ДНК Страсти. Одержимость. Глава 11

Я пересекаю дорогу, направляясь к небольшому уютному кафе. Внутри пахнет свежесваренным кофе и выпечкой. Заказываю двойной эспрессо с дополнительной порцией сахара — именно то, что нужно, чтобы взбодриться перед встречей. Пока жду заказ, захожу в цветочный магазин напротив. Продавец, едва увидев меня, расплывается в улыбке — видимо, знает репутацию. Выбираю букет из тридцати трех алых роз — классических, с длинными стеблями, их бархатные лепестки кажутся почти чёрными в полумраке магазина. Держа в одной руке стакан с кофе, в другой — роскошный букет, направляюсь в «Пандору». Здание встречает меня величественным фасадом, мраморными колоннами и массивными дверями. Швейцар учтиво распахивает их перед моим появлением.

Внутри «Пандоры» — настоящая роскошь. Высокие потолки украшены изысканной лепниной, стены отделаны благородным камнем, повсюду расставлены антикварные вазы с живыми цветами. Мягкий свет создаёт уютную атмосферу, а приглушённая музыка добавляет нотку элегантности. За стойкой ресепшена сидит девушка в строгом костюме — воплощение профессионализма и сдержанности.

- Здравствуйте, к кому вы записаны? — её голос звучит профессионально-вежливо.
- Мне нужно увидеть Викторию Добровольскую, — отвечаю уверенно, не отводя взгляда.
- Мне очень жаль, но сейчас у Виктории радиоэфир. Если хотите, можете зайти попозже.
- Хорошо. - Я делаю глоток кофе, наслаждаясь моментом. - Передайте ей цветы. Скажите, что от Монако.

Резкий толчок — и я едва успеваю удержать равновесие. Кофе из стаканчика выплескивается, заливая чей-то кардиган. Чёрт! Поднимаю глаза — и встречаюсь с разъярённым взглядом незнакомки. Девушка отскакивает как ошпаренная, её глаза мечут молнии, а пальцы судорожно пытаются стереть капли кофе с бежевой ткани. Высокая, стройная, с копной непослушных волос — она выглядит так, будто готова в любой момент броситься в атаку.

- Дамочка, куда так торопитесь? — не могу сдержать усмешку, хотя внутри скребёт чувство вины.
- Смотреть надо, куда идёте! — шипит она, окидывая меня гневным взглядом. — Могли бы и посторониться!

Бросаю пустой стаканчик в урну у входа — попадает с характерным звоном. И в этот момент… что-то происходит. Воздух будто становится густым, тяжёлым, почти осязаемым. Резко оборачиваюсь — и встречаюсь с ней. Виктория. Стоит в нескольких шагах, смотрит прямо на меня.

Её взгляд — как удар под дых. Голубые глаза изучают меня с той же смесью интереса и презрения, что и всегда. На ней свободная рубашка серого цвета, небрежно заправленная в классические брюки. Ткань обрисовывает изгибы тела так, что у меня перехватывает дыхание. В голове вспыхивает яркая картина: как я прижимаю её к стене, зарываюсь пальцами в волосы, чувствую жар её тела через тонкую ткань. Как её губы раскрываются навстречу моему поцелую, как она выдыхает моё имя, как её руки впиваются в мои плечи. Как мы теряем контроль, забываем обо всём, кроме друг друга. Как её стоны наполняют пространство, а её вкус становится моим наваждением.

- Так-так-так, Александр Монако, — её голос льётся мёдом, но в нём слышится насмешка. — В вашем возрасте пора бы научиться ценить время. Особенно моё.

Улыбаюсь — широко, нагло. Делаю шаг вперёд, почти вторгаюсь в её личное пространство. Касаюсь локтя — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но она вздрагивает. В голове проносятся дерзкие мысли: как бы я прижал её к себе, как бы впился в эти губы, как бы заставил её забыть обо всех правилах и приличиях. Как бы услышал её настоящий голос — не этот холодный, деловой, а тот, что звучит только для меня. Как бы почувствовал, как её тело отвечает на мои прикосновения, как её дыхание становится прерывистым, как её руки обвивают мою шею.

- Виктория, вы же знаете — я всегда прихожу с сюрпризом, — произношу с той самой интонацией, которая её бесит. — Сегодня это кофе. - Киваю в сторону той девицы с пятном на кардигане. Виктория следит за моим взглядом, и в её глазах мелькает что-то странное — почти сочувствие. Но оно тут же исчезает.
- Кофе — оригинально, — она смеётся, и этот звук — как звон хрусталя. — Но, боюсь, ваша изюминка оставила след не только на репутации, но и на чужой одежде. Впрочем, не будем отвлекаться, — продолжает она. — Вас уже ждут.

Моя рука всё ещё на её локте. Держу чуть дольше, чем позволительно. Чувствую, как напрягается её тело под тканью рубашки — будто электрический разряд проходит между нами.

- А если я скажу, что хочу задержаться? — наклоняюсь ближе, шепчу почти в самое ухо, чувствуя тепло её дыхания.

Её губы чуть приоткрываются, но она быстро берёт себя в руки.

- Александр, — произносит она мягко, но в голосе слышится сталь. — Вы прекрасно знаете: время — не то, что можно тратить впустую. Особенно когда речь идёт о моих встречах.

Отпускаю её, но не спешу уходить. Смотрю в эти голубые глаза, в которых читается: «Ты заигрался, Монако». Но я вижу в них что-то ещё — что-то, что заставляет моё сердце биться чаще.

- Как скажете, Виктория, — произношу с лёгкой усмешкой, но внутри всё горит. — Но я ещё вернусь.

Это не вопрос. Не просьба. Утверждение. Обещание.

Поворачиваюсь и ухожу, чувствуя её взгляд между лопаток. Знаю — она смотрит. Знает — я это знаю. И в этом наша игра. Наша война. Наше притяжение. В голове крутятся дерзкие мысли: как бы я хотел услышать от неё не эти холодные слова, а признание. Как бы я хотел увидеть в её глазах не вызов, а желание. Как бы я хотел почувствовать, как она произносит моё имя не с насмешкой, а с томлением. Если бы она только знала, как я мечтаю услышать от неё: «Я люблю тебя, Монако». Если бы она только понимала, как эти слова могли бы свести меня с ума. Как я мог бы потерять голову от её признания. Как я мог бы бросить весь мир к её ногам.

Но пока она держит дистанцию. Пока она играет по своим правилам. Пока она остаётся недостижимой. И это только разжигает во мне ещё большее желание.

Выхожу на улицу, но её образ всё ещё преследует меня. Её запах, её взгляд, её голос — всё это отпечаталось в моей памяти. И я знаю: однажды она будет моей. Неважно, сколько времени это займёт. Неважно, какие преграды придётся преодолеть. Она будет моей. И тогда я покажу ей, что значит настоящая страсть. Настоящая любовь. Настоящее безумие. Мысли всё ещё там, с ней. С Викторией. Представляю, как изменилась бы игра, будь она рядом. С такой женщиной, как Добровольская, весь «Олимп» дрожал бы от одного её взгляда. Вспоминаю ту ситуацию с Шакалом. Тогда Лиза… храбрая, но наивная. Подставила руку под дуло, будто это могло что-то изменить. А Виктория… она бы поступила иначе. Куда изящнее, куда смертоноснее.

Представляю, как она появляется в тот момент — спокойная, невозмутимая. В её движениях ни капли паники, только холодная расчётливость. Она бы подошла к Шакалу так близко, что он почувствовал бы её дыхание на своей коже. Её тонкие пальцы — те самые, что держат папку с документами и чашку кофе — легко, почти ласково, перехватили бы пистолет. Одно плавное движение, и оружие уже в её руке. Никакого пафоса, никаких лишних слов. Только тихий щелчок предохранителя. Шакал бы замер, не в силах пошевелиться. В её глазах он увидел бы свой приговор — холодный, безжалостный. И эта её улыбка… та самая, что сводит меня с ума. Только сейчас в ней не будет ни капли тепла.

Выстрел. Тихий, точный. Без колебаний, без сожалений. И всё кончено. Она бы даже не поморщилась. Просто отшвырнула бы пистолет в сторону и поправила бы выбившуюся прядь волос. Самодовольно улыбаюсь, представляя эту картину. Да, с ней рядом я бы не боялся никого. Ни Шакала, ни его банды, ни всего «Олимпа» вместе взятого. Она бы стала моим самым опасным оружием. В голове рисуются новые образы: как она ведёт переговоры, как одним взглядом усмиряет самых опасных противников, как её голос заставляет трепетать даже самых уверенных в себе людей. И как она смотрит на меня — с уважением, с признанием...

Эта фантазия пьянит сильнее любого виски. С ней я бы стал непобедимым. Мы бы создали империю, где каждый знал бы своё место. Где правила устанавливали бы мы. Где страх и уважение шли бы рука об руку. Смотрю на Лизу — хорошенькая. Свежая, как утренняя роса. Глаза наивные, губки пухлые. Такая вся правильная, правильная… аж тошнит. С ней, может, и есть какое-то будущее. Дети там, белый заборчик, собачонка. Но рядом с Викторией эта её правильность — как детский сад. Лиза — она как конфетка в яркой обёртке. Красивая, сладкая, но пустая внутри. Подставилась под пистолет — молодец, храбрая. Только толку-то? Пострадала, поплакала. А Виктория… она — как яд в бокале дорогого вина. Смертельно опасная, изысканная, с характером. Одного её взгляда достаточно, чтобы весь «Олимп» на колени упал. И не из страха, а из уважения.

Лиза бы в такой ситуации сопли размазывала, молилась бы, прощения просила. А Виктория бы просто взяла и порешала вопрос. Без эмоций, без лишних движений. Как хирург — чётко, быстро, профессионально. И эта её грация… не то что у Лизы с её наигранными жестами. Виктория двигается как кошка — плавно, уверенно, каждый шаг выверено. В ней нет ни капли фальши. Лиза — она как открытая книга. Всё на лице написано: и страх, и любовь, и надежда. А Виктория — загадка. С ней никогда не знаешь, что будет дальше. И это заводит.

С Лизой можно построить семью. Тихую, спокойную. Но с ней не будет той игры, того адреналина, той власти. А с Викторией… с ней весь мир можно перевернуть. Она не просто женщина — она оружие. Опасное, красивое, смертоносное.

И эта её надменность… как она смотрит на меня — свысока, с презрением. И от этого только сильнее хочется доказать, что я достоин её внимания. А Лиза… она бы уже висла на шее, благодарила, умоляла. Нет, Лиза — она для другого. Для уюта, для тепла. Но не для той жизни, которую я веду. Не для той игры, в которую я играю. И пусть Лиза красивая, пусть милая, пусть добрая. Но рядом с Викторией она — как щенок рядом с волчицей. Слабая, беспомощная, ненужная.

Смотрю на Лизу и думаю — выбрал же. Сам. Никто не заставлял. Провозгласил её своей королевой, хотя весь «Олимп» смеялся в спину. Думал, что смогу сделать из неё то, что нужно. И ведь есть в ней что-то… Чистое, настоящее. То, чего в других нет. Но иногда так бесит эта её правильность, эта наивность. Как будто живёт в каком-то своём мире, где нет места грязи и крови. Может, я и правда смогу её перевоспитать. Сделать из неё ту, что нужна мне. Ту, что будет соответствовать моему статусу. Ту, что сможет быть не просто женой, а настоящей королевой.

Буду учить её правилам игры. Показывать, кто здесь главный. Объяснять, что можно, а что нельзя. И она будет учиться. Будет стараться. Будет пытаться соответствовать. В конце концов, не зря же говорят — из любой глины можно слепить то, что нужно. А Лиза… она податливая. Пластичная. Как чистый лист бумаги. Нарисую на нём то, что хочу видеть. Представляю, как она меняется. Как учится быть жёстче. Как начинает понимать правила игры. Как перестаёт бояться. Как учится использовать людей, а не жалеть их.

Буду её учителем. Её наставником. Её господином. Покажу ей все грани жизни. И тёмные, и светлые. И пусть она сопротивляется — это только делает её интереснее.В конце концов, она моя. И я решу, какой ей быть. Хочу, чтобы она стала той, кем должна быть. Той, что будет достойна моего имени. Той, что сможет стоять рядом со мной и не прятаться за спиной. Может, я и ошибаюсь. Может, из неё не получится то, что я хочу. Но я попробую. Потому что сам выбрал её. Потому что сам решил, что она будет моей королевой.

И пусть где-то в глубине души я понимаю, что Виктория была бы лучше. Что она уже сейчас готова к этой игре. Но Лиза… она моя. И я сделаю из неё то, что нужно. Даже если придётся сломать и собрать заново. Буду учить её быть сильной. Учить не бояться крови. Учить не верить людям. Учить использовать их слабости. И она научится. Потому что у неё нет выбора. Потому что она моя.

Поднимаюсь на четвёртый этаж, иду по коридору к кабинету Виктории. В голове — картинки одна горячее другой: представляю, как эта маска холодной неприступности сползает с её лица, как глаза темнеют от желания, как губы приоткрываются в прерывистом вздохе. «Интересно, — думаю, — а кричит ли она, когда теряет контроль? Или стонет тихо, сжимая зубы? Держит ли лицо до конца — или всё таки ломается под натиском?» Улыбаюсь своим мыслям. Рука уже тянется к дверной ручке — и тут… Резкий толчок — и я врезаюсь во что то мягкое, но упругое. Глухой вскрик, звонкое «ой!». Опускаю — конечно, это она. Алевтина. В её взгляде — смесь ярости и растерянности. В руке — стакан с кофе, который теперь, разумеется, льётся прямо на её и без того испачканный кардиган. Кофе стекает по ткани, оставляя тёмное пятно — будто символ всех нелепых случайностей, которые преследовали её годами. На секунду воцаряется тишина. Я замираю, приоткрыв рот, и сам не знаю, что сказать.

- Идиот! — выпаливает она, и голос звучит жёстко, звонко, непривычно громко. — Что ты всё время трёшься не вовремя?!

В дверях распахнутого кабинета неожиданно появилась Добровольская. Она стояла на пороге, будто не решаясь выйти, — и это было так не похоже на неё. Обычно Виктория двигалась с царственной уверенностью, а сейчас… Она выглядела растерянной, не понимающей, что происходит. Волосы чуть растрепались, одна прядь упала на лоб; рубашка слегка выбилась из брюк, рукава не закатаны, как обычно, а свободно свисают. В глазах — не сталь, а какая то уязвимость, почти испуг. Я застыл на мгновение, впитывая этот вид. Впервые за всё время я видел её не безупречной, не контролирующей каждую деталь. И от этого внутри всё сжалось — не от торжества, а от острого, почти болезненного желания подойти, обнять, защитить… и одновременно — подчинить.

- Монако, ну сколько можно? — её голос звучал непривычно… растерянно. В нём не было привычной властности — только лёгкая дрожь, будто она вдруг потеряла контроль над всей ситуацией.
- Столько, сколько потребуется, — ответил я, и в моём тоне зазвучала та самая уверенность, от которой, я знал, у неё по спине пробежал холодок. Сделал шаг вперёд — медленно, нарочито неторопливо, давая ей время отступить, но она стояла как вкопанная. Воздух между нами загустел, стал горячим, почти осязаемым. — Вы же знаете, Виктория, я не из тех, кто отступает. Особенно когда речь идёт о чём то… или о ком то стоящем.

Она промолчала на мгновение — слишком долго для неё, для той, что всегда находила слова мгновенно. Я видел, как её пальцы чуть дрогнули, как она сжала их в кулаки, пытаясь вернуть себе привычную невозмутимость. Но что то мешало.

- Вы забываетесь, — произнесла она, но в этот раз фраза прозвучала не как приказ, а как слабая попытка защититься.

Я тихо рассмеялся — низко, бархатно, с той самой интонацией, которая говорит: «Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я останавливался».

- Забываюсь? — переспросил я, делая ещё шаг. Теперь нас разделяло всего пара шагов — расстояние, которое я мог сократить одним движением. — Или, может, наконец то вспоминаю? Вспоминаю, что ты женщина. Живая. Чувствующая. И что иногда даже самым сильным людям хочется… не управлять, а быть рядом с кем то, кто видит их настоящими.

Её губы чуть приоткрылись, дыхание сбилось — я уловил это по тому, как дрогнула жилка на шее. Она пыталась собраться, но я видел — она на грани.

- Монако… — начала Виктория, но я мягко, но твёрдо перебил её:
- Тише, — мой голос стал ещё тише, почти шёпотом, но от этого звучал ещё весомее. Я почти касался её плеча, чувствовал тепло её тела, аромат духов — тонкий, едва уловимый, но сводящий с ума. — Я не прошу тебя сейчас отвечать. Не прошу ломать себя, свои правила. Просто… позволь мне быть рядом. Там, где ты позволишь. Хоть на шаг ближе, чем сейчас.

Пауза. Долгая, напряжённая. Я видел, как вздымается её грудь, как подрагивают ресницы. Она выпрямилась, гордо подняла голову — но глаза… Эти глаза, что всегда видели насквозь, сейчас чуть дрожали, выдавая то, что она так долго прятала.

- Вы слишком самоуверенны, — наконец произнесла она.
- Да, — согласился я без тени смущения. Наклонился чуть ближе, так, что наши губы почти соприкасались. — Потому что знаю: ты этого стоишь. И я тоже. Мы оба стоим того, чтобы перестать играть в эти игры. Я подожду, — добавил я, и в этой фразе было всё: и обещание, и вызов, и тихая, упрямая надежда. — Сколько потребуется. Но я не уйду.
- Вы невозможны, — прошептала она.
- Зато я искренен, — улыбнулся я, чуть касаясь пальцами её запястья. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — но я почувствовал, как она вздрогнула. — И это, кажется, единственное, что имеет значение.

Я склоняюсь к её взволнованному личику — так близко, что чувствую её прерывистое дыхание на своих губах. Её глаза — широко раскрытые, блестящие от смеси страха и чего то ещё, невысказанного, — смотрят прямо на меня. Волосы чуть растрепались, прядь упала на щеку, и мне безумно хочется заправить её за ухо. Но я держу себя в руках — пока. Губы уже почти касаются её губ, когда она резко отталкивает меня.

- Идиот! Я замужем! — прошипела Виктория — резко, яростно, с такой силой, что я невольно отшатываюсь.

В её голосе больше не было ни растерянности, ни слабости — только сталь, обжигающая, как порыв ледяного ветра. Но за этой сталью, за этой яростью я улавливаю что то ещё — дрожь, почти неуловимую, но оттого ещё более волнующую. Будто внутри неё бушевала настоящая буря, и слова вырывались наружу, не слушаясь воли.

- Я не позволю такому, как ты, стоять между мной и моим браком! Между мной и моим супругом! — её голос звучит выше, напряжённее, словно она пытается убедить не только меня, но и себя. Она делает шаг вперёд — почти вторгается в моё пространство. Глаза сверкают, щёки горят от нахлынувших эмоций. Я чувствую, как воздух между нами накаляется до предела, будто вот вот вспыхнет искра. - Что ты, всерьёз думаешь, что можешь просто так ворваться в мою жизнь и всё перевернуть? Что ты о себе возомнил, Александр? — она почти шипит, но в этом шипении — страсть, дикая, необузданная.

Я не отступаю. Наоборот — подаюсь вперёд, сокращая расстояние до минимума. Наши тела почти соприкасаются, я чувствую тепло её кожи, запах духов, смешанный с запахом возбуждения.

- Что в тебе такого? — продолжает она, и в её вопросе звучит не просто насмешка, а отчаянная попытка разобраться. — Ты молод, самоуверен, дерзок… Думаешь, этого достаточно? Думаешь, что несколько красивых фраз, пара томных взглядов — и я брошу всё? Брошу годы стабильности, семью, обязательства — ради чего? Ради твоей мальчишеской одержимости?

Её грудь вздымается, дыхание сбивается. Я вижу, как пульсирует жилка на шее — и мне хочется прижаться к ней губами, почувствовать этот ритм на своих губах.

- Ты не понимаешь, — добавляет она тише, но не мягче, а с какой то новой, почти пугающей интенсивностью. — Это не просто брак. Это мой выбор. Мой путь. И я не стану жертвовать им ради… ради этого безумия, которое ты пытаешься разжечь во мне! Ты играешь с огнём, Александр, — произносит она наконец, и в голосе звучит странная, почти печальная твёрдость. — И если ты не остановишься, ты обожжёшься. Я не стану той, кто разрушит свою жизнь ради твоих амбиций. Я — жена. Я — мать. И я останусь верна тому, что построила.

Пауза повисает между нами — тяжёлая, насыщенная невысказанным. Я медленно протягиваю руку, провожу пальцем по её щеке. Она замирает, глаза расширяются.

- А если я не хочу останавливаться? — шепчу я, наклоняясь к её уху. — Что тогда, Виктория? Что, если я готов рискнуть всем? Что, если ты уже не можешь отрицать, что хочешь того же?

Она резко бьёт меня по руке — но не отстраняется. Вместо этого её ладонь вдруг оказывается на моей щеке — и в следующий миг я чувствую жгучую пощёчину. Резкий, хлесткий звук разносится по коридору, как удар хлыста. На мгновение повисает оглушительная тишина. Я смотрю ей в глаза — и вижу там то, что она так старательно скрывает: желание. Такое же сильное, как моё. Не раздумывая, я хватаю её за запястье — крепко, почти грубо.

- Думаешь, это остановит меня? — хрипло спрашиваю я. — Думаешь, твоя сладкая пощёчина заставит меня отступить? - Она пытается вырваться, но я не отпускаю. Вместо этого притягиваю её к себе — вплотную, так, что она чувствует моё дыхание, мою силу, моё желание. - Ты можешь бить меня, кричать, отталкивать — но ты не сможешь отрицать то, что между нами есть, — шепчу я ей на ухо. — Потому что это сильнее нас обоих. И ты это знаешь.

Ещё секунда — и она резко разворачивается. Хлопок захлопнувшейся двери эхом разлетается по коридору. Я остаюсь стоять, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Внутри всё горит — смесь ярости, желания и какого то дикого азарта. Размахнувшись, с силой бью кулаком в дверь. Удар глухой, но ощутимый — дерево вибрирует под натиском. И снова, ещё раз — уже медленнее, но с той же звериной яростью. Кожа на костяшках чуть саднит, но это только подстёгивает.

- Я знаю, что ты меня слышишь, — голос звучит низко, хрипло, с дрожью сдерживаемого гнева. В нём больше нет игривости — только острая, почти болезненная одержимость.

Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности двери. Дыхание тяжёлое, рваное. Плечи вздымаются, пальцы побелели от напряжения — будто я пытаюсь выдавить из себя всё, что копилось внутри.

- Ты думаешь, я просто так отступлю? — продолжаю, и в голосе зазвучала та самая безумная решимость, от которой, я знаю, у неё внутри всё сжимается. — Думаешь, эта твоя самоуверенная ухмылочка остановит меня? - Отступаю на шаг, снова смотрю на дверь — как будто она может мне ответить. Внутри всё клокочет. Хочу выбить её к чёрту, ворваться внутрь, схватить её за плечи и заставить посмотреть мне в глаза. Но сдерживаюсь. Пока. Резко выпрямляюсь, отхожу на пару шагов и снова бью кулаком — не так громко, но с какой то первобытной силой, будто хочу доказать не ей, а самому себе: я не отступлю. - Если бы я хотел, — произношу шёпотом, но так, чтобы она услышала каждое слово, — я бы уже давно стёр эту твою ухмылочку. Заставил бы тебя забыть про все эти «я замужем», про все эти правила, про всю эту фальшивую стойкость. - Голос дрожит — не от слабости, а от того, что внутри слишком много всего. Слишком много желания, слишком много страсти, слишком много этой дикой, необузданной жажды. - Ты бы скулила в моих руках, — продолжаю, и в горле пересохло от собственных слов. — Не от боли, нет… От того, что наконец то перестала сопротивляться самой себе. От того, что признала: ты хочешь этого так же сильно, как и я. - На мгновение замолкаю. В груди что то рвётся наружу — то ли смех, то ли рык. Но вместо этого делаю глубокий вдох и говорю тише, почти нежно: - Но я не хочу так.

Шаг вперёд. Прижимаю ладонь к двери — так, будто могу передать через дерево всё, что бушует у меня внутри: и ярость, и страсть, и эту отчаянную, почти безумную надежду.
Тишина. Тягучая, густая, как смола. И вдруг — едва уловимый звук с той стороны. Лёгкий всхлип. Такой тихий, что, не будь я так напряжён, не услышал бы вовсе. А потом — едва заметный шорох. Я почти чувствую, как она поднимает руку, как её ладонь ложится на дерево напротив моей. Разделяет нас всего пара сантиметров толстого дуба, но кажется, будто я ощущаю тепло её кожи, её дрожь, её нерешительность.

- Я тоже не хочу так… — доносится до меня её голос. Тихий, надломленный, совсем не такой, как обычно. — Но я не могу, Саш. Просто не могу. Я столько лет строила это всё… карьеру, репутацию, принципы. Всё, что у меня есть — результат работы, а не чьей то милости. Я не могу просто взять и переступить через это. Не могу бросить всё ради…- Она замолкает, и я слышу, как прерывается её дыхание. - Ради тебя, — поправляет она едва слышно. — Ради нас... Я выбираю себя, — твёрдо отвечает она — И именно поэтому не могу принять тебя таким, какой ты есть. Не сейчас. Может, никогда.

Её ладонь всё ещё на двери. Я представляю, как сжимаю её пальцы, притягиваю к себе, заставляю посмотреть в глаза. Как бы я мог заставить её передумать — силой, словами, ласками, угрозами… Но нет. С ней так нельзя. С ней нужно по другому.

- Ты не сможешь измениться, — наконец произносит она. — Потому что тогда это будешь не ты. Ты тот, кто бросает вызов всему миру. Тот, кто идёт напролом. Но я не готова идти с тобой. Не готова рисковать всем, что построила.

В груди всё горит. Хочется ударить по двери, выломать её, схватить Викторию за плечи и заставить сказать «да». Хочется кричать, ругаться, угрожать. Но вместо этого я лишь сильнее прижимаю ладонь к дереву.

- Я хочу, чтобы ты пришла ко мне сама, — произношу твёрдо. — Чтобы посмотрела на меня так, как смотрела сегодня — на мгновение, когда маска треснула. Чтобы сказала «да» не из слабости, а из силы. Из желания. Из той самой страсти, которую ты так старательно прячешь. - Ещё один шаг. Теперь я почти шепчу, но каждое слово звучит как клятва. - Ты будешь моей, — говорю твёрдо, почти торжественно. — Хочешь ты того или нет. Не потому, что я заставлю. А потому, что иначе не получится. Потому что мы уже связаны — этими взглядами, этими словами, этими молниями между нами. И ты это чувствуешь. Чувствуешь так же сильно, как я. Я подожду, — добавляю тише, но с той же непреклонной решимостью. — Сколько потребуется. Но ты станешь моей. Это не угроза. Это обещание.

Разворачиваюсь и иду прочь, но знаю — она всё ещё там, за дверью. Слушает. Думает. И, может быть, уже начинает понимать: я не отступлю. Никогда. Начинаю напевать — громко, самоуверенно, чуть насмешливо: Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе…Голос звучит легко, почти весело, но в этой лёгкости — странная, упрямая решимость. Будто пощёчина и резкий отказ не просто не остановили меня, а только раззадорили. Зашагал быстрее, чеканя шаг, будто каждый удар подошвы о мрамор — заявление: «Я иду. Я не сдамся. Ты будешь моей». Силуэт мелькнул в конце коридора и исчез за поворотом.

Я стою у своей чёрной машины — высокой, блестящей, с тонированными стёклами, — и неспешно закуриваю. Пальцы уверенно крутят зажигалку, пламя вспыхивает ровно, без суеты. Вдыхаю дым, задерживаю дыхание на секунду — люблю этот момент: когда мир вокруг замирает, а ты остаёшься один на один с собой. Поза расслабленная — локоть на крыше авто, нога небрежно скрещена с другой, — но внутри всё натянуто, как струна. Я всегда на грани: вот вот сорвусь в действие. Это чувствуют все, кто со мной связан. И она тоже. Поднимаю глаза — и замечаю её. Идёт ко мне. Каблуки стучат по асфальту чётко, ритмично, будто отсчитывают секунды до чего то важного. Расправила плечи, подбородок приподнят — пытается выглядеть уверенной. Но я вижу: в глазах — смесь стыда и решимости. Забавно. И чертовски возбуждающе.

Она останавливается в паре шагов. Воздух между нами будто сгущается, наполняется чем то ощутимым — не просто словами, а напряжением, ожиданием.

- Александр, — окликает она, голос чуть дрожит, но она старается это скрыть. — Простите. За то, что назвала вас… идиотом. Это было неуместно.
- Не стоит извиняться, — произношу, и сам удивляюсь, насколько голос звучит мягко. Почти ласково. — Мне не следует обижаться на правду. В тот момент я действительно вёл себя как идиот.
- Вы так просто это признаёте? — спрашивает Аля.

Затягиваюсь ещё раз, тушу сигарету о подошву ботинка — резко, с характерным шипением. Бросаю окурок точно в урну у дороги. Движение отработанное, почти ритуальное.

- А зачем притворяться? — отвечаю, чуть склоняя голову набок. — Иногда мы все ведём себя глупо. Особенно когда теряем голову. К тому же, — добавляю тише, почти шёпотом, — вы были не в лучшем настроении. И, кажется, имели на это полное право. Знаете, — продолжаю чуть тише, и голос становится бархатным, обволакивающим, — жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на обиды из за случайных слов. Особенно если потом понимаешь, что в них была доля правды.
- Вы мудрее, чем кажетесь, — говорит она.
- Это потому что я старше, чем кажусь.- Смеюсь — низко, хрипловато - И успел наломать достаточно дров, чтобы научиться прощать — и себе, и другим.

Подняв лицо к небу, она глубоко вдохнула. Я наблюдал за ней краем глаза — как вздымается её грудь, как ветер играет прядями волос, как она на мгновение замирает, будто впитывая этот момент. Что-то в её позе зацепило меня — лёгкость, свобода. Она зашагала прочь — легко, свободно, не оглядываясь. Вдруг Алевтина остановилась. Развернулась — резко, решительно — и почти бегом догнала меня. Я как раз захлопнул дверь машины, но ещё не успел сесть за руль.

- Александр, — окликнула она чуть громче, чем собиралась. Голос дрогнул, но она заставила себя продолжить: — Постойте, пожалуйста. Я должна ещё кое что сказать. Я… — запнулась, сглотнула и заставила себя посмотреть мне прямо в глаза. — Я прошу прощения ещё раз. Не только за «идиота». Но и за то, что… подслушала ваш разговор с Викторией.
- Подслушала, значит, — произнёс я негромко. В голосе прозвучала странная задумчивость. — И что же вы услышали?

Её щёки заливала краска стыда, пальцы непроизвольно сплелись перед собой. Она выглядела как школьница, пойманная на шалости, — но в этом было что то… притягательное.

- Достаточно, чтобы понять: это было… личное. Очень личное. И я не имела права этого слышать. Мне жаль, что я оказалась там. Жаль, что воспользовалась моментом, когда вы оба были… уязвимы. — Голос дрогнул на последнем слове, и она опустила глаза, разглядывая трещины на асфальте.
- Знаете, — произнёс я неожиданно мягко, но с хрипотцой в голосе, — в том, что вы услышали, нет ничего такого, чего стоило бы стыдиться. Ни мне, ни Виктории. Да, это было личное — но не постыдное. — Наклонился чуть ближе, поймал её взгляд. — А то, что вы нашли в себе силы признаться… Это говорит о вас больше, чем любой идеальный поступок. Честность перед собой и другими — редкая черта. И ценная.
- Спасибо, — прошептала она. — За то, что не стали меня осуждать.
- Осуждать за человечность? — усмехнулся я, и в этой усмешке было больше дерзости, чем насмешки. — Это было бы лицемерием. Мы все иногда поддаёмся любопытству. Главное — уметь отвечать за последствия. И признавать ошибки. Вы это сделали. Этого достаточно.
- Всё равно… я постараюсь больше так не делать. Не подслушивать. Не вторгаться в чужое пространство.
- Договорились, — кивнул я с лёгкой улыбкой, но взгляд не отпускал. — Хотя, должен признаться, теперь мне даже любопытно: что вы обо всём этом думаете? О нас с Викторией?
- Думаю, что это не моё дело. Но я увидела… силу. В вас обоих. И в том, как вы боретесь друг с другом и друг за друга. Это впечатляет. — Замолчала, потом, повинуясь порыву, добавила тише: — Знаете… Мне кажется, Виктория к вам не равнодушна. Совсем не равнодушна. Да, она отталкивает вас, кричит, ставит границы — но в этом есть что то… отчаянное. Будто она сама боится того, что может случиться, если она позволит себе почувствовать по настоящему.
- И на том спасибо, — произнёс я почти шёпотом. В голосе зазвучала уверенность — будто её слова подтвердили то, во что я давно верил, но не смел озвучить даже самому себе. Откинулся на спинку сиденья, постучал пальцами по рулю, потом снова посмотрел на неё — с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой, но в глазах читалась другая игра: опасная, хищная. — Вы наблюдательны. Очень наблюдательны. Не каждый заметит такое. Не каждый рискнёт сказать. Вы знаете, — вдруг сказал я, — вы, возможно, дали мне больше, чем думаете. Не только своими словами — своим примером. Тем, как вы смогли признаться в том, что подслушали. Как нашли в себе силы сказать правду. Это… вдохновляет.
- Вдохновляет? Но я же только учусь… быть собой. Только начинаю понимать, чего хочу, чего не хочу, что для меня важно.
- Именно поэтому, — улыбнулся я, и в этой улыбке было больше, чем просто одобрение. Было обещание. Намёк на то, что может быть дальше. — Потому что вы начинаете. Вы не стоите на месте. Вы двигаетесь вперёд, даже когда страшно. Это и есть настоящая смелость.
- Спасибо, — сказала она. — За то, что сказали это. За то, что услышали меня.
- И вам спасибо, — я кивнул более решительно. — За честность. За смелость. И за то, что помогли мне увидеть кое что важное.


Завожу двигатель — мотор рычит, как голодный зверь, пробуждающийся от долгого сна. Этот звук отдаётся в груди вибрацией, заряжает адреналином, заставляет кровь бежать быстрее. Выжимаю сцепление, переключаю передачу — машина срывается с места, будто тоже устала стоять на месте. Мчу по дороге, асфальт стелется под колёсами, а я чувствую, как воздух наполняется чем то новым. Романтикой? Да, чёрт возьми, но не той слащавой, что в дешёвых книжках, а настоящей — дикой, опасной, пропитанной запахом бензина, кожи салона и едва уловимым ароматом риска.

В голове — вихрь мыслей, но все они сходятся в одной точке: всё будет. Не «может быть», не «надеюсь», а именно «будет». Я это чувствую каждой клеткой. Так же точно, как знаю, что мой «Седан» не подведёт на повороте, что тормоза сработают чётко, а резина не сорвётся на влажном асфальте. В кармане вибрирует телефон — кто то пишет, звонит, пытается до меня достучаться. Но я не отвечаю. Сейчас нет никого важнее меня и этой дороги. Всё остальное — потом. Музыка в салоне бьёт басами, отдаётся в рёбрах. Что то жёсткое, ритмичное — как пульс перед дракой, как стук сердца перед поцелуем. Я прибавляю звук, и машина словно откликается, ускоряется, будто понимает мой настрой.

Улыбаюсь, выжимаю газ до упора. Машина рвётся вперёд, как я рвусь к своим целям. Всё будет. Я это знаю. Чувствую. И пусть кто то считает меня безумцем — мне плевать. Безумцы меняют мир. А я собираюсь изменить свой...«Всё будет», — повторяю про себя, и этот шёпот тонет в рёве мотора. Да, всё будет. По моему.