ДНК Страсти. Одержимость. Глава 12

Вечер окутал город плотной вуалью — огни неоновых вывесок смешивались с отблесками фар, создавая пёстрый калейдоскоп. «Лягушачьи лапки» — пафосное гнёздышко, куда стекается вся городская элита, будто мотыльки на пламя. Место, где сделки заключаются между глотками шампанского, а улыбки — фальшивее, чем подписи на поддельных документах. Мой «Сидан» плавно тормозит у входа. Охранники уже ждут — знают, кто приехал. Кивают почтительно, но в глазах читается: «Сколько ты продержишься на вершине, парень?» Выхожу первым, обхожу машину. Лиза сидит, опустив глаза, будто скромница. Да брось, куколка, эту игру мы с тобой будем проходить не один раз. Открываю дверь, подаю руку — всё по протоколу. Но взгляд мой скользит по её фигуре, изучая каждый изгиб. Она в чёрном коктейльном платье, которое сидит на ней как вторая кожа. Короткое, чертовски короткое — именно так, как я люблю, когда есть что показать.

«Ну да, Лиза, строй из себя недотрогу, — проносится в голове. — Ты же вся — один большой сигнал: „Посмотрите на меня! Оцените, какое сокровище скрыто под этой тканью!“ Тело — твой главный актив, и ты им торгуешь, пусть даже не признаёшься в этом вслух. И знаешь что? Мне это нравится. Потому что я тоже умею торговать. И выигрывать». Мысленно фыркаю, вспоминая утренний разговор с матерью.

"- Александр, ты забыл, что теперь ты глава «Монако Кампани»? — её голос звучал так, будто она вбивала гвозди в крышку моего гроба. — А твой отец никогда не забывал о помощи другим. Благотворительность — это не опция, это обязанность."

Оглядываюсь по сторонам. У входа выстроился целый автопарк, будто выставка достижений капиталистического хозяйства: Rolls Royce Phantom — чёрный, блестящий, как крыло ворона. Наверняка принадлежит какому нибудь банкиру, который отмывает деньги быстрее, чем меняет костюмы. Bentley Continental GT — красный, агрессивный. Владелец явно хочет заявить: «Я здесь, и я богаче вас всех». Lamborghini Aventador — ярко жёлтый, кричащий. Мальчишеский выбор для взрослого дяди, который так и не вырос. Пара Mercedes AMG — солидно, но скучно. Как офисные костюмы в мире суперкаров. Старый Jaguar XJ — винтажный, с налётом аристократизма. Видимо, какой то старикан, который помнит ещё времена, когда деньги пахли не цифрами на экране, а бумагой и потом.

Воздух пахнет деньгами — дорогим парфюмом, сигарами, лёгким оттенком алкоголя и… опасностью. Здесь каждый улыбается, но за улыбкой может скрываться нож. Здесь договариваются и предают, влюбляются и используют. Я чувствую, как внутри закипает привычное раздражение — смесь злости и азарта. «Ладно, мама, ты выиграла этот раунд. Я здесь. Я буду улыбаться, пожимать руки, кивать на речи о „светлом будущем“ и „помощи нуждающимся“. Но запомни: я не твой сын идеал. Я — другой. И если этот город хочет играть по своим правилам, я буду играть по своим. А пока… пока я просто получу удовольствие от вечера. И от компании». Бросаю взгляд на Лизу. Она наконец поднимает глаза — в них вызов, замаскированный под покорность.

Её бёдра — сочные, округлые, с той самой женственной мягкостью, от которой у меня темнеет в глазах. Талия не тощая, а с лёгким изгибом, с намёком на мягкость. А грудь… пышная, чувственная, высокая — именно такая, как я обожаю. Не натянутая в корсете, а настоящая, живая, с естественным изгибом. Мягкий животик слегка выступает, создавая тот самый женственный контур. В нём есть что то такое, что заводит меня сильнее, чем модельные планки. Это настоящая женщина, с настоящими формами, с которыми хочется играть. Каждый раз, когда она двигается, ткань скользит по её телу, открывая то одно, то другое. Я вижу, как платье обнимает её бёдра, как подчёркивает линию талии, как поднимается и опускается грудь при каждом вдохе. И это заводит меня сильнее, чем любая модель с обложки. Её формы — это то, что я могу обхватить руками, то, что можно трогать, мять, ласкать. Не угловатые линии, а мягкие, женственные изгибы. Именно такие, какие я всегда ценил в женщинах. И когда она наклоняется или поворачивается, я вижу всё то, что заставляет мою кровь кипеть. Это не просто красивое тело — это тело, созданное для того, чтобы его желали, чтобы им наслаждались.

- Спасибо, — шепчет она, принимая мою руку. Её голос дрожит — то ли от волнения, то ли от желания. А может, от страха.

Окидываю её взглядом ещё раз — медленно, оценивающе, будто прицениваюсь к товару. В голове — циничная усмешка.«Ну да, куколка, строй из себя невинность. Дрожащий голос, опущенные ресницы — классика жанра. Думаешь, я куплюсь на эту игру? Ты прекрасно знаешь, на что рассчитано это платье, эти изгибы, этот взгляд. Ты не ангел — ты оружие. И используешь его умело. Но знаешь что? Мне это даже нравится. Потому что я тоже умею играть с оружием. И, в отличие от тебя, не собираюсь притворяться».

- Ты выглядишь потрясающе, — говорю я, но в голове уже рисуются картины, как это платье медленно сползает по её бёдрам, как она извивается в моих руках, умоляя о пощаде.

Провожу взглядом по её фигуре ещё раз — задерживаюсь на бёдрах, скольжу выше, отмечаю, как ткань натянулась на груди. Внутри всё сжимается от желания, но я держу лицо — холодный, расчётливый, будто оцениваю не женщину, а партию товара. «Бёдра — идеальные. Мягкие, но упругие. Как раз чтобы вцепиться пальцами и держать. А эта грудь… натуральная, без силикона и подтяжек. Вот это я понимаю — настоящее. Не манекен, а живое, горячее тело.».

- Быть здесь с тобой так важно для меня, — произносит она, поднимая на меня глаза. В них читается что то… наивное, детское. Как будто она правда верит в эту сказку.
- Для меня тоже, — отвечаю я, сжимая её пальцы чуть сильнее, чем нужно. — Ты сегодня просто… съедобна. В самом прямом смысле.

Отпускаю её руку, но взгляд не отрываю. Вижу, как она слегка вздрагивает — то ли от моих слов, то ли от того, как я на неё смотрю. В её глазах мелькает что то — испуг? возбуждение? Неважно. Главное, что она чувствует мой напор, понимает: я не играю в благородство. Я беру то, что хочу. И сейчас я хочу её — целиком, без остатка.

- Пойдём, — бросаю коротко, кивая в сторону входа. — Покажешь всем, кто тут главная звезда вечера. Хотя, будем честны, они уже всё увидели. И завидуют мне.

Улыбаюсь — жёстко, нагло, с вызовом. И веду её внутрь, чувствуя, как воздух вокруг нас густеет от напряжения. Она — мой трофей на сегодня. И я намерен им насладиться. Швейцар распахивает двери, и мы входим. В зале все замирают — знают, что моё появление здесь — редкость. Знают, что я не появляюсь просто так. Будто сам воздух становится гуще, когда я переступаю порог. Лиза держится рядом, её рука в моей. Чувствую, как напряжены её мышцы, как пульсирует жилка на шее — будто маленький барабан, отбивающий ритм её страха. Окидываю взглядом зал. Все эти люди думают, что знают меня. Думают, что могут читать мои мысли. Ха! Они даже не догадываются, что сейчас я вижу только одно: как вздымается её грудь под тонким платьем, как капли пота выступают на верхней губе, как она кусает свои пухлые губы, пытаясь скрыть страх. Их взгляды скользят по ней — оценивающе, жадно, похотливо. Но пусть только попробуют задержаться дольше положенного. Я замечаю всё. Каждый взгляд, каждый вздох, каждое предательское движение зрачка. «Пусть смотрят, — проносится в голове. — Пусть облизываются. Это только подогревает аппетит. А аппетит у меня сегодня зверский. И объект моего желания идёт рядом со мной, даже не подозревая, насколько она сейчас уязвима. И насколько желанна».

- Ты справишься, — шепчу ей на ухо, наклоняясь ближе. Чувствую, как она вздрагивает от моего дыхания, как напрягаются её мышцы — будто струна, готовая лопнуть. — Я рядом. Всегда рядом.

И пусть весь мир смотрит. Пусть завидуют. Пусть думают, что у них есть шанс.
Она моя. Вся. От макушки до кончиков пальцев. И я покажу ей, что значит быть моей. Позже. Когда мы останемся одни. Когда маска «благотворительного вечера» спадёт, и начнётся настоящая игра. «Ничего, девочка, — мысленно усмехаюсь. — Ты справишься. Ты должна справиться. Потому что я так решил. Потому что ты — моя игрушка. Моя кукла. Моя королева… пока я позволяю ей быть. А завтра? Завтра я могу решить иначе. Но сегодня ты будешь блистать. Для меня. Только для меня».

- Расслабься, — говорю ей, чуть сжимая предплечье — не больно, но ощутимо. Так, чтобы она почувствовала: я держу ситуацию под контролем. И её тоже. — Ты же моя королева. Веди себя соответственно.

Улыбаюсь — нагло, вызывающе, с откровенным вызовом всему залу. Вижу, как кто то отводит взгляд, кто то нервно сглатывает. Отлично. Они понимают правила. Лиза делает глубокий вдох, выпрямляет спину, приподнимает подбородок. На губах — уверенная улыбка. Почти настоящая.

Филантропы… Ха! Эти святоши, которые делают вид, что спасают мир. Сидят в своих дорогих костюмах, жрут икру ложками, а потом кидают пару монет в благотворительный фонд, чтобы их рожи показали по телевизору. «Мы помогаем бедным», — говорят они с таким видом, будто лично спасают человечество. А на деле просто отмывают деньги через свои фонды. Благотворительность для них — как визитка в деловом костюме: без неё никуда, но толку от неё ноль.

Смотрю на этих деятелей и ржу про себя. Особенно когда они начинают рассказывать про свою «миссию» и «помощь обездоленным». Да они сами такие обездоленные, что только карманы у них ломятся от бабла! «Мы строим школы», — кричат они. А я знаю, что эти школы стоят пустые через полгода, потому что никому они на хрен не нужны. Или «лечим больных» — ага, только лечат тех, кто засветится в их отчётах, а остальные пусть дохнут.
Эти филантропы думают, что делают мир лучше. А на деле просто создают видимость, чтобы народ не бузил и продолжал верить в справедливость. Как же, есть добрые дяди, которые обо всех заботятся! Благотворительность — это бизнес. Грязный, подлый бизнес. И те, кто в нём крутится, не лучше меня. Может, даже хуже — хотя бы я не делаю вид, что спасаю мир.

Они думают, что их пожертвования что-то меняют. А я знаю правду: мир меняется только тогда, когда кто-то берёт власть в свои руки. Когда кто-то реально готов действовать, а не просто болтать о высоких материях. Эти филантропы — как плесень на обществе. Разрастаются, воняют, но ничего не меняют. Только создают иллюзию того, что что-то делается. А на деле всё остаётся по-прежнему. И знаете что? Я их даже презираю больше, чем откровенных бандитов. Бандиты хотя бы честны в своих намерениях. А эти… эти просто лицемеры в дорогих костюмах, прикрывающиеся благими делами.

Резкий запах парфюма ударил в ноздри — сладкий, пьянящий, сводящий с ума. Тот самый аромат, который преследует меня в самых дерзких фантазиях. Медленно оборачиваюсь, уже зная, кого увижу… Они стоят в нескольких шагах — супруги Добровольские. И как же они не подходят друг другу! Будто кто то решил устроить нелепый эксперимент: смешать лёд и пламя, воду и масло, и… Алексей сегодня явно решил произвести впечатление — облачился в элегантный коричневый костюм тройку. Жилетка идеально подчёркивает его фигуру, а брюки, хоть и облегают плотно, но сидят безупречно, демонстрируя чувство стиля. Розовая рубашка, подобранная с изысканным вкусом, гармонично сочетается с галстуком, который добавляет образу нотку утончённости.

«Ну надо же, — проносится в голове с циничной усмешкой. — Добровольский решил сыграть в денди. Костюмчик сшит у лучшего портного города, рубашка — из какой то эксклюзивной коллекции, галстук наверняка ручной работы. Каждая деталь кричит: „Посмотрите на меня! Я — воплощение успеха и вкуса!“ А под всем этим — небось мелкий жулик, что теперь, значит, играет в аристократа? Забавно». Окидываю его взглядом — сверху вниз, медленно, нарочито пренебрежительно. Задерживаюсь на деталях: запонки с какими то камнями, платок в нагрудном кармане — сложен с геометрической точностью, туфли начищены до зеркального блеска — видно, что полировал их лично.

 А она… О, она как всегда безупречна. Этот чёртов шёлк обтягивает её так, что я готов разорвать эту ткань голыми руками. Полупрозрачная рубашка с леопардовым принтом — чёрт побери, кто придумал эти узоры? Они как карта её тела, подчёркивают каждую чёртову линию. Чёрная ткань льнёт к ней, будто хочет стать её кожей. Рубашка напуском, небрежно заправлена в юбку — нарочитая небрежность, которая на самом деле просчитана до миллиметра. Ткань мягко собирается складками на талии, а потом резко очерчивает бёдра. Юбка чуть выше колена — короткая ровно настолько, чтобы дразнить. Плотная, но эластичная — будто создана, чтобы подчёркивать изгиб бёдер и линию ног. Каждый шаг приоткрывает чуть больше, чем позволено приличием, — дразнящий намёк, обещание, которое не спешит выполнять. А эти чёрные капроновые колготки… Проклятие и соблазн в одной вещи. Они не скрывают — они подчёркивают. Прорисовывают каждую линию, каждую выпуклость, создают иллюзию мягкости и одновременно — жёсткой упругости. Будто сама ткань знает, как правильно подать то, что под ней.

Смотрю на её ноги — и внутри всё сжимается. Колготки чуть блестят в свете люстр, ловят отблески, играют с тенями. Вижу, как ткань юбки чуть поднимается при шаге — на секунду обнажается полоска кожи над коленом. Всего миг — а у меня уже кровь кипит. Рубашка колышется при каждом движении — леопардовые пятна танцуют, мерцают, будто живые. В некоторых местах ткань просвечивает так, что можно угадать контур белья. Или его отсутствие… Эта игра полутонов, полунамёков — она хуже любой откровенности. Потому что заставляет воображение дорисовывать то, что скрыто.

«Да, красотка, — проносится в голове с циничной усмешкой. — Ты всё продумала. наешь, как мужчины смотрят на тебя. Как глотают слюну, как теряют голову. Ты не просто одета — ты раздета в глазах каждого, кто на тебя смотрит. И больше всех — в моих. Держишь меня на крючке, да? — стискиваю зубы, чувствуя, как внутри закипает смесь злости и желания. — Думаешь, я такой же, как все эти слюнтяи вокруг? Ошибаешься, милая. Я не просто хочу тебя — я собираюсь тебя взять. Ты будешь помнить только мои руки на своём теле».

Смотрю на них — и меня корёжит от злости. Как она может быть с этим ним? Как позволяет ему касаться того, что должно быть моим? Его руки на её теле… Я бы вырвал их с корнем. Их пара… Они идеально подходят друг другу, и это бесит меня больше всего. Эта парочка… Смотрят друг на друга, будто весь мир принадлежит только им двоим. И бесит меня это до зубного скрежета. Добровольский… Этот скользкий тип. Вроде весь из себя правильный, благородный. Костюм сидит как влитой, улыбка — будто с обложки глянцевого журнала. Но я то знаю, что под этой маской — змея же подколодная. Глаз не отвести от его игры. Всё просчитывает, каждую мелочь. Думает, что никто не видит его истинных намерений. А я вижу. Вижу, как он чуть сжимает её талию — будто помечает территорию. Как шепчет что то на ухо, а она смеётся — слишком звонко, слишком искренне.

Смотрю на них и понимаю — он знает, как к ней подступиться. Знает все её слабости, все тайные желания. Играет по её правилам, подстраивается. А она… она позволяет ему это. Верит ему. Представляю, как он шепчет ей на ушко свои сладкие речи, как касается её кожи своими пальцами. Как она тает в его объятиях, забывая обо всём на свете. И от этого ярость закипает в венах. Он думает, что умнее всех. Что смог приручить её, сделать своей. Но я то знаю — Виктория не из тех, кого можно приручить. Она хищник, а не домашняя кошечка. И эта их «гармония» — просто игра. Временная. И эта их близость… бесит до тряски. Как он смотрит на неё — с этим своим фальшивым обожанием. Как она отвечает ему — с этой своей грёбаной нежностью. Будто нет никого другого в мире.

Добровольский чуть наклоняется к жене, шепчет что то на ухо — наверняка какую то пошлую банальность, завёрнутую в обёртку романтики. Вижу, как уголки её губ дрогают в сдерживаемой улыбке. А потом — вот оно: его рука плавно скользит по её спине, опускается ниже… и резко, почти небрежно, шлёпает по ягодице. Виктория вздрагивает — всего на долю секунды, — а затем на её лице расцветает та самая улыбка. Слишком соблазнительная. Слишком многообещающая. Она чуть запрокидывает голову, смеётся — звонко, искренне, с какой то животной радостью. Не отрывая взгляда от мужа, она медленно проводит ладонью по его бедру — вверх, к паху, — и на мгновение задерживает руку там. Лёгкое, почти незаметное движение. Добровольский довольно улыбается — как сытый кот, который только что получил миску сливок. Его глаза загораются хищным блеском: он знает, что победил. По крайней мере, на сегодня.

«Ну да, Добровольский, — мысленно цежу я сквозь зубы, чувствуя, как кулаки сами сжимаются. — Радуйся. Лови момент. Ты думаешь, это твоя победа? Думаешь, она твоя? Она даёт тебе ровно столько, сколько нужно, чтобы ты чувствовал себя королём. А на самом деле — ты всего лишь пешка. Игрушка в её руках. Просто ты ещё не понял этого». Она бросает взгляд в мою сторону — на мгновение, почти незаметно. Но я ловлю его. В этом взгляде — искра, намёк, дразнящая насмешка. Будто она говорит: «Видишь? Я могу заставить любого мужчину делать то, что хочу. И ты следующий». Внутри всё кипит. Ярость, желание, злость — коктейль, от которого темнеет в глазах. Лиза восторженно щебечет, глядя на эту «идеальную» семью...

- Какие они всё таки идеальные! Просто олицетворение настоящей семьи. Так любят друг друга, так заботятся…
- Настоящая семья, говоришь? Да они просто лучшие актёры в этом гнилом театре. Играют свои роли так убедительно, что даже ты купилась, — фыркаю, не скрывая сарказма.
- Александр, как ты можешь так говорить? Они же действительно…
- Действительно что? Действительно скрывают свои истинные лица за маской благопристойности? Действительно используют друг друга ради выгоды? — резко перебиваю я, не давая ей закончить. — Любовь? Забота? Ха! В этом мире всё продаётся и покупается. И их «семейное счастье» — не исключение. Просто красивая упаковка для гнилой сути.

И тут Лиза… Сучка. Никогда не ожидал от неё такого. Тихо подкрадывается, как кошка, — бесшумно, незаметно. Прижимается всем телом так, что чувствую каждую чёрточку её фигуры через ткань рубашки. Её грудь — прямо к моей спине, а ладонь… Твою мать, её ладонь оказывается на моём паху, и я чувствую, как член мгновенно твердеет. Её горячее дыхание обжигает шею, и я чувствую, как волоски на затылке встают дыбом. Эта сучка знает, что делает. Знает, как меня завести.

- Ты просто завидуешь… потому что она не твоя, — шепчет так, что у меня в штанах становится тесно. — Думаешь, я не вижу, как ты пускаешь слюни по этой стерве? — её голос становится ниже, хриплее, и я чувствую, как кровь приливает к члену.
- Слушай сюда, — шиплю я понижая голос до опасного шёпота. — Ты сейчас же уберёшь свою руку. И запомнишь раз и навсегда: я не игрушка. Не объект для твоих дешёвых манипуляций.


Лиза выдыхает с лёгким стоном — протяжным, дразнящим — и продолжает двигать рукой по моему члену. Движения резкие, контрастные: то грубо сжимает, почти до боли, то расслабляет хватку, позволяя мне на мгновение перевести дух, то вдруг снова сжимает — жёстко, властно, без предупреждения. Её пальцы скользят по ткани брюк, но даже через неё ощущения такие, будто она касается кожи напрямую. Вторая рука — та, что у шеи, — щекочет коготками, едва ощутимо проводит по коже, заставляя волоски вставать дыбом. Лёгкие, почти невесомые прикосновения — и вдруг резкий, короткий царапок. Контраст сводит с ума.

- Забавно, да? — шепчет она мне на ухо, и её голос звучит низко, хрипло, с откровенной издёвкой. - А ведь именно её муж будет сегодня ночью трахать твою Добровольскую до восторженного визга. Представляешь? Он будет вбиваться в неё, а она — стонать, извиваться, цепляться за него… И это будет он, а не ты. - Её пальцы на шее сжимаются чуть сильнее — не до боли, но достаточно, чтобы я почувствовал: она контролирует ситуацию. Пока что. - Запомни это, Монако, — продолжает она. - Не ты будешь её трахать. Не твоё имя она будет стонать в порыве сладкого оргазма. Не твои руки будут сжимать её бёдра, не твои губы — целовать её шею. Всё это достанется ему. И ты ничего не сможешь с этим сделать. - Она снова наклоняется ближе, её губы почти касаются мочки уха. - Ты будешь смотреть. Завидовать. Желать. Но ничего не сможешь изменить. Потому что она — не твоя. И никогда не будет твоей.

Я чувствую, как внутри всё сжимается от смеси ярости и возбуждения. Кровь стучит в висках, дыхание становится прерывистым. Она права — и это бесит ещё сильнее. Лиза вдруг останавливается, на мгновение замирает. Чувствует, что я на грани, что ещё пара движений — и я кончу прямо здесь, в этом зале, под взглядами сотен глаз. Резко, почти яростно, она сжимает когтями мою шею — не до удушья, но достаточно жёстко, чтобы я вздрогнул.

- Кто дал тебе право мечтать о другой, когда у тебя есть я? — шипит она, и в её голосе — сталь, гнев, ревность. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на эту суку Добровольскую? Как слюни пускаешь? Как глаза загораются, когда она проходит мимо? - Её хватка на шее чуть ослабевает, но тут же сменяется новым, резким движением — она дёргает меня за подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза. - Я здесь. Передо тобой. Живая. Горячая. Желающая тебя. А ты… ты пялишься на чужую жену, как мальчишка, который не может сдержать свои грязные фантазии.

Я резко перехватываю её запястье — жёстко, без колебаний. Сжимаю так, чтобы она почувствовала: игра закончилась. Теперь веду я.

- Ты хотела показать, кто здесь главный? Так слушай внимательно: я не игрушка. Не объект для твоих истерик и ревности. Ты можешь играть в эти игры с кем то другим. Но не со мной. Если ты хочешь быть рядом со мной, запомни одно правило: я диктую условия. Всегда. И если ты ещё раз попытаешься меня шантажировать или ставить на место — ты пожалеешь. Поняла?
- Не зли меня, дорогой, — шепчет она, наклоняясь так близко, что чувствую её дыхание на своей коже. Оно горячее, прерывистое, будто она только что пробежала сотню метров. Её голос изменился. Стал ниже, хриплее. В нём появились те самые нотки, которые я так ценил в других — властность, вызов, неприкрытая страсть. Но от Лизы я такого не ожидал. И это заводит. Чёрт, как же это заводит. - Думаешь, я позволю тебе играть со мной? — продолжает она, сжимая пальцы сильнее. Теперь уже не просто движение по ткани — она чётко даёт понять, что держит в руке. И делает это с такой наглостью, что у меня перехватывает дыхание. - Ты мой, — произносит она с такой уверенностью, что я замираю. — Не притворяйся, будто это не так. Не строй из себя хозяина положения. Я вижу тебя насквозь. Вижу, как ты дрожишь, когда я делаю вот так…- Она чуть сжимает пальцы — резко, почти грубо — и я невольно стискиваю зубы, чтобы не выдать реакцию. Внутри всё сжимается от смеси ярости и дикого, первобытного желания. - Ты думаешь, я не знаю, о чём ты мечтаешь по ночам? — шепчет Лиза, чуть отстраняясь, чтобы поймать мой взгляд. В её глазах — огонь, азарт, какая то звериная наглость. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на эту суку? Как загораются твои глаза, когда рядом появляется она? Но знаешь что? Ты всё равно будешь возвращаться ко мне. Потому что я — та, кто знает, как тебя завести. Та, кто может заставить тебя забыть обо всём на свете. Та, кто держит тебя вот здесь, — она слегка сжимает руку, — и может в любой момент отпустить. Или сжать сильнее. По своему желанию.

Я резко перехватываю её запястье — жёстко, без колебаний.

- Довольно, Лиза, — говорю я низким, хриплым голосом, почти рыча. — Ты переходишь границы.

Лиза самодовольно, ядовито улыбается — так, что внутри всё сжимается от злости. В этой улыбке — не просто вызов, а холодная, расчётливая жестокость. Она бьёт точно в цель, без промаха, ранит в самое сердце. И делает это с наслаждением, будто годами копила эти слова специально для меня.

- Она твоей никогда не станет, — произносит она медленно, чеканя каждое слово. — Ты незрелый, наглый мальчишка, который не может ничего сделать сам без помощи властной юбки. Думаешь, твоей Добровольской нужен мальчишка, который будет теряться перед её роскошным телом? Думаешь, ей нужен мальчишка, что спрашивает разрешения на каждое действие? Нет. - Её голос становится тише, но от этого ещё опаснее — в нём звучит откровенное презрение, смешанное с каким то звериным торжеством. Она видит, как её слова бьют по мне, и наслаждается каждой секундой моей боли. - Она выберет своего мужчину, — прошипела Лиза, чуть наклоняясь ближе, чтобы я не пропустил ни единого слова. — Того, кто знает, как одним взглядом сделать её влажной. Того, кто заставит её дрожать от одного прикосновения. Она выберёт своего самца, а ты до него никогда не дорастешь. - Она делает паузу, смотрит прямо в глаза — её взгляд острый, как лезвие. В нём нет ни капли жалости, только холодная, безжалостная правда, которую она хочет вбить мне в голову.- Я перехожу границы? — Лиза облизывается. — Монако, я их перейду. Я тебе обещаю.

Внутри всё закипает. Кровь стучит в висках, кулаки сжимаются сами собой. Ярость, унижение, желание доказать ей обратное — всё смешивается в один клубок, от которого перехватывает дыхание. Она попала в больное место. Ударила туда, где я и сам не до конца уверен в себе. Но я не могу — не имею права — показать слабость. Не перед ней. Не сейчас. Её улыбка на мгновение дрогает, но она не отводит взгляда. Всё так же смотрит — нагло, вызывающе, с этой дьявольской усмешкой.

- Ты слишком много на себя берёшь, куколка, — цежу я сквозь зубы, наклоняясь к её лицу. — Думаешь, эти дешёвые слова заденут меня? Что ты сможешь унизить меня перед всеми? Ты говоришь о «настоящем мужчине», — продолжаю я, чуть ослабляя хватку, но не отпуская. — А сама что? Играешь в эту игру, потому что боишься показать, кто ты есть на самом деле. Боишься, что без этих провокаций я тебя просто не замечу. Ты можешь говорить что угодно, угрожать, унижать — но правила устанавливаю я. И если ты ещё раз попробуешь меня сломать, я покажу тебе, насколько я «незрелый».

Лиза самодовольно улыбается — медленно, растягивая губы в хищной, победной усмешке. В её глазах вспыхивает опасный огонёк, а в уголках рта — едва заметная складка, будто она вот вот рассмеётся мне в лицо. Она чуть откидывает голову назад, демонстрируя тонкую линию шеи.

- Хорошо, — произносит она низким, хриплым голосом, растягивая слово, как будто смакует его вкус. — Значит, ты наконец то заметил меня? Понадобились провокации, крики, угрозы — но ты всё таки увидел. Признай это, Монако. Признай, что без всего этого ты бы просто прошёл мимо. - Она проводит кончиком пальца по моей груди — медленно, дразняще, чуть царапая ноготком сквозь ткань рубашки. Каждое движение — вызов, каждая интонация — провокация. - Думаешь, я боюсь показать, кто я есть? — продолжает она, чуть склонив голову набок. — О нет, дорогой. Я прекрасно знаю, кто я. И знаю, что я могу с тобой сделать. Ты думаешь, я цепляюсь за тебя из за страха? Из за неуверенности? Ха! - Её рука скользит выше, к шее, пальцы чуть сжимают кожу — не больно, но ощутимо. Она смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде — абсолютная уверенность в своей власти. - Я провоцирую тебя, потому что хочу. Потому что мне нравится видеть, как ты теряешь контроль. Как твои глаза темнеют, когда я делаю вот так… — она резко сжимает пальцы на моей шее, а затем тут же ослабляет хватку, почти лаская. — Нравится чувствовать, как ты напрягаешься, когда я говорю тебе грязные слова. Нравится знать, что ты хочешь меня — даже когда злишься. Ты говоришь, что я боюсь? — шепчет она, понижая голос до шёпота, от которого по спине бегут мурашки. — А я скажу тебе правду: я не боюсь ничего. Ни тебя. Ни твоих угроз. Ни твоих правил. Потому что я знаю одну простую вещь: ты уже мой. - Она резко проводит ладонью по моей щеке — почти нежно, но в этом жесте столько дерзости. - Ты можешь рычать, угрожать, пытаться меня запугать, — продолжает Лиза, чуть приподнимая подбородок. — Можешь говорить, что правила устанавливаешь ты. Но мы оба знаем правду: ты уже играешь по моим. И тебе это нравится. Признай это. Признай, что ты хочешь меня именно такой — наглой, грубой, неукротимой. Потому что если бы я была тихой, послушной, скромной… — шепчет Лиза, почти касаясь моих губ своими, — ты бы уже давно забыл, как меня зовут. Но я не такая. И ты это знаешь. И ты это хочешь. Так что, Монако, — бросает она с насмешкой, — продолжай устанавливать свои правила. А я буду их нарушать. Снова и снова.

И тут происходит то, чего я никак не ожидал. Из за колонны появляются Добровольские — Виктория под руку с Алексеем. Их появление словно удар под дых. Лиза меняется в лице мгновенно. Вся её напускная холодность испаряется, как утренний туман. Но вместо приторной улыбки на её лице появляется что то другое — хищное, расчётливое. Её глаза начинают буквально раздевать Добровольского, оценивая каждый его жест, каждый мускул. Она чуть наклоняет голову, скользит взглядом по его фигуре — медленно, нарочито откровенно. От плеч — к груди, ниже, к талии, задерживается на бёдрах. В её глазах — не просто интерес, а голодный, жадный блеск, будто она уже представляет, что может с ним сделать.

- Алексей… — произносит Лиза низким, мурлыкающим голосом, растягивая гласные. — Какой вы сегодня… впечатляющий. Просто глаз не оторвать. - Она делает шаг вперёд, чуть покачивая бёдрами, и оказывается так близко к Добровольскому, что почти касается его плечом. Виктория заметно напрягается, её пальцы чуть сильнее сжимают локоть мужа, но Лиза будто не замечает. - Эти плечи… — продолжает Лиза, и её голос становится ещё бархатнее, ещё сексуальнее. — Такие широкие. Сразу видно — мужчина с характером. С силой. Не какой то там тряпка, которая будет бегать за юбкой… — бросает короткий, колючий взгляд в мою сторону. Её рука будто случайно скользит вдоль рукава Алексея, едва касаясь ткани пиджака. - А эти руки… — Лиза чуть приподнимается на цыпочках, будто хочет рассмотреть получше, но на самом деле — показать себя с самого выгодного ракурса. — Сильные, уверенные. Сразу видно: они знают, что делать с женщиной. Не то что… — она снова делает паузу, многозначительно улыбаясь, — некоторые.

Добровольский поднимает бровь, явно удивлённый такой наглостью. Он бросает короткий взгляд на жену — Виктория стоит чуть поодаль, её губы сжаты в тонкую линию, но она не вмешивается. Пока. Но Лизу уже не остановить. Она буквально обвивает его своим присутствием, словно лиана дерево: делает ещё полшага вперёд, так, что между ними остаётся едва ли полметра личного пространства. Последнее слово она произносит с таким нажимом, что я почти слышу, как оно врезается в воздух...

- Елизавета Монако - Её голос звучит так, будто она не просто представляется, а заявляет права. - Ваш профессионализм впечатляет, — продолжает она, не давая ему и слова вставить. Её взгляд скользит по его лицу, задерживаясь на губах, на подбородке, на шее. — Так редко встретишь мужчину, у которого прекрасно сочетаются и деловая хватка, и внешняя привлекательность. У вас, должно быть, очень насыщенная жизнь, — мурлычет она, и в её глазах появляется что то, чего я раньше не видел — настоящий огонь, настоящая страсть. — Столько дел, столько встреч… И при этом вы находите время выглядеть так… безупречно.

Я наблюдаю за этой сценой, чувствуя, как внутри закипает ярость. Какого чёрта она себе позволяет? Кто дал ей право так вести себя с Добровольским? Её поведение становится всё более вызывающим. Она наклоняется к нему чуть ближе, чем положено, её голос становится тише, интимнее...

- Вы, наверное, привыкли, что женщины сами идут к вам? — шепчет Лиза, чуть склонив голову набок. — Не нужно слов, не нужно ухаживаний… Они просто чувствуют вашу силу. Вашу власть. И сдаются. Без боя. - Её рука будто случайно касается его рукава — сначала едва заметно, потом чуть сильнее, пальцы скользят вдоль ткани пиджака, будто изучая его фактуру. - А вы… — она делает паузу, чуть прищуривается, — вы ведь не из тех, кто отказывается от того, что предлагают? Особенно если предлагают искренне?

Виктория наконец не выдерживает:

- Лиза, — её голос звучит холодно, почти ледяно, — вы, кажется, забываетесь.
- О, Виктория, дорогая, я вовсе не забываюсь. Я просто восхищаюсь. Восхищаюсь настоящим мужчиной. Тем, кто умеет брать то, что хочет. И не прячет свои желания за вежливыми фразами. - Лиза лишь мягко улыбается в ответ — снисходительно, почти покровительственно. - Ведь правда, Алексей? Вы не станете терять время на пустые разговоры? Вы возьмёте то, что лежит перед вами… если оно того стоит?

Её пальцы на мгновение задерживаются на его рукаве, чуть сжимают ткань, а затем она медленно отступает на шаг, но не разрывает зрительного контакта. В улыбке — вызов, в глазах — откровенная провокация. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Кровь стучит в висках. Она делает это специально. Нарочно провоцирует — и его, и меня, и даже Викторию. Играет на публику, но при этом выглядит так искренне, так откровенно, что кто то может и поверить в её «восхищение». Алексей слегка краснеет, но не отстраняется. Напротив, его взгляд становится более цепким, оценивающим. Он явно польщён, но старается это скрыть за маской сдержанности.

- Знаете, Лиза, — произносит он низким, бархатным голосом, чуть склонив голову, — ваше внимание… весьма лестно. Но я женат. - В его словах звучит намёк — тонкий, почти неуловимый. Он принимает её игру, но делает это с достоинством, не теряя лица.
- О, я прекрасно знаю, что вы женаты, — мурлычет она, чуть наклоняясь вперёд. — Но разве это когда то кого то останавливало? - Её голос становится ещё более томным, ещё более соблазнительным. Она играет с ним, как кошка с мышкой, наслаждаясь каждой секундой. - Вы такой… загадочный, — продолжает она, проводя рукой по своей шее в нарочито соблазнительном жесте. — Такой недоступный. Это только разжигает любопытство.
 - Любопытство может быть опасным, — отвечает он, и в его голосе появляется хрипотца. — Особенно когда речь идёт о замужних женщинах. - Алексей делает едва заметный шаг вперёд.

Застыл, не в силах пошевелиться. Добровольская...Её походка… чёрт возьми, как она это делает? Каждый шаг — словно удар тока по нервам. Плавная, хищная, уверенная. В этом движении столько силы, столько власти, что у меня перехватывает дыхание. Сердце замирает, пульс зашкаливает. Эта женщина… она как яд, как проклятие. Один её взгляд — и я готов на всё. Готов преклонить колени, как последний рыцарь перед своей королевой. Готов отдать всё, что имею, только бы она не останавливалась. Её шаги — музыка для моих ушей. Каждое движение пропитано чем-то смертоносным, опасным. Этим ядом, который убивает нас обоих, но я не хочу спасения. Хочу тонуть в этом отравленном дурмане снова и снова.

Она приближается, и я чувствую, как внутри всё сжимается от смеси ярости и первобытного желания. Это безумие. Чистое, незамутнённое безумие. Её пальцы касаются моего предплечья — легко, почти невесомо. Но в этом прикосновении столько власти, столько силы, что я невольно напрягаюсь. Готов склонить голову, как последний раб перед своей госпожой. Готов молить о милости, о позволении быть рядом. Смотрит прямо в глаза — холодно, отстранённо, но в этой холодности я вижу огонь, столько невысказанного желания, что я схожу с ума. Её взгляд проникает под кожу, обжигает вены, заставляет кровь кипеть. Дыхание — тёплое, прерывистое. От этого становится только хуже. Потому что я знаю — ещё секунда, и я потеряю контроль. Брошу всё к её ногам. Забуду о гордости, о правилах, о долге. Только бы это мгновение длилось вечно.

- Я очень рада, что ты пришёл, — шепчет она, и её голос — как лезвие по оголённым нервам.
- Как я мог пропустить этот миг? — отвечаю хрипло, с трудом сдерживая желание схватить её, прижать к себе. — Это мой единственный шанс быть рядом с тобой.
- Твоё присутствие как главы «Монако Компани» обязательно, — продолжает она.
- Для меня нет ничего важнее, чем быть здесь, с тобой, — шепчу, наклоняясь ближе. — Ты же знаешь, что я приду, куда бы ты ни позвала.

Её губы кривятся в лёгкой улыбке. Той самой, от которой у меня подкашиваются колени. Той, что сводит меня с ума уже не первый месяц. Хочу её до безумия. Хочу обладать, хочу защищать, хочу уничтожить. Всё сразу. Хочу, чтобы она была моей — целиком и полностью. Чтобы признала меня достойным. Чтобы позволила быть рядом не только телом, но и душой. В голове туман, в венах огонь. Готов на всё ради этой женщины. Готов перевернуть мир, только бы она смотрела на меня так же, как сейчас. Только бы не отворачивалась, не отталкивала, не делала вид, что я для неё просто очередной игрок в этой игре.

- Виктория… — шепчу её имя, как молитву. Как проклятие. Как признание в любви, которое никогда не будет произнесено вслух.
- Да, Саша? - И в её глазах — что-то меняется. Что-то, что даёт мне надежду. Слабую, хрупкую, но такую желанную.

Её прикосновение — как удар молнии. Робкое, почти невесомое объятие. Прохладная ладонь скользит по моему затылку, пальцы слегка касаются волос, и я замираю, боясь спугнуть этот момент. Виктория словно ласковая кошка трётся о моё плечо, её щека касается моей кожи, и я чувствую тепло её дыхания. Она вздыхает — тихо, почти неслышно, но этот звук пронзает меня насквозь. Её тело в моих руках — как шёлк, как пламя. Впервые она позволяет себе эту слабость, впервые даёт мне то, чего я так долго жаждал. Закрываю глаза, пытаясь запомнить каждую деталь: как её грудь почти касается моей рубашки, как учащается её дыхание, как она замирает в моих объятиях — не от страха, а от предвкушения. Обхватываю её талию, и она подаётся вперёд, ещё ближе, ещё теснее. Впервые в жизни я молю Бога — прошу его продлить это мгновение, не отнимать у меня эту близость. Впервые я чувствую себя таким уязвимым и таким живым одновременно.

- Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — шепчу я, наклоняясь к её уху. Мои губы почти касаются её кожи, и она вздрагивает, но не отстраняется.
- Я тоже… — её голос тихий, хриплый, почти неслышный. — Так долго…

Её слова — как удар под дых. Я чувствую, как кровь приливает к голове, как пульс стучит в висках. Её тело в моих руках становится податливым, мягким, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сжать её сильнее. Она поднимает голову, и наши взгляды встречаются. В её глазах — то же желание, та же страсть, что и во мне. Она тянется ко мне...В этот момент я понимаю, что готов на всё. Готов бросить к её ногам весь мир. Она — моё наваждение, моя одержимость, моя жизнь.

- Только не отталкивай меня, — шепчу я, касаясь её подбородка. — Пожалуйста…

Эти сладкие мгновения растворились в воздухе так же быстро, как дым от папиросы. Как грёбаный мираж — только что был, и уже растаял. Чувствую, как Виктория каменеет в моих объятиях, её тело превращается в стальную глыбу. И тут, бля*ь, они появляются — Капитан со своей сучкой-женой. Как по расписанию, мать их! Словно знали, когда нужно вылезти, чтобы разрушить то, что между нами накалилось докрасна. Капитан лыбится своей елейной улыбочкой. Протягивает руку Добровольскому, а его глаза так и шарят между нами, между мной и Викторией. Она отпрыгивает от меня, как от огня. Её лицо мгновенно превращается в ледяную маску — ни намёка на то, что только что было между нами. Ни тени того желания, которое я видел в её глазах.

- Алексей, — тянет Капитан своим приторным голосом, — какая приятная встреча. Как замечательно, что все собрались. Такой чудесный вечер.
- Да, вечер действительно чудесный, — отвечает Алексей, не сводя глаз с Лизы. — Особенно когда рядом такие прекрасные дамы.

А я смотрю на Викторию и схожу с ума от того, как она меняется. Ещё минуту назад была моей — в моих руках, в моих объятиях. А теперь снова эта неприступная крепость, эта ледяная королева. Твою мать, как же она бесит и заводит одновременно! В голове крутятся грязные мысли: как бы я сейчас мог прижать её к стене, как бы заставил забыть про этих ублюдков, как бы доказал, что она моя. Но нет, она снова строит из себя недотрогу. Снова играет в эти грёбаные игры. Смотрю на неё и понимаю — она специально это делает. Специально показывает, что ничего не было. Специально строит из себя недотрогу. Но я-то знаю правду. Я чувствую её желание, её страсть. И я доберусь до неё. Обязательно доберусь.

Наблюдаю за этой сценой и чувствую, как внутри всё закипает. Добровольская подходит к своему благоверному с этой своей фирменной улыбкой — такой нежной, такой искренней. Будто и не было никогда между нами этих взглядов, этих недомолвок. Капитан, этот ублюдок, расплывается в улыбке, как сытый кот. Раскидывает свои лапы и тянет к ней руки...

- Моя дорогая… - Обнимает её, а у меня скулы сводит от злости. Как он смеет так прикасаться к ней? Как смеет дышать одним воздухом?

Она отвечает на его объятия, и эта картина режет мне глаза. Её руки обвивают его шею, а я представляю, как эти же руки могли бы обвивать меня.

- Миша, — произносит она своим бархатным голосом, — я так рада, что ты пришёл. Хотела поблагодарить тебя и «Олимп» за помощь. - Устало улыбается, и эта её усталость только делает её ещё желаннее. Знает же, сука, как выглядеть. Как играть эту роль идеальной жены. - Благодаря вашим пожертвованиям мы смогли закрыть сбор на лечение ещё одного малыша, — продолжает она, и в её голосе столько искренности, столько тепла.

А я смотрю на неё и думаю — сколько же в ней лиц? Сколько масок она носит? С мужем — нежная жена, с общественностью — благотворительница, со мной — неприступная королева. Её глаза светятся от счастья, когда она говорит о помощи детям. И эта её искренность бесит ещё больше. Как она может быть такой настоящей и такой холодной со мной? Капитан слушает её, не отрывая взгляда, и в его глазах читается такое восхищение, что мне хочется стереть эту улыбку с его рожи. Наблюдаю за ними и понимаю — она идеальна в своей роли. Идеальная жена, идеальная благотворительница. Но я знаю, что под этой маской скрывается совсем другая женщина. Та, что могла бы быть моей.  Слышу за спиной знакомые шаги — Нана идёт. Всегда появляется так, будто входит в собственный дворец. Её походка — это искусство, её улыбка — оружие массового поражения.

- О-о-о, мои дорогие! — тянет она нараспев, приближаясь к Алексею и Виктории. — Какие люди! Лёша, мой хороший, как же я соскучилась! — щебечет она, не скрывая чувств. Нана обнимает Добровольского, прижимается к нему всем телом, целует в щёку, причмокивая. Её глаза искрятся искренней радостью. Потом разворачивается к Виктории, раскидывает руки в стороны - Ах, Виктория! Моя львица! Какая же ты сегодня красивая! — Нана заключает её в крепкие объятия, прижимая к себе. — Ты как вино — с годами только лучше становишься. - Виктория отвечает на объятия сдержанно, но тепло. Нана отстраняется, разглядывает её, как произведение искусства. - Нет, вы посмотрите на неё! — обращается она к Алексею. — Такая женщина! Такая стать!
- Нана, ты как всегда, — улыбается Виктория. — Умеешь сделать комплимент.
- А как же иначе? — подмигивает та. — Такая женщина, как ты, заслуживает самых лучших слов.

Лиза. Самодовольная, уверенная в себе. На губах играет эта её фирменная улыбка — смесь триумфа и вызова. Глаза блестят, будто она только что выиграла главный приз. Смотрю на неё и думаю — неужели это та самая наивная девочка, которая стонала мне о любви? Та, что плакала от восторга и оргазма? Теперь вон как расхрабрилась. Её поза — вызывающая, провокационная. Пытается показать, что контролирует ситуацию. Думает, что научилась играть по моим правилам. Наивная.

- Ну что, любимый, — тянет, растягивая слова, её голос звучит так сладко, что хочется скривиться. — Ты уже на грани?
- На грани? — усмехаюсь, наклоняясь к её уху. — Ты даже не представляешь, на что я способен, когда действительно выхожу из себя.

Её губы кривятся в усмешке. Она думает, что победила. Думает, что научилась играть по-взрослому. Но я-то знаю — она всё ещё та же наивная девочка, просто научилась лучше это скрывать. И это даже забавно. Забавно наблюдать, как она пытается быть той, кем не является. Забавно видеть, как она пытается соответствовать образу, который я для неё создал. Но я знаю — рано или поздно она сломается. И тогда я увижу ту самую Лизу, которую когда-то выбрал. Ту, что будет умолять о пощаде. Ту, что будет просить прощения. А пока… пусть играет. Пусть думает, что контролирует ситуацию. Пусть наслаждается своей маленькой победой. Ведь я знаю — настоящая игра только начинается.