски блеснуло отражение языков пламени.
      - Старым стал…  Сентиментальным… - подумал про себя Командир.
      - Командир, чего случилось? – спросил Фауст, переводя дыхание после активных сборов.
     - Нет. Ни чего – меланхолично, и стараясь как можно спокойней, ответил тот – Просто греюсь. Дым в глаза попал…
       Командир не желал посвящать остальных в эту трагическую новость. Не хотел портить настроение, которое и так было запредельно расстроенным. Не хотел он, и бросать камень раздора среди товарищей. Не намерен был разжигать поиски виновного. Он посчитал, что в судьбе не может быть виновных.
Он просто подумал, что проживет остаток отмеренный ему так, что бы не было стыдно за себя у самого смертного одра. С этой мыслью взвалил рюкзак на спину, самый большой, но не самый тяжелый в группе, и направился вниз, в долину. Долину, которую почему то спустя много веков будут называть «Долиной царей».

ГЛАВА 5
У подножия хребта наши путешественники оказались на краю пахотного поля. Аккурат по направлению пути, теперь справа была граница дикого разнотравия, а влево простиралось обработанное поле. Вспаханное, но совсем не глубоко. Как видно, плуг местной культуры был еще не совершенен, и вспашка с использованием волов была не глубокой. Но для сева это как видно вполне хватало. Что было засеяно в этом поле, было не ясно. Если вообще, уже было засеяно.
Поисковики так и пошли по границе поля, которая должна была вывести их к поселению с родником.
        Преодолев половину пути, вдруг стал доноситься шум. Какофония криков, визг, ржание коней, и лязг металла. До поселения оставалось еще метров восемьсот, и среди строений еле различались метания человеческих фигурок.
Чуть позже стали различимы языки пламени, растущие прямо из нескольких зданий. В основном пылали крыши из тростника. Судя по всему, в селении возник пожар. Мужчины прибавили ходу, что бы успеть помочь в беде сельчанам. Если это окажется в их силах. Тем более, что теперь приходилось идти вверх по склону, и если сильно спешить, то энергия для помощи окажется на исходе. По этому группа поторапливалась не слишком спеша, так как дыхание быстро сбивалось.
       Судя по всему, синды спасали свой скот, так как из загонов он беспорядочно ринулся вниз по склону, спасаясь от пожарища. Все вперемежку, волы, козы, овцы и кони. И несколько всадников сбивали их в стадо, направляя в одну сторону. Но почему то не на открытое пространство, а загоняли их в сторону в сторону леса.
Так же было совершенно не понятно, почему мужчины  не тушили пожар, а скакали на лошадях вокруг полыхающих домов, при этом дико вопя и улюлюкая.
Какое то нехарактерное поведение на пожаре, совершенно не ведущее к спасению селения.
        Примерно с трёхсот метров было уже ясно, что всадники синдами не были. Одежда была другой, множество вооружения. Да и манера держаться мягко говоря, иная.
Гюйсовцы остановились, не в силах уяснить, что за картина разворачивается прямо перед ними.

Дитилас был раздражен усталостью. Второй день после переправы через Гипанис (Гипанис – греческое название реки Кубань), передовой отряд скифов продирался через лес. По началу, проходы между большими деревьями были широкими. Но чем дальше на юг они продвигались, тем гуще и непролазней становились заросли. Тропы были узкими и извилистыми. При встрече с противником, ни в конном строю не принять бой, ни пустить стрелу. Даже копьё становилось бесполезным, так как наконечник путался в лианах или зарослях ежевики. А кустарник был колючим, густым и цепким как кошачьи лапы.
Дандарии (Дандарии – одно из племён меотов, проживавших рядом с Синдикой, но по правому берегу Кубани) обещали, что как только закончится лес, перед скифами раскинутся просторы. Широкие долины, где живут синды, с их тучными стадами и плодородными лугами и полями. Что они торгуют с эллинами, и в селениях всегда можно поживиться серебром и товаром из-за моря.
Кочевые племена скифов не держали рабов. В их жизни при кочевье, они были бесполезны. Но иногда они захватывали иноплеменников, если была возможность продать их потом оседлым племенам, или в греческие города. Так же забирали с собой женщин-рабынь, обращая в наложниц своей знати.
         Этой зимой неожиданная вьюга погубила почти всё поголовье скота, которое забрело на мочары в степях у Меотиды. Скифы хотели восполнить утраченное, отобрав их у своих соседей, Меотов. Но у Тарпетов, Досхов и Дандариев оказалось слишком мало животных для восполнения. У Псесов и Фатеев (Тарпеты, Досхи, Псесы, Фатеи – меотские племена), вообще не оказалось пастбищного скота, и народ их занимался охотой и собирательством, за редким исключением, на которые скифы и внимания не обращали.
Однако, когда дело коснулось грабежа Дандариев, те охотно рассказали, где можно было бы поживиться более выгодно. В землях Синдики. Хотя бы это и царство со столицей в Лабрисе, но можно безопасно пройти не очень большим отрядом незамеченными через леса, и оказаться в долинах у Синда. И, взяв там в селениях по пути скот, товар и денег, и быстро уйти. Так как гарнизон Синда силён а стены неприступны для такого незначительного набега. Да уже и не зачем. Унести что будут способный везти лошади. Да погонный скот. А большего скифам пока и не надо бы. Войной эта вылазка не станет, даже если войско синдов и ринется за местью.  Его остановит течение Гипаниса. А если и найдёт где переправу сделать,  будет рассеяно по степи Меотиды, и поглощено ею. Ведь меоты не менее свирепы скифов, хотя и не столь мужественны.
- Что, друг, Теокр, обманули нас Дандарии? Заманили в страну лесов, которые вяжут нас по рукам и ногам. – кручинился Дитилас. – Если так и продолжится, то мы повиснем на этих зарослях. Они будто змеи головы Горгоны обовью нас! Бока коней наших, не знавши боя, уже изодраны в кровь.
        - Да нет же, властитель!  - говорил его спутник, уворачиваясь от упругой ветки кизила. – Ведь дандарии с нами, проводниками. Не послали бы они своих воительниц на верную смерть.
Да и говорили они, что леса здесь трудные. А тропы узкие. Сами то они с конницей не ходят сюда. Или есть у них пути секретные.
       - Пути секретные?!! – раскатисто засмеялся Дитилас. – Есть у них пути! Ниже по течению. На переправе к острову Фанагорус, где они выгодно торгуют с Синдикой. Торгуют, по тому, что боятся силой взять. Боятся острых акинаков и стрел метких, киммериевых потомков.
По тому мы и идем подрезать жир и шерсть, с нагулянных отар и стад. Пусть делятся потомки тех, кого предки сколотов (сколоты - самоназвание скифов) изгнали из Тавриды. Аж, до самой Анатолии (Анатолия – малая Азия, территория современной Турции).
      - Так то, оно так. – сомнительно отвечал Теокр. – Только трудно стало иметь дело силой с синдами. Вступаются за них теперь эллины. Научили их науке воевать в осадах. Стены мощные возводить. И биться в схватках, точно гоплиты (гоплиты – тяжело вооруженная пехота со щитами, мечами и копьями, в шлемах, латах и поножах). Да и гиппотоксоты (гиппотоксоты – лёгкая конница лучников) они сильные. Это у них от киммерийцев.
     - Не хвали синдов чрез меры! – придирчиво изрек Дитилас.- Как говорит пословица:  каждому толстому коту полагается своя хозяйка!
Может и живем мы в степи, и домов у нас нет, кроме кибиток. Так есть же у нас воля и мужество брать то, что нам надо у тех, кто прячется за стенами, и прячущих серебро свое.
Одно расстраивает, что не можем мы пока прийти в Лабрису, в место восседания царей Синдики. Стоит преградой Гипанис. Вожди наши погрязли в торговле с синдами. А многие и вовсе сроднились с ними. А есть сколоты и в Афинах. Забыли совсем древних богов своих, и обычаи. Да и на коня боевого не садятся. Так живут, что нечего теперь приторочить к узде. Ни скальпа, ни головы врага поверженного к седлу!
       - Ты совершенно прав! Но и ты сам не всегда следуешь традициям. Не слушаешь предсказаний энарий. (энарии – племенные гадатели скифов) А они ведь нам предрекали неудачу в походе на Синдику.
      Дитилас было рассвирепел от этих слов. Но набравшись самообладания, понимая, что отчасти товарищ прав.
      - Я не вижу ни каких предзнаменований для поражения. Даже Вод (Вод – бог воды в культуре скифов) помогал нам в переправе.
А потом, как я мог отречься от своего слова? Я же дал клятву на Тагити (Тагити – богиня огня домашнего очага в культуре скифов), что добуду скот для своего племени. А, энарии… что они могут знать о доблести, эти женоподобные толстопузы?..
       Так за разговором расступились стены леса. И навстречу разведчик мчался во весь опор, с сообщением, что не далее как в четырёх стадиях оттуда стоит селение, не большое, но с загонами полными скота. Синдское селение, еще не встревоженное.
      Дитилас приказал выстроиться в две линии по фронту. В распоряжении для набега была только лёгкая конница лучников. Для рейда в Синдику им было достаточно двухсот всадников, как они посчитали. И еще полсотни резерва, как  погонщиков захваченного скота. Это было только первое селение, которое оказалось на пути ватаги (ватага – родо-племенной отряд скифов).
Топот копыт содрогнул землю. Конная лава (лава – конное построение которое может быть как сомкнутое в ряд, так и рассыпное) набирала ход, переходя с рыси на галоп. Дитилас подал боевой клич, и вся ватага подхватила его. Несущаяся конница издавала дикий свист, и гикание, раззадоривая саму себя в горячее сумасшествие. Ноздри коней широко выпускали в прохладный утренний воздух раструбы пара, и ржа и рыча, ощущая хлысты наездников на своих рёбрах, сросшись с ними в порыве атаки.
       Наскок получился удачным для скифской ватаги. Синдское селение было застигнуто врасплох. И хотя дозор увидел нападение за две стадии, времени что либо организованное противопоставить у них уже не было. 
       Сблизившись вплотную к стене селения, правый фланг лавы повернул вправо, огибая селение и весь боевой строй стал охватывать атакуемых в тулгаму (тулгама – прием охвата конницей огибая тыл, вращая строй коней вокруг строя противника и в движении атакуя). Стена была совсем не высокой, и лучники ватаги пускали стрелы по мечущимся среди домов жителям почти беспрепятственно.
Некоторые скифы стреляли стрелами с горящим трутом. Попадая в тростниковые крыши, воспламенили их. Укрывающиеся в домах люди, выбегали, и тут же были сражены стрелами. Что бы от начавшегося пожара не пострадал скот, резерв быстро вскрыл ограждение загонов, и подгоняя криками и плетями, выгонял его.
       Выпустив скот, строй скифов вновь сомкнулся в тулгаму, продолжая свой смертельных «хоровод», истребляя жителей без разбора. Ватага, охваченная пылом не щадила ни кого, понимая, что синдов в рабство им в синдских же портах, не продать.
Внутри селения несчастные жители метались в огненном котле, задыхаясь от густого дыма, который выделял тлеющий саман. И, кого не сразили стрелы, те падали задыхаясь.
Одна девушка, охваченная безумием от этой пляски смерти, вырываясь из полымя пламени, перескочила через ограждение и с воплем боли бежала прочь. Нагая и босая, обгоревшими волосами и струпьями кожи, свисающих с плеч. Она бежала и кричала, от ужаса и боли, охвативших её.
Её взгляд, и взмахи рук, совместно с близкими всполохами огня напугали коней, кольцо тулгамы на мгновение разорвалось, выпустив девушку.
Она бежала прочь, под склон, вдоль вспаханного поля, совершенно не понимая, куда. Лишь бы бежать. Лишь бы подальше от этого ада. Убежать и спрятаться. Вгрызться в землю, лишь бы не слышать этого ужасного топота коней, не слышать стенаний своих родных, поглощаемых жадным огнем.
- Теокр! – воскликнул Дитилас – Догони эту счастливицу! А то нашим воинам и вовсе не с кем будет позабавиться!
         Рыжебородый воин смерил взглядом расстояние до беглянки, и услужливо кивнул. Не спеша направил коня вслед её. Потом огрел кнутом круп коня и запустил его в галоп.
        Расстояние было совсем небольшим. Четверть стадии, не больше.
Скиф быстро настиг девушку, и поравнявшись, сильным взмахом ударил ее хлыстом по спине. Кожа на лопатках обагрилась, и девушка покатилась по земле кубарем. А рыжебородый проскакал дальше.
Теокр натянул узду на себя, и конь останавливаясь, вздыбился.
В этот момент скиф увидел группу людей. Они что-то несли на плечах. Обычно так носили груз невольники.
       - Дитилас!!! – громко крикнул он своему вождю. – Смотри – там еще рабы!!!
       Но раздался хлесткий выстрел.
       Теокр удивился этому звонкому звуку, будто прозвучал удар плети. Только громче. И одновременно был удар в грудь. Пуля пробила легкий доспех и прошила навылет грудную клетку. Лёгкие стремительно наполнились горячей кровью, и воин не мог больше ни чего сказать или даже выдохнуть. Бордовые пузыри засочились изо рта, стекая по бороде.
Он смотрел на группу незнакомцев, понимая, что поражение явилось с их стороны, но не мог постичь, как это случилось.
Силы быстро оставляли его. Наступило головокружение, и он, покачнувшись, без сил повалился с лошади.
- А теперь, отряд – к бою! – подал команду Командир, подумав про себя, что давненько не отдавал такие команды. Уж лет восемнадцать, как.
Он успел снять рюкзак и использовать его как подставку для стрельбы с колена. И как только увидел, что поисковики обнаружены, шмальнул из снайперки. Да там и расстояние то было, меньше двухсот метров. Единственно, он опасался, что винтовка не была пристреляна под его глаз. Но оказалось всё в порядке. Бывший владелец, пограничный снайпер, знал свое дело и отнёсся к пристрелке добросовестно. А Командир прицел не отсоединял и вообще относился к оружию бережно.
       - Рассредоточиться по фронту! Дистанция пять метров! От стрел прикрыться рюкзаками! Прицел – «постоянный». При приближении противника на 200 метров – короткими очередями, самостоятельно – ОГОНЬ! – спокойно скомандовал он, стараясь четкими распоряжениями вселять  хладнокровие и уверенность. – И, берегите патроны, братки.
      - Ээх! Пожалел девку. – пробурчал Степаныч, деловито прилаживая автомат.
Когда Дитилас увидел, что его правая рука, Теокр, упал с коня, в нём яростно вскипела кровь. Какие то безлошадные рабы посмели убить сколота?!!!
       - Десятка за мной!!! – он сам ринулся к вперед – Брать живьём! С сдеру с них кожу!!! Принесу в жертву Арею!!! (Арей – бог войны в культуре скифов)
Вождь хрипел и рычал от гнева. Последовавшая за ним десятка так же дико кричала, сверкая устремлёнными к цели остриями копий.
Приближающийся противник, как мишени были не сложными. Они бесхитростно приближались по прямой, даже не подозревая, что ведут себя неразумно.
        Командир почти сразу открыл стрельбу, так как прицельная дальность ему позволяла это сделать раньше других. По этому еще оговоренного рубежа он успел поразить двоих седоков. Ну а с двухсот метров уже подключились остальные.
         Последним рухнул вождь, судя по яркому золотому убранству доспехов и украшениям. Правда, оказалось, что трое из атакующих были не поражены, так как пули сразили их лошадей, которые пали. На встающих скифов отправили к праотцам вообще без труда.
        Командир в ходе боя уловил, что стреляли не все. Или по крайней мере стреляли не в противника, а в сторону противника. Он оглянулся на отряд. Андрей был бледен как полотно.
       - Так, ребят, соберитесь! – Он подбирал правильные слова.
       Стрелять в человека, это не простая задача. Инстинкты и моральные устои запрещают это делать. Внутренний тормоз отказывается лишать человека жизни. Хотя бы и врага. И даже когда встаёт вопрос жизни и смерти, боец ломает себя. Преодолевает себя. Сознание может попасть в ступор, а палец на спусковом крючке, одеревенеть. Люди с тонкой душевной конституции, в штыковом бою, испражняются, и их рвёт. Но война, такое явление которое не спрашивает о наших устоях, а ставит перед фактом – сможешь ли ты выжить. А так же, сможешь ли остаться человеком. По этому, боец перед первым боем, и боец после боя,  это два разных человека.
      - Успокойтесь. Знаю, что не просто. Но они на этом не уймутся, я так думаю. Перезаряжаемся! Приготовить гранаты!
        И они, конечно не унялись. В небо взмыла туча стрел. Защитой стали рюкзаки, которыми прикрывались от не очень точных выстрелов. Всё таки расстояние почти в 300 метров для лучника, проблема. А вот для снайперской винтовки, как оказалось, это проблемой не было. И Командир методично прореживал строй ватаги.
         Скифы пока не решались идти влобовую. Так уже погиб их вождь. Для меткой стрельбы расстояние было слишком большим. А противник при этом продолжал их ранить и убивать. И коней их. Скифы не постигали, как это происходит. Почему падали их воины и кони, хотя стрелы были разительны и невидимы.
Управление на себя взял зять Дитиласа. Он повел в атаку оставшуюся ватагу. Но конная лава уже не имела прежней силы, так же как и их крепости духа.
А снискавшие твердость руки и духа, поисковики, наоборот теперь «поливали» противника, дружно и точно. А с сорока метров метнули гранаты. Их разрывы буквально ошеломили строй скифов.
     Конная лава, и без того ущербная, стала захлёбываться.  А задние ряды и вовсе поворачивать вспять, видя как их лидеры кувыркались. Сраженные кони давили еще живых наездников в беспорядочном месиве.
Бой длился не долго. Но отряду казалось, что прошел час. В такие моменты время растягивается. За секунды происходит множество событий, которые боец успевает пережить про себя, обдумать и прочувствовать. По этому, множество ярких эмоций создают растяжение времени. И по окончании боя складывается впечатление, что бой длился долго. И чем более опытным становился солдат, из боя в бой, тем сильнее соответствовало действительности ощущение времени.
       Настала непривычная тишина. Только было слышно, как где то вдалеке грохотал топот копыт удаляющихся остатков ватаги скифов. Только редкое ржание и храп раненных лошадей звучал с поля бывшего боя, да стенания умирающих седоков.
Несколько коней, растерянно бродили среди павших в поисках своих умирающих хозяев.
      Девушка, бежавшая из догорающего, теперь селения, лежала без признаков жизни. Она была затоптана лошадьми. Лицо выражало безучастное спокойствие, не смотря на изувеченное тело, и следы ожогов. Широко открытые глаза были направлены в небо, а огромных зрачках, отражалась утренняя небесная голубизна. Смерть для нее было избавлением от мук.
       Проверили остаток боеприпасов. Израсходовано больше двух третей. У всех осталось чуть больше , чем по магазину. Оружие раскалено, словно доменные печи.
- Ну, вот и прокатились в прошлое… - саркастично подметил Спартак, выдергивая стрелу из рюкзака. – Если так будет продолжаться, то нас на долго не хватит.
        - Сплюнь! – возразил Степаныч. – А то накаркаешь!
        - А ведь действительно! – подключился Андрей – Ведь за малым в фарш не порубили! Я чуть кирпичей в штаны не наложил.
        - И не говори. – решил поддержать обсуждение Фауст. – Я в жизни так быстро автомат не перезаряжал! В горячке даже не заметил, как меня стрелой в плечо чиркануло.
Только сейчас ребята заметили, что рукав его бушлата пропитан кровью.
        - Оп-па! С этого момента поподробнее! – встрепенулся Командир. – Показывай!
        - Да там мелочь совсем! – оправдывался Фауст, как бы стесняясь своей раны. – Там через кожу, навылет. Я её по запарке сломал и выдернул уже.
        - Там всё не просто так! Стрелы у них обработаны. Не ядом. Но заражающими смесями, что бы воспаление раны добивало. Здесь же антибиотиков нет. Вот они в трупные выделения их макают. Или в дерьмо.
Степаныч аж передёрнулся и поёжился:
        - Что, прямо в дерьмо?
        - А забыли в каком мы времени? Просто поцарапает, и загноение начнется.
А как в живот попадет? А антибиотиков здесь нет – вот! – провёл экскурс Спартак.
        - Ладно! Не пугайте Фауста! – заступился Андрей. – У меня в аптечке перекись есть. И пластырь обеззараживающий. Снимай куртку…
Селение было почти полностью уничтожено пожаром. Но, не смотря на тотальное разрушение, некоторые жители смогли выжить. Хотя все с ожогами и ранами от стрел и дротиков. Дома стояли не так тесно, по этому некоторое пространства для спасения было. Иначе все сгорели бы заживо.
       Отряд, кого нашел в живых, вынесли из зоны сильного дыма. Андрей щедро помогал со своей аптечкой, как мог. Синды не понимали, что это за люди, но относились дружественно, так как явно они не были скифами. Да и видели, что именно они разгромили и изгнали агрессора.
         С вершины хребта к руинам спускалось войско гоплитов. Это было ополчение соседей. Их поселение было крупнее, и лучше укреплено.
Когда там услышали гул нападения, а затем увидели вздымающийся дым, то тотчас стали собирать войско, и выдвинулись на помощь. А синдская фаланга (фаланга – боевой строй гоплитов. В данном случае перенят у эллинов), было дело не шуточное. И даже легкая конница скифов едва ли могла с ней справиться в лобовом сражении. По этому в таких вылазках скифы пользовались тактикой внезапных атак и быстрого маневра.
Пришедшая подмога издалека увидела, что бой уже окончен. Приблизившись, агрессии не проявили. Часть людей стали собирать раненных соплеменников и нести в свое селение. Часть стали готовить погибших к погребению.
Они спокойно общались с поисковиками жестами, взглядами и отношением выказывая свое уважение чужеземцам, давшим отпор захватчикам. В голове же не укладывалось, как маленькая горстка людей могла положить на поле брани такое количество врагов. Но факт оставался фактом, и когда синды подходили к невольным пилигримам, то склоняли головы, выражая уважение и благодарность.
       Набрать свежей воды здесь так и не удалось. В роднике лежало несколько обожжённых трупов, и в воде была кровь. Видать это было последнее место, где пытались укрыться от языков пламени, люди. Особенно больно было видеть погибших детей.
Если последствия боя с гибелью воинов и просто мужчин, было можно воспринимать как историческую декорацию. Хотя бы и безжалостную и необъяснимо жестокую. Но вот женщины и дети… Это уже за рамками психики. По крайней мере, цивилизованного человека, воспитанного на гуманных принципах.
А уровень гуманизма во времени, котором они оказались, еще был не осмыслен и не принят.

ГЛАВА 6
Было понятно, что в прямом столкновении огнестрельное оружие может оказаться не таким всемогущим, особенно в массовом и близком бою. Особенно уязвимым можно оказаться в момент перезаряжания. И уж тем более, в случае задержки при перекосе патрона. По этому поисковикам пришлось немного заняться мародёрством и изъять для своих нужд акинаки у павших.
Луки со стрелами брать не стали. Во-первых, еще свое оружие было боеспособно. А во-вторых, в стрельбе из лука достойными навыками ни кто не обладал. Местные  учатся этому делу с малолетства. А вот гостям из будущего это было пока в новинку. Секиры, копья и дротики тоже брать не стали. Слишком громоздкие, тяжелые и неудобные, для путешествия. Не говоря уже о латах и шлемах.
       Здесь же подобрали двух коней и кобылу. Степаныч вскочил в седло вороного, будто там и рос. Его детство прошло в деревне, с дедовым табуном. Спартак тоже припомнил свои навыки, и влез на серого. А вот командир без стремян не мог управиться. Его умения были поскуднее. По этому он погрузил рюкзаки на гнедую кобылицу и повел ее под уздцы. Андрей с ним рядом, по той же причине.
У Фауста проблема была похуже. У него была аллергия на лошадей, по этому, передав свой багаж на транспорт, сам шел поодаль, что бы не ощущать даже запах животных.
      Синды ни сколько не препятствовали этой экспроприации, и даже наоборот, пытались дать еще кое, что с поля брани. Но нельзя же объять необъятное? Они не могли увезти то, что было привезено целой ватагой.
Так, только… Взяли чуть золота. Украшения с одежды. Для прокорма. Да и когда еще доведется посмотреть знаменитое скифское золото. Так что бы, не в Эрмитаже.
Да и ратовал то за этот сбор, самый хозяйственный и бережливый, Степаныч.
       Хотелось как можно скорее покинуть это место. Как место, с которым связано сильное переживание. Как место преступления. Преступление через себя. Как что то нехорошее. От воспоминания о котором мелко трясутся руки. О чем хочется поскорее забыть. Вычеркнуть из своей жизни. От чего Командир курил сигареты одну за одной. Лёгкий ступор и тремор. Оглушение испытанным. Вот и хотели поскорее с глаз долой – из сердца, вон…
Перешли через невысокий хребет. Там набрали питьевой воды из колодца у поселения из которого прибыл отряд ополчения. Там их встречали радушно, так как слава о подвиге их успела оказаться вперед их самих. Старейшина приглашал путешественников остаться, но они не могли задерживаться, так как был уже полдень, а дорога еще долгой и неизвестной.
И действительно, далее путь пролегал через болотистую долину, в которой был прорыт канал от морского залива, и в котором протекала река Куматырь. Пришлось преодолевать ее в брод, по пояс.
Через три километра, Уже обходили морской залив, который через две тысячи лет станет Анапскими плавнями. И опять же, в брод, через реку. Как она называлась, было не известно. Но в восемнадцатом веке османы будут называть её, Бугур. Это потом она уже станет, Анапкой.
         В конце концов, гюйсовцы взобрались на крутой подъём, где когда то возникнет станица Анапская. Место где родится Командир, и пройдет его детство. А сейчас это была просто слегка холмистая местность с клочками вспаханной земли.
        Как Командир не старался узнать хоть что-то из своего детства, как ни старался привязать свою память к местности, у него ни чего не получалось. Да и не было ориентиров, по которым можно было это понять. Только вдали, уже хорошо было видно Кавказский хребет, и его начало – Лысую гору. Да и то, на ней не было «шаров», к которым все были так привычны. Да и не лысая она была, вовсе. А все пространство до нее и ее вершина было покрыто густым лесом.
На месте пруда, в самом центре будущей станицы, был неглубокий овраг, по дну которого протекал ручей. В нём умылись-освежились. Напоили коней.
Кстати, теперь, с лошадьми, путешествовать стало гораздо легче и быстрей. Погода стояла теплая, в отличии от прошлой ночи. Солнца светило ярко, согревая своими лучами. И неугомонный Степаныч снова разнагишался по пояс, и стал плескаться в воде, отфыркиваясь и бодро распевая песню:
Что мне снег, что мне зной
Что мне дождик проливной
Когда мои друзья со мной!
При этом, не слишком помня слова и не очень выдерживая мотив, но главное, излучал запал бодрости. Тем более, что вода в ручье была родниковая. И купаться в ней удовольствие было феерическое. Даже поить коней в нём слегка опасались.
На подходе к Анапе, а точнее к месту, где она возникнет, справа вдалеке, вдоль залива, потянулись усадьбы хоры (хора – сельскохозяйственные поселения при городе.). Даже издалека выглядели они основательно. Белокаменные стены, фронтоны крытые черепицей. Они выгодно отличались от синдских строений. Сразу было понятно, что возводили их греческие колонисты. И при этом, вокруг зданий всё утопало в зелени фруктовых деревьев и виноградниках.
Слева же от дороги, на полях работали пахари, с запряженными волами.
Место было гораздо оживлённее, чем весь путь до этой поры. То в попутном направлении, то навстречу попадались путники, наездники, повозки с волами. Всё говорило о том, что место было хорошо обжитым. Хотя, судя по монетам, которые попали в руки поисковикам в синдском селении, в это время ещё не было даже Горгиппии.
       Чем ближе становилась конечная цель путешествия, сем сильнее и волнительней бились сердца мужчин. Какое то внутреннее, шестое чувство вело и подсказывало в этом, с одной стороны неведомом, а с другой, в таком родном месте. И дышалось здесь глубже и радостней.
Путники разумели, что уже находились в черте будущего города Анапы, однако место, которое в их памяти было ровными улицами, сейчас являлась холмистой, и достаточно пересечённой местностью. 
        Наконец появился некрополь (некрополь – дословно, «город мёртвых», часть местности используемое как кладбище). Он был еще незначительного размера, и представлял собой разрозненные холмики с торчащими из некоторых каменные надгробья с изображенными на них то фронтоны крыш, то портреты усопших, а то и целые художественные сценки. Использован для этого был грубый известняк, по этому и изображения были не высокохудожественного уровня. А некоторые стелы и вовсе покосились и поросли мхом.
Среди этих могил паслись козы, и бегая, играла стайка мальчишек, размахивая палками, изображая батальные сцены. По всему было видно, что могилы предков не вселяли особого благоговения в местных жителей, и относились к ним если не панибратски, то как минимум, по добрососедски.
       Почти сразу за некрополем, начинался акрополь (акрополь – дословно «город живых». Жилое городище). Путники не стали заходить в него, а проследовали мимо, желая оказаться на высоком берегу. Хотелось осмотреться, увидеть хоть что-то напоминающее время жизни, до переноса во времени. Этим местом оказалась Малая бухта. И хотя сейчас не было молов, вдающихся в море, и лестниц спусков, всё равно узнавался сам заливчик, и волны подтачивающие нависающие скалы.
Солнце начинало клониться к западу. В ту сторону, где стоит за горизонтом, Пантикапей. А ветер доносил до обоняния морскую свежесть, выплескиваемую волнами о берег. И если не оглядываться по сторонам, а так и смотреть с обрыва в горизонт, то кажется, что ни чего будто и не приключилось. Будто время застыло непоколебимо.
        Командир глядя на море проникся. И задумчиво процитировал монолог из культового фильма «Достучаться до небес», который он очень любил:
       - Стоишь на берегу и чувствуешь солёный запах ветра, что веет с моря. И веришь, что свободен ты, и жизнь лишь началась. И губы жжёт подруги поцелуй, пропитанный слезой…
       Не менее задумчиво но саркастично подхватил Спартак:
       - Но чувствую я, что независимо от того, видели мы море или нет, нас здесь окрестят лохами.
       - Это почему? – не согласился Степаныч.
       - А кто мы здесь? С корнем вырванные люди другого времени. Что мы имеем? Что мы умеем? – пояснил Спартак.
       - Не так уж и мало мы умеем. – добавил оптимизма Фауст. – А главное знаем. А знание – сила!
       - С этим я бы с удовольствием согласился – отметил Андрей – Однако у нас слишком большой пробел в цивилизации. Не возникли ещё промежуточные знания и научная и промышленная основа для использования наших знаний.
Вот кто сейчас здесь востребован? Архитекторы и агрономы. Даже как военный предводитель, Командир, здесь мало что сможет. Ну или мало, что сможет, совсем скоро. Когда боеприпасы кончатся. А они и так уже на исходе. А дальше? Луки, копья, и мечи?
       Командир поостудил пыл самокритики Андрея:
       - Ну, во-первых, кое что из тактики и стратегии этого времени мы изучали.  Есть такая дисциплина, «Военная история». Вот только жаль, что практических занятий на этих «парах» не преподавали.
Но хочу сказать, что есть где нашему брату и здесь развернуться. В иной плоскости, нежели в военной. Политэкономия здесь в зачаточном состоянии…
      - Точно! – перебил Степаных – Банков ни каких! Налоговая система примитивная! Организовать контору ростовщиков, и кататься как сыр в масле.
       Командир одобрительно улыбнулся:
        - Я не смог бы сказать так высокохудожественно, как Степаныч!
        Потом все замолчали. Было ясно, что раз возникли далеко идущие планы в жизнь, это значит, что в душе гюйсовцы уже отреклись от возвращения к своей прошлой жизни. Вынужденно. Но у них время не спросило, какие планы у них были до этого. Как говорится: «…хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах…».  И теперь, они вынуждены были строить хоть что-то новое. Нельзя же так сидеть на берегу и кручиниться, до скончания жизненного века.
Они уже сами заметили, что с момента провала во времени, их разговоры между собой стали короткими и примитивными. В большей степени каждый закрылся в своей раковине, и перемалывал переживания.
      Командир закурил последнюю сигарету. Пачка теперь оказалась пустой. Он покрутил по привычке головой в поисках урны,  но потом встрепенулся, и сунул ее в карман.

ГЛАВА 7
В городе, который имел название Синд, пришельцы вызывали ограниченное любопытство, но уже не благоговение, как было в синдских поселениях. Слух о битве при селении у Куматыря уже добрался сюда. И местные жители, эллины, поглядывали на новичков, но с некоторым недоверием. Они не имели понимания, как пятеро невооруженных (по их понятиям) человека, смогли частично уничтожить ватагу скифов, а остальных обратить в бегство. Общество города разделилось на два лагеря. Одни думали, что пилигримам помог божий промысел. Вторые же подумали, что синдами слухи сильно преувеличены, а то и вовсе, это плод сочинений. Хотя, никогда ранее синды таким не страдали. Чаще, как раз именно эллины сочиняли сказания о подвигах. И народные, о богах и полубогах. А так же сказания Гомера, Гесиода и Сафо. И команду пришельцев подняли бы насмех, расскажи они сами о своих подвигах, но они как раз молчали. Да они вообще почти не слова не понимали на греческом. А слухи о них пополнялись и подтверждались с каждым путником, пришедшим по дороге от того селения.
Но так или иначе, эта пятёрка мужчин сильно отличались от местных. Не только языком, но и одеждами, и вещами, которыми они обладали и пользовались.
По началу, гюйсовцы решили заночевать недалеко от города, на свободной площадке. Но идея провести ночь под открытым небом за стенами города горожанами была не одобрена. Может по соображениям небезопасности затеи, может из принципов гостеприимства, а может даже из-за возможности получения выгоды от оплаты размещения.
Знаменитую, теперь, пятёрку расположили в каталогии (каталогия – частный заезжий двор). Там же взялись за уход за лошадьми.
Кстати, о лошадях. Подробно изучив их сёдла и сбруи, не осталось сомнения, что кони действительно скифские, что вполне подтверждало слухи о событиях, в которых приняли участие пилигримы. Таким же свидетельством могли служить и акинаки, однако примерно такими же владели и синды.
       Каталогия представляла весьма скудные услуги. Небольшой двор для стойла лошадей, и тут же рядом, не широкий навес под которым был очаг. Стены по трем сторонам были плетнёвыми, а одной стены, обращенной к лошадям и вовсе не было. По этому с любой стороны импровизированное помещение продувалось насквозь. Вдоль стен на земле была соломенная подстилка.
Конечно, удобства оказались спартанскими, но всё же в безопасности, внутри городских стен. А на любезно предоставленной охапке дров, была сварена свекла. Поужинали рыбным балыком с сильно подсохшими, уже лепешками, и уже упомянутой свеклой.
После ужина, гюйсовцы тесновато расположились на подстилке, укрылись спальниками и пледами, и устало окунулись в мир морфея (морфей – древнегреческий бог сновидений).
Алкей, сын Аникета Милетского, второй год правил апойкией (апойкия – независимый полис в котором колонисты получили гражданские права), будучи по праву избранным на должность правителя. И не смотря на наивысший в Синде пост, покойной жизни едва ли он видел. Постоянные дела часто мешали нежиться в клинии (клиния – разновидность ложе. Иногда в ручками для переноски) по утрам.
Чаще всего его тревожили спорные вопросы между синдами и эллинами, по торговым или незначительным междоусобным вопросам.
По началу, около двухсот лет назад, когда первые колонисты из эллинских земель прибыли к этим берегам, отношения между аборигенами и колонистами не складывались. Но предложения в торговле и привнесение высокой культуры сделали свое дело. А синды оказались весьма прилежными учениками на этом поприще. И совместными усилиями были достигнуты мир и процветание. По итогу синды заняли нишу производства товара, а эллины взяли на себя торговлю этими товарами. А земля Синдики была весьма щедрой, и богато одаривала и тех и других.
     Вот и в этот раз Алкей с рассветом распорядился развести огонь в очаге, усевшись клисмос (клисмос – стул со спинкой), так что бы огонь согревал озябшие за ночь ноги. Проистекающий утренний свет ложился на развёрнутые свитки, которые читал правитель. Второй день у него не доходили руки прочесть вести из Пантикапея, заказы на товары ремесленников и продукты, закупаемые у синдов. После сева, у владельцев наделов кое где оставались излишки зерна, которые теперь просил тиран Пантикапея, Археанакт. Да и не для себя просил. Зерно и прочие продукты требовались в землю Эллады, в Афины. А там всё поставляемое из Боспора Киммерийского всё словно в бездонную бочку кануло.
Нельзя было сказать, что там жили бездельники, мол философ на философе сидит и философом погоняет. Однако земля там в основном на столько камениста и неплодородна, что достойного урожая собирать, ну ни как не получалось. Разве, что виноград, для которого те земли были в самый раз. Вот и шли караваны торговых кораблей из понта Эвксинского. В том числе, и из апойкии Синда.
- Приветствую тебя, Алкей! – прервал чтение правителя, Дейдалос.
        - И тебе благ, бесконечных! – поднял взгляд Алкей, узнав голос своего искусного оратора, удивившись при этом. Обычно пожилой, разбитый ревматизмом мудрец на вставал так рано. Значит в фактории произошло или происходит что то неординарное.
       - Да будет известно, правитель, что в наши чертоги, что Синдом зовутся, прибыли пять чужестранцев.
        Алкей кивнул головой, что бы собеседник продолжал. Ему хоть и не было известно это событие, но оно его совершенно не впечатлило. Сейчас такое время, что в Синд стремятся многие торговцы из разных сторон света.
       - И встали они в каталогии, в квартале у синдов.
       И это ни сколько не смутило правителя. Это было обыденным делом.
       - Так это же те чужестранцы, которые скифов ватагу, что грабежом промышляла в пределах Синдского царства, нещадно жизни лишили. У пределов Синдовой хоры!
      Алкей отстранил подальше свитки, потеряв к ним интерес окончательно.
      - Не хочешь ли ты сказать, что здесь воины, о которых слагают легенды, восхваляя отвагу и доблесть, сравнивши с самим Гераклом? – уточнил правитель.
      - Да, правитель, всё верно. И скажу ещё, слухи о подвиге их, подтвердились людьми что там были. – Дейдалос учтиво утвердительно поклонился.
      На лице Алкея появилась маска задумчивости. А после непродолжительных раздумий, и хитрая улыбка.
     - Так что же тогда они в каталогии? Их место в апойкии, с нами!
     - Действительно ли, правитель? – сомневался Дейдалос – Даже если дом они купят, гражданами Синда не станут. Дикий язык их. И нравы не ясны.
     - Язык – лишь времени, вопрос. Теперь найди ты синда, не говорящего эллинским языком. Вот и чужестранцы, им быстро овладеют. Начавши с рынка. С новостей на агоре. А по ночам, с гетерами. Не сложен язык наш!
Им интересной надо сделать жизнь у нас. А мы обогатимся их культурой и щитами.
      - Но мы не знаем, варварской культуры их. Быть может дикий нрав раздор внесет нам!
      - За это, ты, Дейдалос и не бойся. Куском говядины и тигра можно приручить.
      - Но тигр прикормленный и толстый, и не грозный.
      - Угроза их не так уже важна. А слава, средь народа, что они владеют, страшнее палицы Геракла!
И Синд отныне, не город, а место хранимое Богом!
      - А дом для проживания какой им предложить? Не нищие они весьма. И серебра и золота, в достатке.
      - Ты сам бы захотел остаться в городище, в котором дом купить бы мог,
иль там, где приютили, братом нарекая?
     - Алкей, ты мудр, как всегда!

ГЛАВА 8
По приглашению правителя апойкии, поисковики разместились в правом крыле его дворца, состоящего из двух просторных залов. В одном, переднем, был очаг, и даже с подобием вытяжки. Стены были хоть не мраморными, как облицовка фасадного фронтона, но были сложены из ракушечника, хорошо обтёсанного. При строительстве каменотёсы потрудились на славу. А известковый раствор полностью устранил сквозняки. Вход в крыло был оборудован большой деревянной дверью. Кровля же, была покрыта обожжённой красной черепицей, уже местного производства.
Алкей оказал гостям радушное гостеприимство, хотя, появляясь в покоях, где их разместили, его всегда сопровождали четверо телохранителей. Правитель был осторожен, не зная чего ожидать от варваров. Так же с ним всегда присутствовал советник и оратор Дейдалос.
В честь своих гостей, Алкей устроил пир с возлияниями, в ходе которого не откладывая в долгий ящик, начали налаживаться и языковые мосты.
К удивлению обеих сторон, множество слов становились взаимопонятны. Всё таки в русский язык в ходе истории проникло множество греческих слов.
Вот некоторые из них: тетрадь, кровать, свёкла, фонарь, математика, астрономия.
Было так же и множество слов, перевод которых был понятен. «Литос» - камень, «катакомба» - подземелье, подвал, и множество других. Эти два факта значительно облегчало общение на первичном уровне. И хотя, словарный запас был пока скудноватым (особенно в глаголах), и ни в какие рамки не шло правильное изъяснение по падежам, родам и прочим правилам, тем не менее с примесью жестикуляций, становилось уже приемлемой, скажем, для достижения взаимопонимания на рынке.
Особенно такой опыт был интересен Дейдалосу. И очень удивляло его то, что чужестранцы в своем языке обнаруживали эллинские слова. И хотя, в беседах часто возникали тупиковые нити изъяснений, не позволяющие понять собеседника, но постепенно этот барьер разрушался.
Со временем, Алкей уверился, что чужестранцы не представляют для него угрозы, он сократил число телохранителей до двух, заменив их с гоплитов на рабов.  А Дейдалос сопровождал их на прогулки в город и прилегающие территории.
Не смотря на кажущуюся архаичность общества, взаимоотношения в нём были не так просты. Периодически следуя с Алкеем по его каким ни будь делам, команда из будущего проникалась проблемами, и порой удивлялась сложным организационным решениям. Если быть точнее, удивляло не сама сложность, а то, в какое время уже возникали такие проблемы, и на каком уровне было решение этих проблем. Будь то градостроительство, политика, агрономия или экономика.
       Трудовая жизнь в апойкии закипала с рассветом. Каждый из жителей, будь то ремесленники и строители в городе или сельские жители хоры, знали свои задачи и прилежно их выполняли, как отлаженный механизм. Было понятно, что в условиях этой жизни, стоит выбиться из ритма, и можно потерять свое место в обществе, где сохранялась определённая конкуренция.
Положение же рабов, в отдельно взятой апойкии, было вполне удовлетворительным. Без особого надзирательства они так же выполняли возложенные на них работы, за что вполне поощрялись кровом и питанием. Какая то часть из них даже была довольна своим уделом, так как не вполне ориентировались в сложных экономических и общественных взаимосвязях, без которых погрязли бы нищете и дикости. Правда, не особо радивых, или своевольных, воспитывали розгами. Но это было однобокое мнение, ведь на галерах, условия жизни рабов-гребцов были совершенно другими.
        При этом, надо обратить внимание, что рабами в основном владели эллинские поселенцы. Синды же рабов практически не имели, не обладая навыками рабовладения и организации их деятельности и содержания. Правда, в апойкии уже появились и зажиточные синды, во многом переняв и усвоив уклад культуры греческой, и в том числе, культурой рабовладения.
Затухала жизнь в Синде на закате. После трудов и дневных забот, жители города уединялись по домам на вечернюю трапезу. Иногда еще вели светские беседы при тусклом свете масляных светильников, обсуждая дневные новости, которые были услышаны на рынке агоры. На ночь бодрствовать оставалась только охрана на угловых башнях крепостной стены. При чем, ночью количество их было втрое больше. По тому, что основной задачей дневной охраны было наблюдение за сторожевыми башнями на подступах к городу. При приближении вражеских сил на них должны зажигаться сигнальные огни ночью, или разводился густой дым, днём. В прочем, зачастую намеренно ни чего жечь и не надо было, как показал прошлый опыт. Враги часто выдают свое приближение сами, придавая селения пожарищам.
С каждой ночью Валерию становилось всё труднее уснуть. Лекарства давно перестали оказывать действия, и теперь он постоянно ощущал тот неприятный «обруч» сжимающий сердце в груди. Боль отдавала куда то в сторону правой ключицы, скорее всего по направлению аорты. Днем, во время общих деловых прогулок его настигала одышка, и боль была терпимой, но неотступной. Но ночью, когда всё в Синде замирало и засыпало, болезненные ощущения становились явственней.
Командир ни кому не жаловался. Понимал, что помочь ни кто не может. По этому периодически стискивал зубы, но молчал, дабы не расстраивать друзей. Хотя они и так все понимали, замечая как он всё медленнее ходит и тяжело дышит.
Заметил такую болезненность Командира и Алкей с Дейдалосом.  Они привели местного городского врачевателя. Оный не мог ни чего поделать с болезнью, что и не удивительно. Однако назначил растирания ароматными маслами на травах и массаж всего тела, да бы, согласно его теории, освежить циркуляцию крови и лимфы. Что, в прочем, хотя бы не принесло ни какого вреда организму. И даже принесло много приятных ощущений, так как процедуры эти исполнялись некой молодой девушкой, социальный статус которой так и остался гостям, не известным. Но каждый вечер она приходила к Командиру, покрывала его тело мазями и массировала с головы до пят. И надо заметить, что такие процедуры хоть как то помогали ему уснуть.
Как в человеке формируется понятие Родины?
Эта категория чувств оказывается не так проста, как могло бы показаться. Родина, это местность, которую ты хорошо изучил с детства? Это общность людей, которые сопровождали тебя в течении жизни? А может это уклад жизни, который тебя воспитал и сформировал как личность?
Наверно, это всё-таки весь спектр жизни, имеющий свои уникальные свойства в данных условиях. Это та обстановка, при которой человек воспитан, и не только родителями, а тем особым, свойственным только этому месту, окружением. Ставшим и воспринимаемым как родные, город, природа, ощущаемые как наиболее органичными для жизни.
Именно по этому, попавшие сюда ребята ощущали необъяснимый диссонанс в душе. Местность, слегка узнаваема. Город незнаком. Люди, по духу не родные. И постоянно преследующее чувство, что они в гостях. Не в своей тарелке. Будто это какой то отпуск в интересное место, из которого нужно вернуться. Ощущение инвалида-паралитика, который имеет руку, но совершенно не ощущает. Родина, как бы есть, а чувства Родины, нет. Ностальгия по Родине, находясь на самой, Родине.

ГЛАВА 9
В месяц Каламайон (Каламайон – месяц соответствующий маю-июню по милетскому календарю) случилось происшествие, так же вошедшее в историю Синда, как особенное.
В Малую бухту айпокии зашла флотилия гениохов (гениохи или эниохи – народ, проживающий на северо-восточном побережье Чёрного моря, промышлявший морским пиратством и разбоем на побережье). До 25 камаров (камары – узкие длинные гребные суда гениохов, вместимостью до 30 человек).
Прибывший переговорщик сообщил Алкею, что гениохи прибыли из Баты (Бата – греческий город-колония на месте современного Новороссийска), где они в поселениях хоры захватили множество заложников. Теперь же они требовали «справедливый» выкуп за своих соотечественников, в противном случае, грозясь продать их в рабство в другие земли. А сам же Синд и пшеничные поля хоры, предать огню и уничтожить жителей.
- Друзья мои! – кручинился Алкей, обращаясь к своим вновь приближенным – Горе вторглось на землю нашу! Свирепый враг, разбоем живущий! Грозит нам осадой погибельной. Сам же в душе кровожадный, и числом великий.
       - Так, а почему не напал он еще? – спросил Фауст.
       - Желая ограбить нас выкупом братьев наших, с их семьями. И быстро уйти, пока на подмогу соседи не успели.
       - Надо дать им отпор, пока они не ожидают. Скинуть их в море! – мужественно и безапелляционно предложил Степаныч.
      - Так как же? Гениохов шестьсот мечей. А в Синде и четырёх сотен не будет. – лицо Алкея исказилось в маске трагедии. – А выкупа такого нет у нас, что требуют пираты. Позор на наши головы, раз не выручим граждан апойкии Баты…
Проявите могущество ваше, в которое верим! Спасите же жителей Синда, кров с вами деливших, и честное имя, их!
      - Не печалься, правитель. Мы придумаем способ, как провести гениохов. – сказал Спартак, как всегда преисполненный мужеством.
Пираты стояли лагерем между высоким берегом и стенами апойкии. Они хоть и рассчитывали получить выкуп, но и при возможности ограбить город. Правда, стены здесь были достаточно мощными, что могло нивелировать возможность их успеха. Однако, сохранялась надежда на превосходстве в численности, на которую они рассчитывали.
В малой бухте же были оставлены в частично вытащенных на берег камарах, заложники, и необходимое количество воинов для их охраны. На берег пленников не пускали, дабы они не разбрелись, и в любой момент можно было отойти от берега, при неожиданном повороте событий. Сами охранники расселись на берегу, ожидая сигнала из лагеря.
Во второй половине дня терпение у гениохов в ожидании капитуляции и преподношения откупа, иссякло. Они стали разворачиваться в боевые порядки. Но не на эллинский манер. Они не выстраивались в единую линию, а разбились на отдельные группы, дабы подвижными отрядами маневрируя, охватывать стены Синда, намереваясь обнаружить где ни будь слабый участок, через который потом прорваться внутрь и учинить там полное разграбление и уничтожение слабого (как они тогда думали) противника. Если же стены окажутся не по зубам, то в планах было просто быстрый налёт на хору, и опять же просто сожжение Синда, уже не тратя на него силы и время. Что с них взять - пираты…
         Из ворот города в это время стали быстро выбегать гоплиты, выстраиваясь в широкую шеренгу. Всего в один ряд. Увидев такого немногочисленного противника, гениохи воодушевились, чувствуя близкую победу. Так как пираты превосходили численностью, то ширина их построения была больше. Понимая, что прежде чем подойти к стенам крепости им необходимо сломить строй гоплитов, они не стали растягивать построение отрядов слишком широко. Но при этому всё равно их построение выходило за пределы построения обороняющихся, и по этому края их фаланги изгибались в каре.
И при этом, шаг эллинов был спешным, что бы встретить врага как можно дальше от крепостных стен. Это выглядело самоубийственным и безрассудным. Ведь вооружение и экипированность гениохов не уступала гоплитовым, а численностью превосходили раза в четыре. Это уже зарождало некую обеспокоенность в душах многих пиратов. Не так давно происходила знаменитая битва при Фермопилах, и известен знаменитый подвиг трёхсот спартанцев. И вот теперь гениохи лицом к лицу столкнулись с чем то подобным. Даже сверкающие под полуденным солнцем шлемы, ксифосы (ксифос – греческийобоюдоострый, листообразный меч античного времени), щиты и поножи, вселяли страх как от божественной фаланги возмездия.
       Над строем гениохов раздался боевой клич «Вперед!» и зазвучали боевые рога управления. Неровными рядами, с дикими криками нападающие перешли на бег, размахивая боевыми топорами, мечами и копьями, понимая, что сейчас они прорвут эту нитку обороняющихся.
Откуда то из-за северной стены, со стороны хоры, в спину гоплитам неслась конница гиппотоксотов. Они скакали вдоль стены во весь опор, и вдруг внезапно повернули от стены, проскакивая за спинами гоплитов, вдоль их строя, выпуская стрелы по почти беспорядочному строю гениохов.
Те слишком поздно спохватились, из глубины построения тоже выпустили стрелы, однако, гоплиты сомкнули шиты, прикрывая как свою фалангу, так и конницу. В то время, как  в строю пиратов множество воинов взвыли, будучи ужаленными.
Но гиппотоксоты не унимались, и сделав круг, вновь выходили на позицию стрельбы, будучи частично прикрытыми щитами гоплитов.
Гениохи поняли, что чем дольше они остаются вне соприкосновении с противником, тем большие потери они будут нести, ни чего не противопоставив.
По этому они удвоили напор, стремясь войти в контакт в фалангой соперника. Но Эллины теперь отступали всё той же ровной шеренгой. А гиппотоксоты мчась тулгамой, продолжали сражать меткими стрелами.
Пираты, истекая кровью, напирали быстрым шагом. Они выли и рычали от беспомощности, но рвались в бой словно разъярённые звери. В воздухе витал запах свежей крови.
        Защитники Синда отступали и отступали, держа строй и сдерживая натиск.
Уже конница не могла развернуться между боевым строем и стеной крепости, и её пришлось впустить в городские ворота.
Пиратская свора почти прижала защитников к стене. В нескольких местах завязался бой на мечах. Масса атакующих превращалась в бесформенную толчею, удержать которую невозможно. И тут со стен ударили выстрелы из луков. Это спешившиеся наездники открыли стрельбу через бойницы.
Одновременно с этим, заговорили автоматы Спартака и Фауста. Некоторые из пиратов опешили, не понимая, что за громыхающий звук доносится со стен. Автоматчики стреляли одиночными, явно сберегая патроны. Но при этом, почти каждый выстрел настигал цель. Однако, это не вносило коренного перелома в битве. Враг был слишком разгорячён и уязвлён. Ради своей добычи он не останавливался ни перед чем. Стрелять по первым рядам было и вовсе не возможно, так как они сошлись в схватке, и теперь сам черт не разберет, где свои, а где чужие. И надо заметить, что внешне гениохи мало отличались от гоплитов. Разве что шиты у них были меньше и легче. Как и копья, которые можно было использовать как дротики. Правда эллинские копья были длиннее и крепче, что позволяло сбивать натиск первых рядов противника более надёжно.
Боевые порядки обороняющихся и нападающих сомкнулись. Битва полнилась боевыми кличами и стенаниями раненных, упавших в пыль, под ноги воинов, забрызганных вражеской крови, попирающих ногами выпадающие внутренности.
Из-за западного мыса Малой бухты показалось торговое судно. Оно до начала боя стояло у морского порта, с северной стороны города. На судне была команда из двадцати моряков, Командир, Степаныч и Андрей. Их основной задачей было спасение заложников. Нужно было действовать филигранно, пока в агонии пираты не причинили пленным вреда.
Так как в акватории у апойкии на рейде не было военной триеры (триера – военный парусно-гребной корабль времен античности), пришлось воспользоваться торговым судном. Оно оказалось не таким быстроходным, но достаточно вместительным. На безрыбье и рак, рыба.
        Находящиеся в Малой бухте гениохи, были удивлены появлением корабля, самого идущего в руки пиратам. Кто то, по глупости своей даже радовался этому событию, потирая руки, подумав, что команда корабля просто не знает о нападении и пришло сюда по своим делам. Хотя, торговые суда именно в эту бухту почти никогда не заходят из-за неудобства берега для погрузки.
        Судно на полном ходу приблизилось к западному мысу бухты. Гребцы по команде табанили всего метров за двадцать, и нос корабля едва не врезался в каменистый берег.
Радостные пираты бежали к причалившему торговцу, предвкушая поживу. И как только они начали толпиться напротив носа судна, лезть в мелководье, что бы взобраться на борт, Степаныч с Командиром пистолетами стали хладнокровно отстреливать разбойников, словно собак бешенных. Практически в упор. Чаще в головы.
Так как агрессоры были в подавляющем большинстве в шлемах, то чаще всего стрелки целились именно в лица. Но если выстрел попадал в бронзу шлема, да еще в упор, щелчок от пули был таким разящим, что пираты падали навзничь без сознания, прямо в воду, где благополучно захлёбывались, хотя и было там по колено.
От такого злого рока гениохи ринулись обратно, понимая, что смерть беспощадно отнимает их жизни.
С корабля на берег спрыгнули трое чужеземцев, гром извергая и сея смерть и панику. Пираты бросая оружие спасалось бегством вдоль прибрежной полосы, где справа было море, а слева, отвесная скала высокого берега.
Все трое открыли огонь вслед ретировавшегося противника из автоматов и СВД. Гениохи один за другим обагрялись брызгами крови и падали на прибрежные камни.
Убегающие были прекрасной мишенью. Степаныч был хорошим охотником и заправским опером МВД. И в данной вылазке чувствовал себя уверенно. Он всегда был категоричен, и теперь совершенно не терзал себя угрызениями совести или гуманными дилеммами. Перед ним был враг, который пришел отобрать его жизнь. А значит, будь добр, ставь на кон и свою.
Андрей же хоть и не имел такого богатого опыта, но по сравнению с боем против скифов, рука его была уже гораздо тверже. Он хорошо усвоил, что в новых реалиях жизни, подход к вопросу её сохранения сильно отличается от привычного. И особенно размышлять о гуманизме, здесь не принято. Это с Дейдалосом на беседах можно спорить о философских высотах в практиках милетской школы. А здесь Командир и Степаныч, были хорошим примером для подражания.
      После того, как подавляющее большинство охраны камаров были уничтожены, за дело принялся остальной экипаж судна. В основном это были синды. Пробегая вдоль ряда камаров, они резали путы рук и ног заложников, высаживали их на берег и вели в западную сторону, где обогнув высокий берег можно было попасть к порту и северным воротам Синда. Другие же, добивали раненных гениохов. Это совсем уже не требовалось в складывающейся обстановке, но жажда мести за испытанное отчаяние, одерживала верх.
Кроме этого, синды топорами прорубали днища камаров.
Когда все освобождённые пленники были в безопасности, эллинский корабль тоже стал отплывать.
Когда гениохи узнали, что их охрана камаров истреблена, а заложники бежали, то часть войска ринулась к берегу. Там они увидели, что всё именно так и было. По тропам они спустились к берегу, и бросились в погоню за торговцем. И настигли бы его, как вдруг стали быстро набирать воду и идти ко дну вместе с пиратами, облаченными в доспехи. А торговец встал на траверзе бухты, в полустадии от берега, словно издеваясь над преследователями своей недосягаемостью. И защитники Синда молча наблюдали за разыгрывающейся морской трагедией, даже не тратя патроны. Тем более, что патроны уже иссякли.
К стенам города подоспела фаланга посланная от хоры. Строй синдов вонзился тараном в правый фланг гениохов, ряды которых и так уже оскудели. Передний край пиратов был опрокинут. Неся неисчислимые потери, враг начал бегство, всё сильней погружаясь в панику. Защитники Синда под предводительством Спартака ринулись преследовать поверженного противника, настигая отстающих, расправляясь с ними акинаками, ксифосами и всем прочим оружием, не проявляя пощады.
        Остатки пиратского войска спешно спускалось к морю. Многие падали с обрыва, оступаясь на тропах, увлекая за собой своих товарищей и разбиваясь о камни.
Подошедшие к краю обрыва преследователи бросали в след разбойников валуны, разбивающие тем черепа, ломая кости.
Жалкие остатки гениохов пытались уйти в море на оставшихся причаленных камарах, но те чуть отойдя от берега тонули, увлекая за собой команды в царство тартара.
       Около двух десятков разбойников сняв с себя облачение и бросив оружие, вошли в море по грудь, ждали подхода победителей, что бы сдаться им на милость.
Вода Малой бухты была обагрена кровью ристалища. И в свете загорающего заката блистала зловещим пурпуром…
       - Так то, вот! Здесь вам не бубль-гум! Это Анапа – город воинской славы!!! – крикнул с вершины обрыва Спартак.
Стоящие у края скалы воины, притихли, с удивлением смотря на стратега. Спартак, скромно замялся.
      - Ну… будет, когда то такой….
Жители апойкии устроили братское захоронение на месте битвы. Всего в могиле упокоилось около семидесяти защитников Синда, погибших в бою и еще свыше двадцати, скончавшихся потом, от ран. Почести возданы и эллинам и синдам, сражавшимся плечом к плечу. Соблюдали при этом обычаи и традиции эллинские.
На могиле Алкей произнёс пламенную речь, восхваляя мужество и стойкость народа, которым управлять довелось ему в трудную минуту. Он ни слова не сказал об идейных вдохновителях, воятелей хитрого плана и созидателей победы. Но все до одного жителя и так понимали, кому они должны быть благодарны, за разгром гениохов.
Там же справляли тризны, на третий, девятый, тринадцатый и тридцатый день.
      На кургане, же, воздвигнут памятную стелу, в эпитафии которой будет высечена надпись: «Здесь покоятся воины Синда. Подобно львам, сражались они.». Просто и лаконично.
        Правда спустя две тысячи лет, эту стелу уберут новые жители, турки, уложив камень в фундамент строящегося здания, стесав непонятную им надпись. Да и сам курган, сроют, так как это место будет уже занято разрастающимся городом-крепостью.
        Захваченных гениохов обязали захоронить тела их погибших товарищей. Согласно традиции, их захоронения делались прямо на деревьях, заворачивая тела в невыделанные бычьи шкуры. Но одновременное погребение такого количества погибших было неприемлемым в окрестности города, а перенести на значительное расстояние, было попросту невозможным. По этому гениохи захоронили вождя и его приближенных согласно принятому обряду, дальше к Лысой горе. Остальных же предали огню, благо запасов дубового леса было в достатке. А часть пиратов прибрало к себе море на радость крабов.
        Потом же, пленников отпустили на все четыре стороны, что бы вернувшись в свои земли они повествовали о победе Синда, ведомым потомками могучего Геракла, оберегающими стены города.
Правда, часть гениохов не пожелала покидать пределы синдики. Вероятно, они опасались гнева своих соплеменников за поражение. Но и судьба оставшихся была не завидной. Работать на земле они не умели. Ремёслами не владели. Гражданами апойкии стать не могли. По этому со временем разбрелись по хоре, где и перебивались подвернувшимся заработком в помощниках, влача судьбу хуже рабской.
Освобождённые же граждане Баты, возвращались в свой город на попутных торговых кораблях, которые регулярно курсировали мимо Синда и Синдской гавани. А часть эллинов пошло домой пешком, через земли Торетов (тореты – меотское племя, проживавшее между нынешней Анапой и Новороссийском).С этим племенем у колонистов были налажены дружеские и торговые связи, и путь не представлял опасности.
За освобождение своих граждан, правитель Баты прислал в Синд три таланта серебра (свыше 73 кг.) и воздвиг обелиск в честь этого подвига.
Алкей пополнил серебром казну апойкии, не забыв щедро поделиться со своими пятерыми защитниками. А в последствии, и вовсе, наделил их правами граждан Синда, за особые заслуги.
Со временем пятеро новоявленных граждан практически слились в местными жителями. Прежняя одежда и обувь их пришла в негодность, и облачением их стала эллинская одежда. Отросли бороды. Греческая речь проистекала от них чисто и ровно, до такой степени, что они вполне успешно стали помогать Алкею в делах колонии, получая жалование, позволяющее жить безбедно.
       Привыкать пришлось и к отсутствию огнестрельного оружия. Боеприпасы к нему кончились, и автоматы с пистолетами превратились в бесполезные куски металла.  По этому пришлось практиковать тренировки боя на мечах. Пока деревянных, что бы не покалечиться. Оттачивались и навыки стрельбы из лука и метания дротиков. И в тренировках достаточно преуспели, понимая, что это тоже часть их заработка хлеба насущного.
Друзья просили Командира изготовить сюрикены, нунчаки и прочие экзотические виды оружия восточных боевых искусств. Но Командир отбросил эту идею, за неэффективностью такой экзотики. В прочем, он и раньше был прохладен к оному, считая, что демонстрация владения ими годится лишь для цирка. 
        В свободное время мужчины приходили в загон, что был в синдской части города, что бы поухаживать за своими конями. За ними был присмотр. Их поили и кормили специально приставленные рабы. Но гюйсовцам хотелось самим пообщаться с питомцами, даже иногда выехать в окрестности. Расчесать гриву. Покормить абрикосами. Искупать. Лошади привязались к своим новым хозяевам. Наверно раньше за ними не было такого чуткого ухода, по этому теперь возникла привязанность. И когда хозяева подходили к загону, кони вострили уши, и спешно подбегали к ограде, фыркая просовывая головы между жердей в ожидании ласковых прикосновений к своей морде.
        Местные жители привыкли к новым соседям, называя их по именам на свой манер. Степаныча – Степанос (в переводе значит «венец» или «почетный»), Командира – Командос (знали бы они какой смысл это будет иметь в будущем…), Спартака – Спарток, а Фауста так и звали. В переводе с римского это будет означать «удачливый». И имя же, Андрей, по-гречески, означало «муж» или «мужчина», что вообще было органично.
        Алкей приставил к своим друзьям своего повара и виночерпия, опасаясь, что завистливые недруги могут подослать отравителя. В общественные же места, такие как агора или рынок, друзья ходили свободно, и правитель не беспокоился, на приставлял охрану, зная, что жители сами не допустят возможности покушения на  жизни своих любимцев, а если надо, то и защитят их.
И, кстати, женщины города очень даже обращали внимание на своих новых соседей…
       Командир совсем редко ходил. Он чаще лежал на клинии, в увлекательных философских рассуждениях с Дейдалосом, или сидел на высоком берегу моря, сопровождая взглядом редкие корабли. На море же он выезжал на гнедой кобыле, со светлым пятном во лбу. Она была очень сообразительной и внимательной к хозяину. Когда он потерял способность самостоятельно забираться в седло, она стала подсаживаться, помогая немощному наезднику.
Совсем короткими стали промежутки, когда бы он не испытывал  боль в груди. Особенно, если приходилось идти. Он уже потерял способность ускорять шаг, так как немедленно наступали приступы сильной одышки.

ГЛАВА 10
В начале месяца Кианепсиона (Кианепсион – сентябрь по Милетскому календарю) в порт Синда пришли четыре триеры из Пантикапея. Прибыл сам тиран Археанакт III в сопровождении гоплитов-фалангитов охраны и свиты. Алкей принял своего могущественного гостя во дворце.
- Слышал я, что дела ваши идут очень хорошо. – начал тиран. – Что процветание и мир на земле, вашей. Поля колосятся зерном, и стада тучны. А в порту обильна торговля, приносящая благо народу, твоему.
         - Да, всё так и есть, властитель. – отвечал Алкей.
         - И слышал я так же, что соседи-варвары больше не трогают ваши хору, и город.
         - Однако набеги были. Но силой народа и Богами с небес помогающих, разгромлен был враг.
         Археанакт прищурившись подозрительно, пытливо молвил:
         - А только ли Боги спасли ваши стены?
         - Не стану скрывать, что есть жители Синда, что словно Боги разят они недруга. Хитры и умны. И грамоте высшей, обучены.
Сами от роду варвары, граждане Синда считаются, принося пользу великую.
И хотя неизвестно откуда прибыли, я так думаю, Гераклом нам посланы.
        Археанакт замолчал, обдумывая на чем дальше строить дискуссию. Было понятно, что он хочет подвести разговор под какое то русло, пока неведомое Алкею. Да и прибыл в Синд именно с целью этого разговора. По этому и попросил уединиться для этого. Был он достаточно молодым человеком. Лет до тридцати. С моложавой бородкой. И искусством скрывать свои мысли владел не достаточно. Хотя в изречениях был твёрд и властен.
          - Царство моё могучее. Отец мой и дед, объединили города Боспора Киммерийского. Сами Афины с Делосской симмахией обращаются к нам за помощью в торговле зерном и рыбою. Однако сами не спешат на помощь, когда скифы царские приходят к нам с запада Тавриды. И хоть не нападают они на Пантикапей и прочие города сильные, предают они огню селения поменьше, и хоры с пшеницею.
Отдай же варваров, мне! Пусть устроят порядок так, что б царство моё усилилось. Что б Афины унять с поборами, и скифам дать поражение, чтоб Боспор не тревожили.
          - О, великий тиран! – отвечал Алкей. – Не могу я отдать тебе варваров, как не могу отдать тебе солнце и ветер! Не хозяин я им. Они граждане апойкии и братья мне! Не могу я ни отдать, ни удержать их. Не рабы они.
Это в силах твоих. Коль сможешь сделать так, что бы они желали приехать к тебе – так тому и быть.
А коль силой захочешь взять – не сможешь достичь покоя и мира. Ведь раб – худший из воинов. А зная их хорошо, я скажу, что нельзя силой удержать в руке солнечный зайчик.
Вот тебе мой ответ.
          Археанакт погрузился в глубокие раздумья, почёсывая бороду.
          - Как думаешь, друг мой, сколько серебра смогло бы уверить их в желании прийти в Пантикапей?
          Алкей добродушно улыбнулся, словно услышал наивный вопрос ребенка.
         - Зная их, я скажу, что будь хоть сто талантов на одной чаше весов, перевесит та, на которой дружба. Она прочней, чем скифов, братство на крови!
Ты обратись к ним с просьбой, а не серебром.
Я ж попрошу тебя лишь об одном. Средь них один есть, по имени Валерий и прозвищу Командос. Его ты не зови. Болезнь грудная у него, и он страдает тяжко. Не вынести ему дороги. Оставь его! То будет нам утехой, ухаживать за ним.
Когда ж, пускаться в путь к Харону, час придёт, с любовью положу оболы (обол – разновидность серебряной или бронзовой монеты) на глаза. А в прочем, мне и статеров (статер – золотая монета крупного номинала) не жалко!
        - Пусть будет так! – Археанакт взял за руки Алкея, в знак согласия.
- Я говорил с людьми апойкии, которые нужны Боспору словно воздух. – начал тиран Пантикапея. – Я удивлён познаньем их в науках, и деле государства. И хоть вино им лили в килики по-скифски, нить рассуждений не теряли. Держась пределов пития.
В чём сила их, раз вроде бы простыми кажутся они? И чем смогли они поднять дела в апойкии, твоей?
       - Понять сие возможно только от общения с гостями. Хоть прибыли они сюда издалека, здесь чувством Родины они прониклись. Как будто были бы народом Синда рождены. Отсюда помыслы все их, лишь в том, чтоб жить средь них, от бед возможных ограждая. И справедливость сея. – вдумчиво отвечал Алкей. – Но если высшей пользы ты желаешь получить от них, то знай, что всяк имеет свой талант.
Спарток – стратег, по воле Зевса. Живой умом, подвижен, крепок духом.
Андрей привычен к математике, и архитектор, что может стены обороны возвести.
Степанос, словно брат Гермеса! Дела торговли и казны устроил так, что серебро по Синду растекаясь, лишь прибыль городу несёт.
А Фауст же, хитёр в переговорах. И с кем бы из послов ни говорил, всё знает наперед. И вот ещё – монетных дел он мастер. Берет одну, и скажет где, и как чеканена она. По этому, обмана в Синде больше нет.
Командос, самый бесполезный, как я думал. Он прибыл в Синд уже больным. Но понял я, что он не меньше важен, раз соединил всех пятерых. И пятерых всех вдохновляет.
       - Так как же оставлять в апойкии того, что всех организует?
       - Есть способ разлучить их. Вселить надежду новой встречи. Как только царство одолеет скифов, верни их в Синд. И предвкушенье встречи, долгожданной, лишь подстегнёт в делах их.
Командир убедил товарищей убыть с Археанактом. Было понятно, что если ослабнет, а тем более, падет Пантикапей, то Фанагории, а затем и Синду устоять будет сложно. По этому надо было срочно принимать меры по укреплению царства. И этой мерой было именно привлечение этих граждан апойкии. Остальные способы тиран уже пробовал.
Друзьям же, Командир обещал вести спокойный образ жизни, по возможности лечиться, дожидаясь их возвращения. И ухаживать за конями.

ГЛАВА 11
Командир любил сентябрьские шторма. С детства любил. Когда прогретое за лето море плескалось о берег, а ветер был еще таким же тёплым и буйным. И он, ещё ребенком с разбега нырял в волны, обдаваемый пеной. И веселился с друзьями, смеясь и играя солёными брызгами.
А потом, выбегали на пляж, падая на теплый песок, нежась в лучах не жгучего уже солнца. Ах, беззаботное детство… Оно было пропитано счастьем…
       В прочем, счастье есть всегда. Надо просто уметь чувствовать его. Да, детства не вернуть. И с годами нет того восприятия мира, той яркости и упоения. Да, с возрастом кажется, что раньше и небо было синее, и вода мокрее, и пирожные слаще.
       И захотелось вдруг прямо сейчас пойти на пляж, и ощутить все как было. Вернуться туда, где оказаться не под силу. Да, ему невозможно было вернуться в свою жизнь, в свое время. Но к сожалению у всех людей всех времен и всех народов есть место, в которое они никогда не смогут попасть вновь. В детство. Все там бывали, но вернуться...
Но Командир, частично мог. Его детство это его Анапа. И хоть теперь, это не Анапа, а Синд. А потом будет Горгиппией, а потом генуэзской факторией Мапой, а потом турецкой крепостью Анапой, и наконец городом-курортом, но она никогда не перестанет быть его Родиной. Его любовью на всю жизнь.
       Лошадь привезла Командира к началу пляжа. Там где заканчивается спуск от высокого берега. Пляж был почти без песка. Очень узкий. За тысячелетия песок намоет морское течение, принося его от устьев Кубани. А пока это был каменистый берег, слегка пересыпанный песком с илом. В этот угол Анапского залива волны докатывались уже ослабевшими, и детвора из города без опаски плескалась в прибое. Голозадые визжали и горланили от восторга, брызгая друг в друга, метая солнечные блики прямо к небу.
А рядом, молодая женщина, вошедшая в воду прямо в платье, окунала в набегающие волны совсем крохотного младенца, который притих на материнских руках, ощущая живительную влагу.
Во все времена это место дарило людям радость и счастье, независимо от того, во что они были одеты и на каких языках они разговаривали.
        Командир зажмурился, слушая эту симфонию голосов и шума моря. Слушал как ветер срывает пену.
Он слез с кобылы и не спеша направился в прибой. Когда вода стала доставать до пояса, лошадь последовала за хозяином. Слегка напугалась первого ощущения воды, но вид уходящего в бушующее море, человека, беспокоил её. И она решительно направлялась за Командиром.
Он остановился, дожидаясь животное. Потом обнял за шею. Лошадь с любопытством и блаженством ощущала нежные волны, фыркая от восторга.
       Вдоволь насладившись купанием, Командир привел лошадь в загон.  А сам вернулся в свой, ставшим давно привычным, дворец.
Во дворце стало одиноко. Опустошение в зале и в душе. Обитатели дворца понимали, что происходит внутри оставшегося без друзей, Командира. По этому, Дейдалос хоть и не навязчиво, деликатно, но старался как можно больше присутствовать с ним. Старался развеять тоску, рассказывал о культуре его предков, его историю. Это у него получалось забавным, так как пересказ действительной истории в этих рассказах перемежался с легендами и откровенными вымыслами.
        Из зала унесли лишние клинии, что бы они не напоминали об отсутствующих. Оставили одну, для бесед с Дейдалом или Алкеем. Но пустота пространства не слишком в этом помогала.
Ночью Командиру не спалось. Он долго лежал с закрытыми глазами, но сновидения не завязывались в его мозгу. Потом его будто всколыхнуло. Он услышал… нет – почувствовал, звук движения тела по убранству соседней клинии.
Командир сел на своей постели, пытаясь распознать в темноте ночного гостя.
В слегка приоткрытую дверь на пол стекал клин яркого лунного света. Но в залу он не проникал, а лежал на полу и лишь давал на стены бледные отблески. Но со временем глаза стали улавливать то, что скрывала тьма.
       Напротив себя, на соседней клинии Командир увидел кота. Огромного черного кота. Точнее, он казался черным. Ведь говорят же, что ночью все кошки серые? А этот казался чернее самой черноты. Хотя вполне мог быть и каким ни будь полосатым. А то и вовсе, рыжим. Поди ты его там разбери.
Но странным показалось совсем не то, что напротив человека сидел кот. Котов в городе было достаточно, что бы им не удивляться. Было странным, что он сидел как человек, свесив ноги. Глаз его не было видно, так как они были в тени, и свет не падал ему на морду. Он молча сидел с видом ожидания. Ожидания того, что Командир окончательно придёт в себя. И от следов сна, и от вида гостя.
       Наконец, Командир услышал голос. Скрипучий голос, словно играли на расстроенной скрипке.
        - Валерий, твоё время истекает. – на чистом русском языке произнес кот.
        Командир усомнился в собственной вменяемости. С ним говорил кот. Знал его по имени. И обращался осмысленно.
Человек сильно ущипнул себя.
        - Не! – даже через темноту почувствовалось как кот улыбнулся во всю морду – Это не поможет.
        - Но я ведь сплю? – сомневался Командир.
        - Сейчас это совершенно не важно. Мозг воспринимает и сон и бодрствование совершенно одинаково. Ты ведь в снах переживаешь совершенно как наяву? Ты даже никогда не осознаёшь во сне что всё видимое, всего лишь понарошку.
        - Как же мне тогда понять? Я ведь всегда просыпаюсь, если я начинаю догадываться, что сплю.
        - Ну, на пример, ты ведь сейчас не чувствуешь боли в сердце? А в жизни эта боль всегда с тобой.
       - Тогда почему я не просыпаюсь?
       - Я появился здесь, не что бы разбудить тебя. – кот снова расплылся в невидимой улыбке, как бы снисходительно. – Я здесь не за этим.
У меня есть вполне определенная цель. Она заключается в том, что бы направить тебя с очень важной миссией.
      - Путешествия с миссией… Не самого подходящего путешественника ты выбрал. – Командир по началу хотел обратиться к собеседнику на «Вы». Но потом подумал, что обратиться таким образом к какому то коту, даже и разговаривающему, будет слишком много чести. Даже если бы и во сне.
     - Самого, что ни наесть, нужного!
Петля времени скоро должна замкнуться. И сделать это можешь только ты.
      Командир стал понимать, что тема речи становится крайне важной для понимания.
       - А если я откажусь замкнуть эту петлю? То ни чего не произойдет? Мы останемся в своём времени?
        - Так вы и есть в своем времени. И здесь в своём времени, и там остались в своём времени. Вы не перенеслись на две с половиной тысячи лет назад. Вы… как это попонятнее… Расщипились. И там вы, и здесь вы.
Вы не способны осознать суть времени. Понимаете его слишком примитивно. Как, впрочем, и пространство, и вселенную. Ну да ни суть…
Времени вашего - такого понятия вовсе нет. А есть великое «всегда». Вся история вселенной существует одновременно. От возникновения первой частицы и до полного разрыва ткани пространства. А то, что вы видите, иллюзию движения времени, на самом деле есть движение волны. Только движется она не в пространстве. Она движется создавая последовательность. Но иногда в этом «всегда» есть возмущения. Как бы завихрения этой волны. Но по ее природе, эти возмущения тоже уже существуют, будучи вписанными в существующий мир. По этому есть вы, которые есть в Синде, и есть, тоже вы, но в Анапе. Вы, которые продолжают жить своей привычной жизнью. И есть вы, которые попали в Синд, волею природы. Абсолютные двойники, если грубо сформулировать.
Понять это вы не способны, так как мозг ваш имеет конечное количество нейронов. И осознать понятия опирающиеся в нескольких определениях на бесконечность, не возможно. Ты уж не обижайся.
     - А кто тогда ты, если всё понимаешь?
    - Я не человек. И даже не кот. И вообще, ты меня в моем естественном виде не увидишь. А это облачение, это так… Что бы тебя совсем с ума не столкнуть. – кот  издевательски захихикал. – Радуйся, что не в облике осьминога или сколопендры.
       - Да… уж.. Спасибо и на том.
       - Теперь о деле. – кот чуть придвинулся – Твои друзья сыграют очень важную роль в истории. Они придумают как разгромить царских скифов. Их команда возглавит царство со временем. Не будет переворота. Они вытеснят мягкотелых и неграмотных. Естественный отбор, понимаешь.  Спарток станет василевсом (василевс – с греческого «царь»). Царём Боспора, который объединит под властью не только города эллинов но и синдику и меотиду. И зародит династию Спартокидов.
И сын его, Сатир продолжит дело. И внуки расширят границы и могущество.
И Синд встанет под крылом Боспора. А внук его, Горгипп, даст свое имя, городу, который ты так любишь.
Заложенное царство проживёт тысячелетие!
Но это лишь действительность, которая пока не сложилась.
        Кот наклонился к человеку, достал что то из-за спины, и протянул с этим лапу, сверкнув наконец то, своими желтыми глазами. Лунный лучик скользнул по его морде, проникнув в янтари глаз. В них читалась доброта и доверие, которые ни как не вязались с его голосом.
       - Возьми! Ты знаешь, что с этим делать.
       Командир протянул руку, и почувствовал как из лапы собеседника в его ладонь перекатилось что то холодное и угловатое, хотя в общем как округлое. И звук. Этот уже знакомый откуда то, звук. Еле заметное гудение с потрескиванием. Он опустил взгляд, и увидел бледное свечение внутри тетраэдра. Он вспомнил, где он встречался с этим «злым предметом».
      - Что это?
      - Тебе сложно будет понять. Но люди назвали это «шаровая молния». Ну, и конечно, устройство, которое удерживает его в стабильном состоянии. Природное явление, которое возникает на границах излома времени. По этому, оно неуловимо людьми.
        Командир всмотрелся в этот внутренний шарик, который висел внутри устройства, не касаясь стенок. Словно малюсенький Юпитер. Разноцветный и туманный.
        - Так что я….. – Командир поднял глаза, и ни кого перед собой не увидел. Будто и не было ни какого кота-собеседника. Он просто растаял в воздухе.
Командир снова ущипнул себя . В этот раз было больно.
        - Похоже я схожу с ума. – подумал он. – Нет, надо заставить себя уснуть, только без бесед с котами.

 Спать на клинии, то ещё удовольствие. Командир привык спать на жестком матрасе. Но ложе этой кровати была еще дальше от перины по жесткости. По этому, утренний подъём происходил спокойно. Нежиться надоедало, с ощущением отлёжанных боков. Подобие матраса было и тонким, да и начинка была далека от совершенства.
       Командир сел на своей постели, потягиваясь, что бы размять затёкшие плечи. Сразу зацепился взглядом за «злой предмет», который лежал на соседней клинии, где располагался ночной гость. Значит диалог с котом был явью.
Командир понял, что избавиться от этого «аксессуара» уже не получится. И почему я должен знать, что с ней делать?
Хотя, особых усилий, что бы понять имеемое котом ввиду, не надо было. В прошлый раз он встретился с таким… то есть, с этим, тетраэдром, еще в Анапе. Она же и отправила наши клоны сюда. А значит, я должен отправить штуковину в двадцать первый век, к себе же. И на сколько помнилось, обстоятельства встречи было сопряжено с… находкой останков.
Мозг Командира пронизала ясность. Вся картина пазлов сложилась досконально. Надо ехать, отвезти этот подарок кота на место, где его и обнаружим.
        Командир пришел в порт, узнать, каким образом можно отправиться на остров отделённый рукавом Короканды. Откуда и началось их путешествие.
Владелец торгового судна согласился принять на борт пассажира. И даже отказался принять монеты в оплату, гордясь, что может услужить такому уважаемому гражданину. Отплытие планировалось в послеобеденное время, как только стихнет утренний бриз, сильно волнующий море. Идёт же судно в Фанагорию, с заходом на ночевку в Синдскую Гавань (Синдская Гавань – архаичное и античное городище синдов у Солёного озера близ. поселка Веселовка).
        Командир пришел к загонам для лошадей, что бы попрощаться со своими животными. Он по очереди всех обнял, погладил по холке, запустил пятерню в гривы.
Особенно тяжело было расставаться с гнедой. Он обнял ее за шею, а она положила ему морду на плечо.
Командир бережно её поглаживая, тихонько затянул песню Розембаума:
Заболело сердце у меня
Среди поля чистого
Расседлаю своего коня
Буйного да быстрого.
Золотую гриву расчешу
Ласковыми гребнями
Воздухом одним с тобой дышу
Друг, ты мой серебряный…
       Командир утер увлажнившиеся глаза, и хотел было уже идти. Но кобыла прижала его подбородком к себе, не желая отпускать, будто чувствуя, что больше никогда не увидит своего любимого хозяина.
      - Ну что, ты? Что ты?.. – Командир похлопывал ладонью по щеке опечаленного животного – Знала бы ты, как я не хочу уходить. Но мне надо. Мне обязательно надо идти. По другому нельзя, моя радость…
- Торговец Нумений, что отплывает в Фанагорию с грузом кожи, рассказал, что с ним ты. – начал Алкон – Так от чего ж уходишь? Иль ты обижен нами? Ведь любим мы тебя сильнее брата! Поступок твой непостижим.
        - Я опечален сам, нуждой в деянии таком. Но есть, порой, поступки, что продиктованы нам свыше. И Боги заставляют делать то, чему противимся душой.
        - Давай же вознесём, мы жертву Аполлону! Богатые дары, что б снять с тебя оковы обязательств.
        - Мой друг, Алкон! Груз, что лежит на сердце камнем, не откупить жрецам на алтаре. Ни золотом, ни кровью, ни молитвой. Лишь только жизнь моя, и будет искуплением.
Но не печалься! Как видишь, жизнь моя и так иссякла как фитиль в лампаде. Не отвратим конец, хоть при любом раскладе. К оракулу, тут даже не ходи!
        - Кто ж погребение тебе устроит, в земле, которой ты стремишься? И кто поднимет кубок тризны?
        - О том, не беспокойся ты. Традиций эллинских я не привычен. Родился я, и вырос в землях тех, где воины покой находят сами. Лишь в памяти людской, оставив след.
К отходу судна на пирс сошелся едва ли не весь Синд. Граждане апойкии, и даже кто то из рабов что-то вразнобой кричали. Уговаривали не покидать их. Но разобрать этого уже было невозможно.
Швартовы были отданы. Гребцы ударили вёслами, и судно медленно двинулось в путь. Яркое солнце заливало берег, а умеренный ветер стал надувать поднимаемый серо-белый парус. Командир стоял на корме и прощально махал жителям, ставшими ему родными.
Там же, на деревянной свае пирса он увидел черного кота. Который тоже смотрел отплывающим вслед, словно проверяя, выполнено ли его указание. И судя по тому, как он спокойно умывался лапой, он был удовлетворён. А может быть, это был обыкновенный черный кот, каких было множество.
         - Алкей! Дейдалос! Мне будет не хватать наших философских бесед!
         Они тоже что-то кричали в ответ, но Командир уже не мог расслышать их из-за общего шума. А может и из-за своей глухоты.
         Вдруг на причале возникла суматоха. На пирс стремглав выбежала лошадь Командира. Она подошла к самому краю, навострив уши обеспокоенно смотря на уходящий в море корабль. И издалека увидев хозяина, жалобно заржала, намеревалась бросится в морскую синеву вслед за тем, кто дарил ей тепло дружбы.
Стоявшие рядом граждане успели ухватить её под уздцы. Но лошадь вырывалась, вставала на дыбы и громко ржала, взывая к тому, ради которого готова была отдать жизнь, не понимая, почему так горячо любимый человек покидает её.
        Командир же стоял на борту, держась за разрываемое тоской и отчаянием сердце, понимая, что не в силах прекратить терзания любимого животного, своим невольным предательством. И если бы жители не смогли удержать лошадь от самоубийственного прыжка, он чувствовал, что последовал бы за ней.

ГЛАВА 12
Во второй половине дня нос судна уткнулся с песок островного берега. Аккурат, там, где указал Командир. Капитан управился идеально. Спрыгнувший пассажир облегчил нос, и для отхода корабля не понадобилось его подталкивать.
Правда, при этом Командир намок почти по пояс. Но это его ни сколько не расстроило.
Берег был из плотного песка, но подниматься по нему не составило бы особого труда. Правда, для здорового человека. Командир же поднимался на эти двадцать метров больше получаса. Пришлось по дороге отдыхать, унимая острую боль в груди и одышку. В какое то время он даже засомневался, сможет ли он дойти до места, где необходимо оставить «злой предмет». Но каждый раз, отдышавшись, находил в себе силы, продолжить свой путь.
        Уже наверху обнаружилось, что ни какого «котлована» больше нет. В прочем, как и остатков пограничной заставы. И машины. Ни, даже приподнятия уровня грунта. Ни каких следов катаклизма времени. Непонятная природа этого явления в какой то момент вдруг всё вернуло на свои места.
Командир медленно побрёл от берега в направлении предполагаемого места, где они тогда нашли тетраэдр. Ветер теперь был в сторону моря, и в воздухе пахло полынью и разнотравием. Сухой сентябрьский ковыль ласково щекотал ноги через крепиды (сандалии). А закатное солнце грело спину через лён хитона.
         Наконец, силы окончательно покинули Командира. Он повернулся лицом к солнцу, желая взглянуть на него в последний раз. Хотелось надышаться, впитать в себя все краски жизни. Ноги подкосились. Он упал на песчаную землю.
Он не слышал морского прибоя, но знал, что берег где-то совсем рядом. И сквозь перебои сердца, сквозь боль, пронизывающую копьём, грудь, он слышал – нет, не слышал, а помнил, детский смех и крики счастья.
       - Деда! Атануууу! – последнее что он слышал, прежде чем темнота поглотила его сознание.

- Степаныч, не трогай вещи, назначение которых не знаешь. – Бурчал Спартак, укладывая тетраэдр на место, откуда его доставал.
         - Археологи пусть разбираются, что это и к чему. – поддержал его Фауст.
         Командир молча смотрел на кости, силясь понять, что это был за человек? Чем он жил? И от чего так умер, всеми покинутый и позабытый. А может, наоборот, был свободным. Любил ли он так же свой край? Теперь этого уже не узнать.
Вся маленькая экспедиция поискового отряда «Гюйс» собрала нехитрый скарб, и поехали по домам. Кто к семьям. А кто в свои квартиры и дома, в которых отдыхали в одиночестве. Но, на своей Родине. В своем родном времени.

26 марта 2026 года                Валерий Боль