Сон Кисы Воробьянинова и Киса в Париже

 Из вырезанного цензурой

Недавно в личном деле И. М. Воробьянинова, изъятом при обыске в редакции газеты «Гудок», обнаружен фрагмент, не вошедший ни в одно из известных изданий «Двенадцати стульев». Публикуется впервые.

---

Сон Кисы в пятигорском парке*

Перечисление собственных званий и должностей на французском, немецком и русском языках, а следом и южное солнце окончательно сморили отца русской демократии в глубокий сон над шляпой для подаяния.

— Меня обманули… Месье, господа и фрау… Же не ма сис… Бывшему депутату… Русский медведь вступил в рыночную экономику с партнёрами за вершки и корешки… Елена Станиславовна, извольте отужинать и традиционно поедем в номера… Не жизнь, а старгородская сказка… Наночудеса эффективного менеджмента и начальство с Чукотки, закупающие спортивные клубы вместо паровозов.

— Да, я чту уголовный кодекс! — Киса жалобно оправдывается перед объявившимся во сне милиционером. — Это всё Остап Ибрагимович! Он и «Провал» ушёл обилечивать на капитальный ремонт, а может, уже закончил и гофмаршал мои стулья потрошит с монтёром сцены. Мои стулья…

Воробьянинов просыпается в холодном поту и мурашках от накатившей волны ужаса. Шляпа была полна медью, серебром и смятыми купюрами.

— Что ж, лёд тронулся, господа…

---

\* Фрагмент обнаружен в личном деле И. М. Воробьянинова, изъятом при обыске в редакции газеты «Гудок». На полях рукой неустановленного лица приписано: «Же не ма сис» — возможно, искажённое «je ne m’assieds pas» (фр. «я не сажусь»), что современники склонны были трактовать как намёк на нежелание персонажа сидеть на дюжине стульев одновременно. Публикуется впервые.

---

Плоды познания на вес золота, или Секрет омута
Пушкиниада наших дней: засветиться в Париже и откинуть копыта.

Киса в Париже

Девицы, не дав себе толку и вам самого дорогого в фиговой листве не показав, вкусив крупицу познания от райской жизни, стремительно матереют до уровня: «Всем задам за дам!», круче сказочного Балды и опытных дизайнеров антикварной мебели.

Знание — сила преобразований треснувших корыт регулярной последовательностью: шкурить, шпаклевать, красить, лакировать — и вишенкой на торте сдать в утиль, купить новый гарнитур.

Мужчине остаётся выбор: любоваться сменой интерьера или дизайнера, воспитывая золотую рыбку из тихого омута и регулярно перетирая позолотой копытным рога.

Финал в ресторане на берегу тихого омута: блондинка со следами множества пластических операций рыдает над блюдом из золотой рыбкой:
— Этот старый козёл загубил нам жизни. Эй, гарсон! Мальчик, будь добр — счёт.

Гарсон подносит счёт, мурлыча свою песенку на известный мотив:
— Мадам, ваши трусы в Париже нужны, как на Мальдивах лыжи...

***

Блажен кто верит: «Ща зачитаю проституток стихами, отыщется поэта на поэта менять — время терять».

Пушкин и «Гаврилиада». Автор слаб как гражданин — кощунство. Слаб как любовник — анонимный пасквиль, Дантес, дуэль. Три канала, три версии, и ни одна не требует факта. Дуэль как «пристрелили на разборках» — сарафанное радио не отличает честь от криминала.

Лермонтов назвал убийц — и сам стал нулевым членом. Мартынов доносит из зависти: поэт-де владеет языком лучше, а мой что, шершавый? Пятигорск — та же схема.

Есенин и Дункан — одного поля ягоды. Дункан не знала русского — сарафанному радио это не нужно. Повесился, пустил пулю, пристрелили — каждому каналу своя версия, своя морализаторская надстройка. Мужчины: слаб, спился. Женщины: надрыв, темперамент. Те, кто в курсе: знал слишком много.

Маяковский и Брики. Лиля не писала стихов, Ося не стрелял. Брики — канал, Маяковский — материал. Всё легло в папку «осведомитель» без оценки и эмоций. Язык не создал смысл — он вёл учёт.

Мандельштам. Стих про Сталина — система не стала ждать, пока стих дойдёт до проституток. Канал сработал напрямую: донос, арест, пересылка, смерть в вагоне. Но и тут — три версии. Не знал меру. Гений, погиб за правду. Знал слишком много.

Советская система убрала конкуренцию каналов: одна редакция, одна киноварь, одна красная строка. Но ртуть не перестала течь — она текла по одному руслу, в одну папку, под одной заглавной буквой. Оттепель дала послабление — каналов стало больше. Бродский: «тунеядец» для одного, «гений, изгнанный режимом» для другого. Суд не различал поэзию и тунеядство — он вёл учёт.

Постсоветская эпоха: редакций столько, что сарафанное радио стало белым шумом. Система не упразднилась — она децентрализовалась. Папка «осведомитель» лежала в одном кабинете, теперь она лежит везде: в ленте, в комментариях, в репостах.

Наши дни: редакция — это алгоритм. Системе по-прежнему не нужен факт, ей нужен канал трансляции. Зависть и разочарование — два двигателя доноса — работают в реальном времени, без задержки на тираж. Чики-брики — и готовый материал для всех каналов сразу.

Меркурий вездесущ. Ртуть меряет среднюю температуру по палате. Киноварь схватывает красные строки. От числа нулевых членов сумма в системе не меняется.

http://proza.ru/2026/09/21/388