ДНК Страсти. Одержимость. Глава 13

Главный зал замер, будто время остановилось. Все взгляды устремились к Виктории Добровольской — она двинулась в сторону трибуны, прямая, гордая, но я то видел: в её движениях проскальзывает едва уловимая дрожь. Она на секунду замерла, чуть повернулась в мою сторону — и робко, еле заметно бросила взгляд в мою сторону. Я поймал его. Успел запечатлеть в памяти — этот короткий, почти незаметный для других взгляд, полный невысказанного. В нём было всё: и то, что произошло между нами, и страх, и надежда. И я понял: она помнит. Помнит каждое прикосновение, каждый шёпот, что я однажды сказал ей в порывах несдержанных чувств.

Виктория поднялась на сцену, поправила микрофон. На экране за её спиной возникли кадры работы их фонда: фото ребёнка до лечения — бледное, измождённое лицо, потухший взгляд; и после — сияющая улыбка, живые глаза, полные жизни. Рядом — снимки больниц, волонтёров, врачей в операционных. Всё это — результат их работы. Результат того, что люди не остались в стороне. Она нервно прикусила губу, сделала глубокий вдох, словно собираясь с силами перед прыжком в пропасть. Я видел, как дрожат её пальцы, сжимающие края бумаги с речью. Но когда она заговорила, голос звучал твёрдо, уверенно — будто она черпала силы из чего то внутри себя.

- Друзья, — начала Виктория, и её голос разнёсся по залу, наполняя каждый уголок. — Жизнь слишком коротка. Слишком хрупка. Её течение может измениться в одну секунду. В одно мгновение всё может перевернуться — и то, что казалось незыблемым, рушится, как карточный домик. - Она сделала паузу, обвела взглядом зал. Я чувствовал, как её слова проникают в сознание каждого, задевают что то глубоко внутри. - Сегодня мы собрались здесь не просто так. Мы собрались, чтобы сказать спасибо. Спасибо каждому, кто помог закрыть сбор. Кто не прошёл мимо, кто протянул руку помощи. Особенно я хочу поблагодарить Михаила Сергеевича и его организацию «Олимп». Благодаря вам десятки детей получили шанс на жизнь. Шанс на будущее. - На экране сменились кадры: теперь там были дети — смеющиеся, играющие, обнимающие родителей. Кто то из гостей в зале шмыгнул носом, кто то достал платок. - Мне очень хотелось бы, — продолжила Виктория, и в её голосе зазвучала искренняя, почти отчаянная надежда, — чтобы каждый человек на планете умел протягивать руку помощи. Не ждать, пока попросят. Не искать оправданий. Просто делать. Потому что вместе мы сильнее. Вместе мы строим эту жизнь — по кирпичику, внося вклад в лучшее. - Её голос зазвучал громче, увереннее, почти вызывающе: - Именно здесь и сейчас мы создаём лучшее будущее. Для наших детей. И я говорю не только про наших детей — про каждого ребёнка. Ведь чужих детей не бывает. Ни один ребёнок не должен страдать, если мы можем ему помочь. Ни один. - В зале повисла тишина. Даже самые циничные гости замерли, слушая её. - И я верю, — произнесла Виктория почти шёпотом, но так, что её услышали все, — если каждый человек поймёт, что помогать — это сила, мы станем ещё сильнее. Не деньгами. Не связями. Не властью. А человечностью. Состраданием. Желанием сделать мир хоть чуточку лучше.

Она замолчала, и зал взорвался аплодисментами. Кто то встал, кто то выкрикнул «Браво!». Но я видел главное: Виктория смотрела прямо на меня. Только на меня. В её глазах читалось что то ещё — не только слова речи, но и то, что осталось между нами. Невысказанное. Горячее. Настоящее. Я медленно поднимаюсь — неторопливо, с той особой, нарочитой ленцой, которая всегда заставляет окружающих чувствовать: вот он, человек, чьи действия задают тон. Мои ладони расходятся в стороны, а затем сходятся с гулким хлопком — не робким, не вежливым, а мощным, почти вызывающим. Я начинаю аплодировать громко, уверенно, будто вбиваю каждый удар в сознание зала: это важно, это стоит вашего внимания. Мой взгляд не отрывается от Виктории. В нём — и восхищение, и обещание, и намёк на то, что произошло между нами. Пусть все видят: я признаю её силу, её слова, её смелость. И пусть никто не смеет думать, что она одна.

- Браво, Виктория! — громко, чётко, так, чтобы услышали все, бросаю я. — Просто великолепно. Ты сказала то, что должны были сказать многие, но не осмелились.

Мои хлопки становятся ритмичными, чёткими — я задаю темп, и зал подхватывает его. Сначала неуверенно, потом всё увереннее, громче. Кто то встаёт следом за мной, кто то начинает скандировать: «Браво! Браво!» Краем глаза замечаю Лизу — она буквально кипит от злости. Её пальцы сжимают бокал с шампанским так, что кажется, стекло вот вот треснет. Она рассчитывала быть в центре внимания, но проиграла. Сегодня центр — Виктория. И я это подчёркиваю. Капитан, стоящий неподалёку, бросает на меня оценивающий взгляд. Его губы кривятся в натянутой улыбке — он понимает: я не просто аплодирую. Я заявляю права. Не на собственность — нет. На союз. На поддержку. На то, что рядом с ней я — её щит, её опора. Виктория чуть опускает ресницы, но я успеваю заметить, как в глубине её глаз вспыхивает тот самый огонёк — тот, что горел, когда она была в моих руках. Она не отводит взгляда. Не смущается. Принимает мою поддержку — и в этом тоже вызов. Вызов всем правилам, всем негласным ограничениям этого зала.

Я делаю шаг вперёд, не прекращая аплодировать. Мой ритм становится ещё чётче, ещё напористее — будто я дирижирую этим хором восхищения. И зал подчиняется: хлопки нарастают, перерастают в овацию. Кто то уже аплодирует стоя, кто то вытирает слёзы.

- Ты сделала это, — шепчу одними губами, и я знаю, что она понимает. Виктория на мгновение отводит взгляд от меня — и я вижу, как её лицо на долю секунды искажается. Она заметила своего супруга: Алексей стоял в стороне и игриво беседовал с Лизой. Та, словно кошка в мартовскую течку, выгибалась, поправляла волосы, наклонялась к нему слишком близко, чуть ли не тёрлась плечом о его руку. И, чёрт возьми, он принимал эти ухаживания — улыбался, наклонялся к ней в ответ, его глаза блестели от интереса. Я вижу, как внутри Виктории что то ломается. Она глубоко выдыхает, будто пытается загнать эмоции вглубь, и поворачивается ко мне. Её ладони мягко, почти невесомо касаются моих рук — нежно, благодарно. В глазах — боль, но она прячет её за улыбкой.

- Спасибо, Саш... — шепчет она так тихо, что слышу только я.

Её пальцы чуть сжимают мои, и в этом жесте — больше, чем слова. В нём — благодарность, слабость, признание того, что она не всесильна. И в то же время — вызов. Вызов самой себе. Вызов ему. Я накрываю её ладонь своей — крепко, уверенно. Мой взгляд говорит без слов: «Я здесь. Я вижу. И я не дам тебя в обиду». Мы возвращаемся к круглому столу — вся компания: Добровольские, я, Лиза, Капитан с Наной. Атмосфера натянута, как струна, но внешне всё выглядит безупречно. Кто то шутит, кто то разливает шампанское. Мы поднимаем бокалы — за ещё один завершённый проект, за успех, за благотворительность. За красивые слова, за фальшивые улыбки.

- За то, чтобы таких проектов было больше, — произносит Капитан, поднимая бокал. — И чтобы каждый из нас вносил свой вклад в лучшее будущее.

Все улыбаются, чокаются, делают вид, что верят в эту идиллию. Но я то вижу правду.

Алексей, не отрывая взгляда от Лизы, машинально проводит пальцами по костяшкам Виктории. Лёгкое, почти незаметное поглаживание — жест, который должен показать: «Я рядом. Я твой. Всё хорошо». Но в его глазах всё ещё пляшут отблески интереса к Лизе. Виктория робко отвечает на прикосновение — её пальцы чуть шевелятся под его ладонью, она улыбается ему, но я вижу, как дрожат её ресницы. Как в глубине глаз — пустота. Она играет свою роль. Играет безупречно. Но я знаю: ей больно. Лиза, заметив это, чуть прищуривается. Её улыбка становится шире, торжественнее. Она ловит мой взгляд — и в её глазах читается: «Видишь? Он всё равно смотрит на меня». Но я лишь усмехаюсь про себя. Она думает, что победила, но не понимает главного. Я медленно подношу бокал к губам, не отрывая взгляда от Виктории. Наши глаза встречаются.

- За успех, — произношу я, поднимая бокал выше. — И за тех, кто действительно меняет мир.

Официанты бесшумно скользят между гостями, расставляя на столе закуски: миниатюрные канапе, небольшие салатники с изящной зеленью, крошечные тарталетки с паштетом — всё аккуратно, дорого, со вкусом. Кто то тянется за угощением, кто то продолжает разговоры, но я не отрываю взгляда от Виктории. Она отпила ещё глоток шампанского — медленно, чуть прикрыв глаза, будто пытается собраться с мыслями. Её пальцы чуть дрожат, когда она ставит бокал на стол, но она тут же берёт себя в руки, выпрямляет спину, снова надевает маску холодной безупречности. И тут между нами возникает Нана — яркая, шумная, с этой её неповторимой армянской харизмой, от которой даже самые мрачные гости невольно улыбаются. Она с размаху приобнимает Викторию за плечи, чуть ли не прижимая к себе, и громко, на весь стол, восклицает...

- Зачем твой костюм в леопарде? Зачем ты колыхаешь воздух, шикарная женщина? Ты же всех мужчин в зале с ума сводишь! Я смотрю на тебя и спереди, и сзади — и забываю все слова, львица!

Виктория не успевает опомниться, как уже смеётся — искренне, звонко, и этот смех звучит так неожиданно свежо среди всей этой натянутой светскости. Нана умеет разрядить обстановку одним своим появлением. Нана крепко обнимает их обоих — и Викторию, и Алексея — своим широким, по настоящему материнским объятием.

- Тигрица, я украду твоего мужа! — заявляет она с наигранной серьёзностью. — Я же помню, как хорошо умеет двигаться этот мужчина, — она поворачивается к Алексею, — ты сегодня не в лучшей танцевальной форме, ай-ай-ай! Что случилось, мой дорогой? Забыл, как танцевать?

Алексей заливисто хохочет, откидывает голову назад, будто давно ждал повода расслабиться.

- Нана, ты меня ещё без одежды не видела, — отвечает он с дружеской дерзостью, подмигивая. — Там, может, и форма получше.

Все вокруг смеются — кто то сдержанно, кто то открыто. Лиза кривит губы, но вынуждена улыбаться, чтобы не выглядеть белой вороной. Капитан качает головой, усмехаясь: - Нана, ты как всегда в своём репертуаре. Нана, словно вихрь, подхватила Алексея под руку и потащила в центр зала — решительно, без намёка на сомнения. Её смех звенел на весь зал, заражая окружающих энергией.

 - Идём, покажем этим скучным господам, как надо танцевать! — выкрикнула она, и её голос перекрыл даже музыку.

Она была воплощением южной страсти: чёрно леопардовое платье с запахом обтягивало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Ткань струилась, будто живая, плавно обволакивая чувственное, пышное тело с большой грудью. Глубокий вырез акцентировал линию шеи и плеч, а разрез до бедра открывал стройные ноги в чёрных чулках и на высоких каблуках — тонких, как иглы, но устойчивых, словно вросших в пол. Её волосы, уложенные крупными локонами, развевались в такт движениям. Каждое её действие — от взмаха руки до поворота головы — было наполнено харизмой, той самой, от которой даже самые сдержанные гости начинали улыбаться, а мужчины невольно выпрямляли спины. Алексей сначала сопротивлялся — шутливо, с улыбкой, — но Нана не дала ему шанса: схватила за руку, притянула к себе и тут же задала ритм.

И началось.

Их танец был как взрыв — яркий, дерзкий, живой. Нана двигалась с природной грацией хищницы: бёдра покачивались в такт музыке, спина изгибалась, руки скользили по воздуху, будто ласкали невидимые струны. Она кружилась вокруг Алексея, то приближаясь вплотную, то отступая на шаг, дразня его взглядом, улыбкой, каждым движением. Алексей быстро вошёл во вкус. Его поза стала увереннее, движения — чётче. Он подхватил её за талию, резко притянул к себе, затем отпустил, позволяя ей сделать оборот. Нана запрокинула голову, засмеялась — громко, искренне, — и тут же скользнула вдоль его тела вниз, почти до пола, а потом так же плавно поднялась, обвивая его руку. Зал замер, наблюдая. Кто то аплодировал в такт музыке, кто то подбадривал возгласами. Лиза скривилась, но вынуждена была хлопать/ Капитан одобрительно кивал, попивая виски.

Виктория осталась за круглым столом — одна, если не считать бокалов и тарелок с закусками. Она смотрела на танцующих, но взгляд её был отстранённым, будто она находилась где то далеко. Я наблюдал за ней со стороны, чувствуя, как внутри закипает что то тёмное, почти звериное. И тут я заметил, как к ней направляется Капитан. Высокий, подтянутый, с этой своей фирменной улыбкой — вежливой, но насквозь фальшивой. Он двигался плавно, уверенно, как хищник, выслеживающий добычу. Я сразу уловил одну любопытную деталь — и это заставило меня напрячься. Место рядом с Викторией было свободно: её муж всё ещё кружился с Наной в центре зала, смеясь и отбрасывая прочь все маски серьёзного человека. Но Капитан не стал занимать это место. Нет. Вместо этого он взял стул с соседнего столика — небрежно, будто так и надо, — и подсел с другой стороны от Добровольской.

«Хитро, — подумал я, сжимая кулаки в карманах пиджака. — Очень хитро. Не рядом, а сбоку. Не слишком близко, но и не далеко. Так, чтобы она не могла просто встать и уйти, не нарушив неловкой паузы. Так, чтобы чувствовать его присутствие, но не иметь возможности открыто его игнорировать». Капитан наклонился к ней, что то сказал — я не расслышал слов, но по тому, как напряглась её спина, понял: это не просто вежливое «как вы себя чувствуете?». Виктория слегка повернула голову, ответила коротко, но я видел, как её пальцы сжали ножку бокала чуть сильнее, чем нужно. Он положил руку на спинку её стула — не на плечо, нет, это было бы слишком явно. Но достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло. Достаточно близко, чтобы все, кто смотрит, заметили: он рядом с ней. Капитан отпил глоток виски, медленно поставил бокал на стол и повернулся к Виктории. Его взгляд стал пронзительным — уже без той фальшивой любезности, что была минуту назад. Он наклонился чуть ближе и произнёс негромко, но твёрдо...

- Вечер добрый, Виктория, но ты совсем не в настроении. Что тебя тревожит? Не пытайся юлить — за восемь лет я слишком хорошо научился распознавать твои эмоции. Ты напряжена, взгляд скользит, пальцы то сжимаются, то разжимаются. Что случилось?

Виктория на мгновение замерла, будто взвешивая, стоит ли открываться. Потом аккуратно отставила свой бокал с шампанским — поставила его на край стола с едва слышным стуком. Её движения были чёткими, выверенными, словно она пыталась взять под контроль каждую мелочь. Не говоря ни слова, она протянула руку к бокалу Капитана, взяла его — уверенно, без колебаний — и сделала один глоток виски. Не поморщилась, не закашлялась, лишь на мгновение прикрыла глаза, будто позволяя себе ощутить этот резкий, обжигающий вкус как символ чего то настоящего в череде фальшивых улыбок и пустых фраз.

Затем поставила бокал обратно, чуть ближе к нему, и наконец посмотрела Капитану прямо в глаза. В её взгляде читалась усталость — глубокая, изматывающая.

- Миш, — произнесла она тихо, но отчётливо, — я устала. Ты просто представить не можешь, как сильно я устала. Каждый день — это какое то поле битвы. Вечные интриги, намёки… Времена инквизиции, а я — из сомневающихся. Пытаюсь верить, что всё не зря, что где то есть смысл, но иногда кажется, будто я одна против всех.
- Ты не одна, — сказал он чуть мягче, чем раньше. — И никогда не была. Просто иногда ты слишком упорно пытаешься нести всё на своих плечах. Зачем?
- Потому что если не я, то кто? Мой любимый супруг… он хорош в своём деле, хорош в семье, но ему не хватает жёсткости. Нана — она добрая душа, но её тепло не может растопить весь этот лёд. А ты… ты всегда был где то рядом, но никогда — по настоящему рядом.

Капитан чуть подался вперёд, его голос стал ещё тише, почти интимным...

- Может, потому что ты никогда не позволяла мне быть рядом? Ты же знаешь: я готов помочь. Всегда готов. Но ты держишь всех на расстоянии вытянутой руки. Даже тех, кто действительно хочет тебя поддержать.
- Возможно, ты прав, — призналась она. — Возможно, я слишком привыкла всё контролировать. Но это… это как привычка. Как броня. Сними её — и останешься голым перед всеми этими взглядами, этими улыбками, этими… играми.
- Так сбрось её. Хотя бы на минуту. Хотя бы сейчас. Позволь себе не быть сильной. Позволь кому то другому взять часть этого бремени.

Капитан нежно убрал прядь волос за ухо Виктории — так аккуратно, так интимно, что у меня внутри всё вскипело. Я почувствовал, как разъедающая, ядовитая ревность расползается по венам, словно кислота. Кровь застучала в висках, кулаки непроизвольно сжались в карманах пиджака. Виктория не отстранилась. Она лишь чуть вздохнула, опустила взгляд, и в этом движении было столько уязвимости, что мне захотелось шагнуть вперёд, оттащить его от неё, сказать: «Она моя. Отпусти». Но я остался на месте — стиснул зубы и наблюдал.

- Миш, — тихо произнесла Виктория, и её голос дрогнул, — я устала от этого вечного недопонимания. Всё время кажется, что я что то делаю не так. Алексей всегда говорит, что я замечательная, что я лучшая мама на свете… Но чем больше проходит времени, тем сильнее я чувствую, что это не так. - Она замолчала, сглотнула, будто пытаясь удержать слёзы - Я всегда думала, что самое сложное — это младенчество. Но с Кирой… с Кирой всегда было трудно. В четыре года — истерики, капризы, бесконечные «нет» на всё. В семь — замкнутость, нежелание делиться тем, что её тревожит. А сейчас, в четырнадцать… Каждый день — это просто очередное минное поле. Одно неверное слово — и взрыв. Один неосторожный взгляд — и она закрывается, как раковина.

Капитан слушал внимательно, не перебивал. Его рука всё ещё лежала рядом с её плечом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы это выглядело… слишком.

- Я пытаюсь быть рядом, — продолжала Виктория, и в её голосе звучала боль, настоящая, неподдельная. — Пытаюсь понять, поддержать, помочь. Но каждый раз чувствую, что делаю только хуже. Что я не та мать, какой должна быть. Что я упускаю что то важное, что то, что могло бы сделать нас ближе. - Она подняла глаза на Капитана, и в них было столько отчаяния, столько усталости, что даже у меня внутри что то дрогнуло. - Миш, — прошептала она, и её голос прозвучал так тихо, так беззащитно, что я едва сдержался, чтобы не подойти. — Я очень устала… Не понимаю, что я делаю не так. Может, я просто плохая мать? Может, я…

Капитан нежно приобнял Викторию за плечи — слишком нежно, слишком по свойски — и поцеловал в висок. Мягко, почти отечески, но в этом жесте было что то, от чего у меня внутри всё закипело. «Ах ты, гадёныш, — стиснул я зубы, чувствуя, как волна ярости поднимается изнутри.

- Ты никогда не думала о том, что это нормально? — продолжил Капитан, чуть отстранившись, но не убирая руки с её плеча. — Хорошие матери разве не могут уставать? Поверь мне, всё хорошо только у тех, кто ничего не делает. Остальные — они борются. Они ошибаются. Они падают. Встают. И снова идут вперёд. И в этом — вся суть. В борьбе. В попытках. В том, что ты не сдаёшься, даже когда кажется, что всё бесполезно. - Он засмеялся — негромко, искренне, будто вспомнил что то личное. - Ты думаешь, что Нана такая весёлая и никогда не повышает голос на наших детей? Ошибаешься. Нана как иерихонская труба. Если пацаны не делают то, что она сказала, то она устраивает лютый разнос им. Кричит так, что стены дрожат. Но потом — потом она обнимает их, целует в макушку и говорит: «Вы мои самые любимые, мои непослушные, но самые лучшие». И они это знают. Понимают. Потому что она — настоящая. - Капитан вздохнул, отпил ещё глоток виски и посмотрел на Викторию так, будто пытался донести до неё что то очень важное. - Но говорить сейчас это глупо, ведь с мальчишками всегда проще, — добавил он. — А твоя принцесса с характером. У неё в крови — бунтовать. У неё в глазах — искать правду. И ты, моя хорошая, должна понять: это не проблема. Это дар. Она не против тебя — она против несправедливости, против правил. И если ты будешь с ней честна, если покажешь, что видишь её настоящую, а не идеальную дочку из чьих то ожиданий, — вы станете ближе.
- Спасибо, Миш. Иногда мне просто нужно услышать это от кого то…

Капитан чуть наклонился вперёд, его голос прозвучал по дружески, почти заботливо.

- Как дела у Алексея? Последнее время всё время много дел, не успеваем просто встретиться, как раньше. Как у вас дела?

Виктория истерично засмеялась — коротко, резко, с ноткой отчаяния, которую она тут же попыталась скрыть.

- Миш, раз сгорел сарай, давай сгорит и хата? — бросила она с горькой усмешкой, взяла бокал шампанского и сделала большой глоток. Видно было, что она уже чуть захмелела — движения стали чуть более расслабленными, голос — чуть более откровенным. Она поставила бокал, поправила прядь волос и заговорила — быстро, сбивчиво, будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. - Всё не так хорошо, как кажется. Алексей много работает. Сейчас занимается проектом по созданию сверхсовременного сайта знакомств — это что то невероятное, амбициозное. Он вложил в это душу, силы, время… слишком много времени. И это, конечно, сказывается на наших отношениях. - Её пальцы нервно теребили ножку бокала. - Не хочется быть той, кто сидит на ушах и требует внимания. Я всё понимаю. И его, и то, что сейчас он очень сильно увлечён этим. Да и жаловаться мне было бы глупо — он отдаёт всего себя семье, строит будущее, заботится о нас. Но порой… — она запнулась, вздохнула, — порой мне кажется, что за всей этой идеальностью стоит что то другое. Я боюсь, что он хочет другой жизни. Более свободной. Более простой. А со мной… со мной это что то из ряда фантастики. - Виктория продолжила, её голос зазвучал тише, почти шёпотом. - Ты просыпаешься, а у тебя по расписанию нет времени даже спокойно сесть и вдвоём выпить кофе. Всё расписано по минутам. Встречи, звонки, дедлайны… И я всё понимаю, правда. Но иногда так хочется просто… просто быть рядом. Без планов, без графиков. Просто вдвоём. - Она подняла глаза на Капитана, в них снова читалась усталость — глубокая, изматывающая. - Я хочу попробовать дать ему больше свободы от меня, — добавила она. — Может, это поможет. Может, он почувствует, что я не давлю, что я готова ждать. Но… но что, если он просто уйдёт в эту свободу? Что, если ему станет легче без меня?

Капитан положил руку ей на плечо — мягко, успокаивающе.

- Вик, — произнёс он тихо, — ты слишком много думаешь. Он любит тебя. Он просто увлечён проектом. Это пройдёт. А ты… ты слишком строга к себе. Ты не должна жертвовать собой ради иллюзии идеальной семьи. Иногда нужно просто сказать: «Мне плохо. Мне нужна поддержка».
- Я так не могу, Миш, — тихо произнесла она. - Мне проще отступить. Я не так воспитана. Я привыкла всё переживать в себе, а не выливать на других. Ты прости, это я сейчас немного расклеилась. Честно? Не вывожу. Совсем.

Капитан сочувственно покачал головой, его рука снова потянулась к её плечу — медленно, осторожно, как будто он боялся спугнуть её откровенность.

- Вик, — мягко сказал он, — ты не должна быть сильной всё время. Позволить себе слабость. Это просто… человечность.

«О, как красиво, — мысленно усмехнулся я, чувствуя, как внутри закипает волна раздражения. — „Позволить себе слабость“. А потом он будет рядом, чтобы эту слабость подхватить, поддержать, утешить. И постепенно занять место того, кто „не понимает“, кто „слишком занят“. Виктория вздохнула, провела рукой по лицу, будто стирая маску безупречности, которую носила весь вечер.

- Наверное, ты прав, — согласилась она, но в её тоне не было уверенности. — Просто… это так непривычно. Всю жизнь мне говорили: „Будь сильной. Держись. Не показывай слабость“. И вот теперь, когда я, кажется, готова чуть ослабить хватку, я не знаю, как это сделать. Боюсь, что если покажу, насколько мне тяжело, всё просто рухнет.
- Ничего не рухнет. Наоборот, станет легче. Иногда достаточно просто сказать вслух: „Мне трудно“. И мир не перевернётся. А люди, которые тебя любят, — они останутся рядом.

 Виктория опустошила бокал с шампанским одним долгим глотком, провела рукой по волосам — резко, почти раздражённо, будто пыталась стряхнуть с себя тяжесть всех этих масок и правил. Потом подняла глаза, и в них вдруг вспыхнул тот самый огонёк — не тусклый отблеск усталости, а живой, почти дикий огонь.

- Представляешь, — заговорила она тихо, но с какой то новой, почти пугающей ясностью, — как это — лететь по ночному шоссе с открытой крышей? Ветер в волосах, асфальт под колёсами, и эта улыбка… не вымученная, не «как положено», а настоящая. Та, от которой перехватывает дыхание. Не думать о последствиях, не просчитывать шаги, не оглядываться на то, «что скажут». Просто жить. Здесь и сейчас. Без условий. Без «надо». Без «должна».

Её голос звучал почти мечтательно, но в нём была и горечь — будто она описывала не мечту, а что то давно утраченное. Что то, что когда то было её частью, а теперь стало чуждым. В этот момент в моей голове что то щёлкнуло. Резко, отчётливо, как выстрел. Я вспомнил. Точно так же я говорил Спартаку, когда мы стояли у обрыва над городом, а внизу гудела жизнь ночного города.

" - Красиво, да? — негромко произнёс Спартак, не отрывая взгляда от горизонта. — Как будто весь мир у нас под ногами.
- Не весь мир, Спартак. Только его часть. Но знаешь что? Этой части мне пока хватает. Чтобы дышать. Чтобы действовать. Чтобы добиваться своего. И она — часть этого города. Часть этой картины. Но я не собираюсь её вписывать в какой то чужой пейзаж. Я хочу, чтобы она стала частью моего мира. Не той, что идёт рядом с мужем по ровным дорожкам благополучного района. А той, что летит со мной по ночному шоссе с открытой крышей, с ветром в волосах и с улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание. Той, что не думает о последствиях, а просто живёт. Здесь и сейчас.
- Звучит как план для кино. Опасный, безумный, но чертовски привлекательный, — Спартак покосился на меня, усмехнулся.
- А я и не собираюсь жить по сценарию для тихого семейного сериала, — бросил я, хлопнув ладонью по капоту. — Мне подавай боевик. С погонями, с риском, с настоящей страстью. И с ней — в главной роли. "

Я хотел подойти. Прямо сейчас. Встать перед ней на колени, взять её руки в свои — крепко, но бережно, чтобы она почувствовала: я здесь, я понимаю. И прошептать: Я думаю точно так же. Я живу так. И я знаю, что ты можешь. Ты уже это умеешь — чувствовать жизнь вот так, всем телом, без оглядки. Просто тебе не давали. А я дам. Дам тебе это. Дам тебе право быть такой — настоящей. Без масок. Без правил. Без страха. Но я не двинулся с места. Пока нет. Вместо этого сжал кулаки в карманах пиджака, стиснул зубы и заставил себя дышать ровно. Капитан, уловив перемену в атмосфере, нахмурился. Он открыл рот, будто собирался что то сказать, но я бросил на него такой взгляд — холодный, предупреждающий, — что он передумал. Просто отвёл глаза и сделал вид, что поправляет манжету рубашки.

Виктория, не замечая этой молчаливой дуэли, снова посмотрела на меня. В её глазах читался вопрос — не вслух, а где то глубже, в самой глубине души. Вопрос, который она боялась задать даже себе. А я ответил ей взглядом. Чётко, без двусмысленностей.
«Да, — сказал я без слов. — Я вижу тебя. Я слышу тебя. И я готов идти с тобой — по этому шоссе, в эту ночь, навстречу ветру. Куда угодно. Лишь бы ты была рядом. И лишь бы ты наконец позволила себе быть свободной». Она чуть улыбнулась — едва заметно, почти неуловимо. Но я увидел. И этого было достаточно.

Нана и Алексей вернулись после зажигательного танца — раскрасневшиеся, запыхавшиеся, но с такими довольными лицами, будто только что выиграли главный приз в жизни. Алексей выглядел… непривычно расслабленным. Галстук сдвинут в сторону, две верхние пуговицы рубашки распахнуты, обнажая шею. Волосы чуть растрёпаны, на щеках — нехарактерный для него румянец, а в глазах — тот самый блеск, который бывает, когда человек на мгновение забывает обо всех своих ролях и просто живёт. Он плюхнулся на стул рядом с Викторией, схватил бокал шампанского, сделал большой глоток и, выдохнув, широко улыбнулся Нане...

- Ты, чертовка, с каждым разом ведёшь всё лучше, — произнёс он с хрипотцой, откидываясь на спинку стула. — Зажигалка. Настоящая львица на паркете. Ещё немного — и я не смогу за тобой угнаться.

Нана звонко рассмеялась, подошла к нему сбоку и, как маленькому, погладила по голове, взъерошив и без того растрёпанные волосы.

- Это ведь ещё не конец, — подмигнула она. — У меня в запасе ещё пара трюков. Ты только держись!

Алексей хохотнул, поймал её руку и на мгновение прижал к своей щеке.

- С тобой, Нана, никогда не скучно. Спасибо.

Я наблюдал за этой сценой со стороны, скрестив руки на груди. В груди закипала смесь раздражения и чего то ещё — не зависти, нет. Скорее, досады. «Вот так, значит? Веселье, смех, лёгкие прикосновения… А твоя жена тем временем сидит рядом и смотрит на тебя с какой то тихой грустью.» В этот момент Капитан, до того молча наблюдавший за парой, повернулся к Виктории. Его лицо вдруг стало серьёзным, почти печальным. Он осторожно сжал её руки в своих ладонях — мягко, но крепко, будто хотел передать что то важное через это прикосновение — и тихо, так, чтобы слышала только она, прошептал...

- Я буду скучать, Вик…

Виктория вздрогнула, будто не ожидала этих слов. Она подняла на него глаза, чуть покачала головой...

- Ты точно решил? — спросила она негромко, почти беззвучно.
- Так будет лучше и правильно для нас всех, — ответил он так же тихо. — Тем более для детей.

Виктория помолчала, её пальцы чуть дрогнули в его руках. Потом она улыбнулась — грустно, но искренне. Поднесла бокал к губам, сделала последний глоток шампанского и, опустив бокал, тихо сказала.

- Миш, я тоже буду очень скучать…

«Что тут происходит? — пронеслось у меня в голове. — Прощание? Расставание? И ты, Капитан, решил сообщить ей об этом здесь? Среди смеха, танцев и фальшивых улыбок? Серьёзно?» Внутри всё сжалось от злости. Не за себя — за неё. За то, что кто то снова пытается решать за Викторию, ставить её перед фактом, делать вид, что это «для её же блага». Капитан отпустил её руки, чуть отстранился. Его улыбка вышла натянутой.  Из динамиков грянула зажигательная ламбада — тот самый ритм, от которого ноги сами пускаются в пляс. Нана первой отреагировала на музыку: её глаза вспыхнули азартом, она хлопнула в ладоши и, подскочив к Виктории, с весёлым смехом приподняла подругу за плечи.

- Вставай, Вик! — воскликнула она, подхватывая ритм. — Хватит грустить! Сейчас мы покажем им, как надо танцевать!

Виктория сначала заколебалась, чуть покачала головой, но Нана не дала ей времени на раздумья — потянула за руку, задала ритм плавным покачиванием бёдер и увлекла в сторону танцпола. Они двигались в такт музыке — сначала осторожно, пробуя шаг, а потом всё смелее, всё раскованнее. Нана вела — её движения были энергичными, почти дерзкими: она кружилась, вскидывала руки, смеялась, бросая взгляды на окружающих. Виктория постепенно поддалась её настроению: её шаги стали увереннее, плечи распрямились, а в глазах зажегся тот самый огонёк, который я так редко видел. Я замер, залюбовавшись. Виктория двигалась не так резко, как Нана, — её пластика была мягче, плавнее, но от этого не менее завораживающей. Каждое движение — будто волна: покачивание бёдер, взмах рук, лёгкий наклон головы. Её юбка то и дело скользила выше, оголяя бёдра — на мгновение, дразняще, — а потом снова опускалась, чтобы через секунду повторить этот манящий танец ткани и кожи.

Её щёки порозовели от движения, несколько прядей выбились из причёски и прилипли к виску. Она запрокинула голову и рассмеялась — громко, искренне, так, что у меня внутри всё перевернулось. Этот смех был не из вежливости, не для публики — он был настоящим.
«Вот она, — настоящая, — пронеслось в голове. — Не идеальная жена, не безупречная мать, не та, кто держит лицо любой ценой. А живая. Страстная. Свободная». Я не мог оторвать от неё глаз. Каждая линия её тела, каждый поворот, каждый взгляд — всё кричало о том, чего она была лишена слишком долго. И я хотел… хотел быть рядом. Хотел подхватить её в этом танце, унести прочь от всех этих масок, правил, ожиданий.

«Подойди. Возьми её за руку. Уведи туда, где только вы двое и этот ритм. Покажи ей, что значит танцевать не для других — для себя. Для нас», — шептал внутренний голос, и я сжал кулаки, сдерживая порыв. Нана, заметив мой взгляд, подмигнула и, крутанувшись вокруг своей оси, подтолкнула Викторию чуть ближе ко мне — как бы невзначай, но я понял этот жест. Она знала. Видела. И давала знак. Виктория, не подозревая о нашей немой игре, на мгновение замерла, поймав мой взгляд. Её дыхание было частым, грудь вздымалась в такт музыке, а глаза — эти тёмные, глубокие глаза — вдруг стали серьёзными, почти вопрошающими. Музыка гремела, ритм ламбады захватывал, заставляя тело двигаться в такт. Я больше не мог стоять в стороне. Шагнул к Виктории, поймал её взгляд — тёмный, глубокий, в котором сейчас плясали отблески огней и что то ещё, почти неуловимое, — и протянул руку. Она на мгновение замерла, будто решая: принять вызов или отступить. Но потом улыбнулась — чуть дерзко, чуть вызывающе — и вложила свою ладонь в мою.

- Потанцуем? — хрипловато произнёс я, притягивая её ближе.
- Потанцуем, — ответила она, и в её голосе прозвучало что то новое: лёгкость, свобода, которой раньше не было.

Мы влились в ритм — плавные покачивания бёдер, синхронные движения, переплетение рук. Я чувствовал тепло её тела, видел, как вздымается грудь в такт музыке, как блестят глаза. Её юбка то и дело скользила выше, но она не пыталась её одернуть — наоборот, двигалась так, будто наслаждалась этой игрой, этим ощущением свободы. Я сжал руки на её соблазнительном животике — мягко, но уверенно, чуть притянул к себе. Она игриво засмеялась — звонко, почти по детски, но в этом смехе было столько женственности, что у меня останавливалось сердце каждый раз, когда я его слышал.

- Никогда бы не подумал, что ты так танцуешь, — прошептал я, наклоняясь ближе к её уху. Мой голос звучал низко, чуть хрипловато, с той самой бандитской дерзостью, которая, как я вдруг понял, ей нравится.

Виктория чуть запрокинула голову, её волосы скользнули по моему плечу. Она повернулась ко мне лицом, её глаза сверкнули.

- Я тоже не знала, что танцую, — кокетливо ответила она, чуть понизив голос. В её словах звучала пьянящая игривость, лёгкая хрипотца. Она чуть покачнулась в такт музыке, но не потеряла равновесия — наоборот, использовала это движение, чтобы ещё ближе прижаться ко мне. Её пальцы невесомо скользнули по моей груди, задержались на плече, а потом игриво ткнула в грудь. - Видимо, это всё музыка… — она сделала паузу, лукаво прищурилась, и её губы дрогнули в полуулыбке, — или… ты?

В её глазах плясали бесенята — те самые, которых я раньше никогда не видел у «идеальной» Виктории Добровольской. Щёки раскраснелись, на виске блестела капелька пота, прядь волос прилипла к щеке. Она провела языком по нижней губе — быстро, почти незаметно, — и рассмеялась. Смех получился звонким, чуть хриплым, с ноткой безумия, будто она наконец отпустила тормоза и позволила себе просто быть.

- Ты знаешь, — продолжила она, чуть заплетающимся языком, но с явным кокетством, — я вообще много чего не знала про себя. Например, что могу вот так…

Она резко крутанулась, юбка приподнялась, на мгновение оголив бёдра выше колена, а потом снова опустилась, обвивая ноги. Виктория повернулась ко мне спиной, медленно провела руками вдоль тела — от плеч до талии, чуть покачивая бёдрами, — и через секунду снова оказалась лицом ко мне, сверкая глазами.

- …так танцевать, — закончила она шёпотом, почти касаясь губами моего уха. — Или так разговаривать. - Её рука снова легла на моё плечо, пальцы чуть сжали ткань рубашки, будто проверяя, реально ли всё происходящее. Взгляд стал чуть расфокусированным, но в нём читалась такая откровенная, пьяная смелость. - А ещё я не знала, — она чуть наклонила голову, её дыхание щекотало мою шею, — что можно вот так… просто забыть обо всём. И танцевать. И чувствовать. И… хотеть.

Последнее слово она произнесла почти неслышно, но оно ударило меня сильнее любого крика. В её голосе было всё: усталость, алкоголь, отчаяние — и в то же время какое то первобытное, освобождённое желание жить, чувствовать, быть настоящей. Я сжал её талию чуть сильнее, наклонился к самому уху и прошептал.


- И что же ты хочешь?
- Хочу… — она запнулась, облизнула губы, — хочу ещё танцевать. С тобой. Пока музыка не закончится. Или пока я не упаду. Или пока… пока не пойму, что это не сон.

Краем глаза я заметил движение у края танцпола. Лиза. Она подсела к Алексею, её ножка — обтянутая чёрным чулком, в туфле на высоком каблуке — игриво переплела его икру. Она наклонилась к нему, что то шепнула на ухо, и он рассмеялся, но как то натянуто, неуверенно. «Ах ты, змея, — мелькнуло у меня в голове. — Решила воспользоваться моментом? Думаешь, он сейчас слаб и поддастся?» Но я не отвёл взгляда от Виктории. Не позволил себе отвлечься. Потому что она — вот она, здесь, в моих руках. Живая, смеющаяся, настоящая. И пусть там, за пределами этого круга света и музыки, кто то плетёт свои интриги — сейчас это не имеет значения.

Я крепче прижал Викторию к себе — так, чтобы она почувствовала моё сердцебиение, чтобы между нами не осталось ни дюйма расстояния. Её тело дрогнуло в моих руках, но не отстранилось — наоборот, чуть подалось навстречу. Музыка гремела, басы отдавались в груди, а огни танцпола мигали, то освещая её лицо, то погружая в полумрак. Я наклонился к самому её уху, почти касаясь губами мочки, и спросил в лоб — резко, без предисловий, в своём фирменном бандитском стиле:

- Вик, скажи прямо: я тебе нравлюсь? Есть у меня хоть минимальный шанс? Не завтра, не когда нибудь потом — сейчас. Пока ты такая… не успела надеть обратно свою маску идеальной жены.

Она замерла на мгновение — всего долю секунды, но я успел заметить, как расширились её зрачки, как участилось дыхание. Потом она запрокинула голову, и её смех прозвучал звонко, почти вызывающе. Её глаза горели — не просто блестели, а именно горели огнём, которого я раньше в ней не видел. Пьяный, дикий, освобождённый взгляд — тот, что бывает, когда человек наконец отпускает тормоза. Она провела пальцами по моей шее, чуть царапнув кожу ногтями, и прошептала, чуть заплетающимся языком...

- А если я скажу «да»? Что тогда, Монако? Что ты сделаешь?

Её рука скользнула ниже, вдоль воротника рубашки, пальцы чуть потянули за галстук, будто проверяя, насколько далеко она может зайти. Я почувствовал, как по спине пробежал жар — не от алкоголя, не от танца, а от этой откровенной, пьяной дерзости, которая вдруг проснулась в ней.

- Тогда, — я сжал её талию чуть сильнее, но так, чтобы не напугать, а показать: я здесь, я рядом, я готов, — тогда я сделаю всё, чтобы ты не пожалела об этом «да». Я не стану играть в благородство. Не стану ждать «подходящего момента». Я возьму то, что ты готова мне дать. И дам тебе взамен всё, что у меня есть.

Виктория чуть прищурилась, её губы дрогнули в полуулыбке — дерзкой, почти нахальной. Она наклонилась ближе, так, что её дыхание щекотало мою кожу, и выдохнула...

- Знаешь, что самое странное? — её пальцы снова скользнули по моей шее, на этот раз чуть медленнее, почти лаская. — Я ведь всегда это чувствовала. Где то глубоко внутри. - Она на мгновение замолчала, её взгляд стал чуть более осмысленным, но в нём по прежнему плясали бесенята. - Да, — произнесла она чётко, почти шёпотом, но так, чтобы я услышал сквозь музыку. — Да, ты мне нравишься. И да, у тебя есть шанс. Может, даже больше, чем шанс. - Её ладонь легла на мою щёку, пальцы чуть провели по линии скулы — легко, почти невесомо. - Но предупреждаю, — добавила она с хрипловатым смешком, — если ты думаешь, что я стану послушной кошечкой…
- О, я и не жду, — перебил я, чуть наклоняясь к ней. — Мне не нужна послушная. Мне нужна вот такая — живая, дерзкая, настоящая.

Я провёл большим пальцем по её нижней губе — медленно, почти дразняще. Она чуть приоткрыла рот, её дыхание участилось. Виктория вдруг крепко прижалась ко мне — так, что я почувствовал каждый изгиб её тела сквозь тонкую ткань рубашки. Её руки скользнули по моим плечам, пальцы чуть сжали ворот рубашки, будто она хотела удержать меня на месте, не дать отстраниться ни на миллиметр. Щёки раскраснелись, губы чуть приоткрылись, дыхание сбилось, но взгляд был острым, цепким, почти вызывающим.

- У тебя будет гораздо больше шансов, — прошептала она мне на ухо, и её голос звучал хрипловато, с ноткой насмешки. - если ты наконец то повзрослеешь, Монако. - Её пальцы скользнули вдоль воротника, чуть потянули за галстук, будто подчёркивая сказанное. Она чуть отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза — прямо, без стеснения, с этой новой, раскрепощённой дерзостью. - Понимаешь, — продолжила она, чуть понизив голос, — напористый мужчина куда привлекательнее напористого мальчишки. Ты ведь можешь быть таким, правда? Не просто бросаться словами, не просто хватать и тянуть… а держать. Уверенно. Спокойно. Так, чтобы я почувствовала: мне не нужно бояться. Мне не нужно думать, что будет завтра. Мне просто нужно быть здесь. С тобой. - Она провела ладонью по моей щеке — медленно, почти ласково, но в этом жесте была такая власть, что я невольно замер. - Ты умеешь быть серьёзным, Монако? — спросила она почти шёпотом. — Умеешь не играть? Не строить из себя крутого бандита, а просто… быть мужчиной? Настоящим?
Я улыбнулся — той самой опасной, хищной улыбкой, от которой женщины обычно теряют голову. Мои пальцы крепче сжали её талию, а взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым.

- Думаешь, я играю? — прошептал я, наклоняясь к её уху. Мой голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой, которая, как я знал, действует на женщин безотказно. — Я никогда не играю, когда дело касается того, что мне действительно важно.

В этот момент музыка изменилась — мелодичная ламбада сменилась страстной румбой. Басы загрохотали, ритм стал более тягучим, почти первобытным. Я почувствовал, как Виктория задрожала в моих руках, как её тело откликнулось на новую мелодию. Я повёл её в новом ритме — медленно, уверенно, не отрывая взгляда от её глаз. Она подчинилась, полностью отдавшись танцу, позволяя мне задавать темп, направление, силу. Её грудь вздымалась чаще, щёки пылали, а губы приоткрылись в немом стоне.

От неё исходил невероятный аромат — пьянящая смесь шампанского, сладких духов и того самого, естественного женского запаха, который я так хорошо знал. Это был запах желания, страсти, пробуждающейся похоти. Он дурманил голову, заставлял кровь кипеть в венах. Она была как маленькая, но опасная хищница — гибкая, ловкая, с острыми коготками и смертоносным умом. Как рысь, которая притворяется слабой, но готова в любой момент показать свои клыки. Я вдыхал её запах, впитывал каждой клеточкой своего существа. Её шея была такой нежной, такой уязвимой. Она была создана для того, чтобы её завоевывали, покоряли, но никогда не ломали.

Виктория подняла на меня глаза — затуманенные, томные, с поволокой желания.

- Почему ты так на меня смотришь? — спросила она, и в её голосе прозвучала хрипотца, которой раньше не было.

Вместо ответа я поднял руку и кончиками пальцев коснулся её подбородка, чуть приподнимая его. Наши губы были так близко, что я чувствовал тепло её дыхания. Она замерла, затаила дыхание, её глаза расширились, но в них не было страха — только ожидание, желание, жажда. Я наклонился медленно, давая ей возможность отстраниться, но она не сделала этого. Наши губы встретились — сначала мягко, почти невесомо, а потом всё более настойчиво. Её губы были сладкими, податливыми, зовущими. Она ответила на поцелуй, обвивая руками мою шею, прижимаясь ко мне всем телом. Её грудь прижималась к моей груди, бёдра тёрлись о мои бёдра, а от тела исходило такое тепло, что у меня кружилась голова. Музыка гремела, огни мигали, но для нас двоих существовал только этот момент — момент, когда всё стало настоящим, когда все маски были сброшены, когда осталось только желание и страсть. Я углубил поцелуй, чувствуя, как она тает в моих руках, как её тело отвечает на каждое моё движение, как она становится всё более податливой, но не теряет своей силы, своей сути.

Её тело вдруг напряглось в моих руках, словно струна, готовая лопнуть. Поцелуй, который только что был таким сладким и желанным, будто окатил её ледяной водой. Виктория резко отстранилась, её глаза расширились, в них читался неподдельный ужас. Она прижала ладонь к губам, будто пытаясь стереть следы нашего поцелуя. Её дыхание стало прерывистым, взгляд метался по сторонам, словно она искала выход из этой ситуации. В этот момент она была похожа на ту самую рысь, которую я сравнил её раньше — только теперь она была загнанной в ловушку, пойманной в собственную страсть.

- Что же мы натворили? — прошептала она, и в её голосе звучала такая боль, что у меня внутри всё сжалось. — Что мы наделали?

Я потянулся к ней, хотел схватить её руку, удержать, сказать, что всё в порядке, что это было неизбежно, но она отпрянула, будто я обжёг её.
Её брови сошлись на переносице, в глазах блеснули слёзы, но она не позволила им пролиться.

- Прости, — выдохнула она, качая головой. — Прости, я… я не должна была. Это было неправильно.

Она сделала шаг назад, потом ещё один, её движения были резкими, почти судорожными. Я видел, как она борется с собой, как пытается собрать осколки той маски, которую только что сбросила.

- Вика, — начал я, но она подняла руку, останавливая меня.
- Нет, — прошептала она. — Пожалуйста, не говори ничего. Просто… дай мне уйти.

Она развернулась и почти побежала к выходу с танцпола. Её движения были порывистыми, юбка развевалась при каждом шаге, но она не обращала на это внимания. Я стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. Смотрел, как она исчезает в толпе, как её спина становится всё меньше и меньше. «Что, чёрт возьми, только что произошло?» — пронеслось в голове.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, но что-то остановило меня. Может быть, её решительный взгляд, может быть, понимание, что сейчас ей нужно пространство. Музыка продолжала греметь, огни мигали, но для меня всё вокруг словно замерло. Остался только её образ — испуганной, растерянной, бегущей от самой себя и от того, что между нами произошло. Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает ярость — не на неё, а на ситуацию, на обстоятельства, на весь этот чёртов мир, который не даёт нам быть вместе.

Я схватил бокал с подноса проходящего мимо официанта и опрокинул его содержимое в себя одним резким движением. Алкоголь обжёг горло, но мне было плевать. Взял второй бокал, выпил и его, чувствуя, как злость закипает внутри.

Прислонился к колонне, наблюдая за этой сладкой парочкой. Лиза всё ещё вилась вокруг Добровольского, а тот… чёрт возьми, он отвечал на её флирт! Его лицо больше не выражало неловкости — теперь он улыбался в ответ на её намёки, наклонялся к ней ближе. Она склонилась над столом, её грудь почти вываливалась из декольте. Он отломил кусочек десерта и протянул ей — медленно, с какой-то нарочитой нежностью.

Лиза приняла угощение с таким видом, будто он предложил ей не пирожное, а что-то куда более пикантное. Наклонив голову набок, она приоткрыла рот, показав белоснежные зубы. Её язык скользнул по губам, когда она брала десерт — медленно, чувственно, почти непристойно.

- Говорят, мужчины что ненасытны в постели, — промурлыкала она, облизывая пальцы. — Никогда не отказываются от десерта. - Её голос был низким, с придыханием. Она провела рукой по шее, будто случайно оголяя её, и посмотрела на Добровольского из-под полуопущенных ресниц. - А вы, Алексей, такой сдержанный… Наверное, потому что слишком много работаете?
- Возможно, работа и правда отнимает много сил, — ответил Добровольский, его голос стал низким, с опасной хрипотцой. — Но знаете, Лиза, усталость — это как прелюдия. Она только разжигает аппетит к… определённым вещам. - Он наклонился к ней так близко, что их дыхание смешалось. Его пальцы скользнули по краю бокала, будто случайно касаясь её руки. - А может, дело в том, — прошептал он, — что некоторые женщины умеют превращать усталость в… другое состояние. В состояние, когда сил становится даже больше, чем было до этого.

Я сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. Какого, мать его, хрена здесь происходит? Эта тварь Лиза явно решила действовать на опережение. Пока Виктория убегает от своих чувств, как трусливый заяц, эта змея не теряет времени даром — вцепляется в Добровольского своими коготками. «Сдержанный, говоришь? Ненасытный в постели? Да эта дешёвая кукла просто пытается развести его на что-то большее!» — мысли крутились в голове, как бешеные.

Я наблюдал за этой парочкой, и каждая секунда только усиливала мою ярость. Её руки скользили по столу, почти касаясь его пальцев, её грудь то и дело выпрыгивала из декольте, словно специально дразня его. Она наклонялась всё ниже, демонстрируя свои прелести, а он… он, чёрт возьми, реагировал! «И ты, Добровольский, думаешь, что я не вижу, как ты таешь от её прикосновений? Твоя жена только что убежала от меня в слезах, а ты тут устраиваешь себе утешительный приз с этой…» — внутри всё кипело от злости и отвращения. Я отвернулся, но не мог уйти. Что-то держало меня здесь, какая-то первобытная ярость. Кровь стучала в висках, перед глазами всё плыло от злости.

В этот момент из дамской комнаты появилась Виктория. Её шаги были неуверенными, почти робкими — будто каждый шаг давался с усилием. Взгляд был опущен, плечи слегка ссутулились, а руки безвольно висели вдоль тела, утратив прежнюю грацию. Она быстро отвела глаза от меня, словно боялась встретиться взглядом, и направилась к мужу. Когда она подошла к столу, плечи Добровольского заметно расслабились. Он словно только что вдохнул полной грудью, почувствовав защиту и уверенность. Его поза стала более непринуждённой, а напряжение, которое я заметил раньше, исчезло.

Виктория же, напротив, выглядела потухшей. Вся её недавняя живость, тот огонь, что горел в глазах во время танца, — всё погасло. На лице читалась растерянность: брови чуть приподняты, губы сжаты в тонкую линию, а уголки их чуть подрагивали, будто она боролась с желанием расплакаться. Кожа вокруг глаз казалась чуть покрасневшей — возможно, она плакала там, в дамской комнате. Движения стали механическими, лишёнными той естественной плавности, что была раньше.

Я смотрел на неё и чувствовал, как боль разъедает сердце — медленно, безжалостно, словно кислота. Боль за себя: за свою поспешность, за то, что не смог сдержать напор, не рассчитал силу. Боль за неё: за то, что заставил её стыдиться собственных чувств, бежать от них, прятаться за маской «хорошей жены». Боль за нас — за то, что могло бы быть, если бы я действовал иначе.«Дурак, — стучало в висках. — Какой же ты идиот, Монако. Ты напугал её. Ты разрушил тот хрупкий мост, что начал выстраиваться между нами. Ты хотел показать силу, а показал только напор. Ты хотел близости, а добился отчуждения».

Её взгляд скользнул по мне снова — всего на мгновение, — и тут же метнулся в сторону. В этом мимолётном взгляде я успел уловить целую бурю: стыд, страх, сожаление… и где то глубоко — то самое чувство, что вспыхнуло во время танца. Но оно было задавлено, загнано внутрь, спрятано за стеной самоконтроля. Она села рядом с мужем, чуть склонила голову, будто ища у него защиты. Добровольский положил руку на её плечо — мягко, успокаивающе. И в этом жесте было всё то, чего она сейчас искала: стабильность, безопасность, привычность. А я стоял в стороне и понимал: я сам оттолкнул её. Своей дерзостью, своей уверенностью, что она готова к тому, к чему на самом деле ещё не была готова. И теперь она снова прячется — не от меня даже, а от самой себя. От тех чувств, что я разбудил в ней.

- Дорогая, ты куда пропала? — пропела Лиза слащавым голосом, обращаясь к Виктории. — Мы тут как раз говорили о том, как важно иногда расслабляться и получать удовольствие от жизни.
- Я… я просто… — её голос прозвучал тихо, почти неслышно. Она запнулась, будто забыла слова, потом выдавила: — Просто проветривалась. Тут так душно…- Ответ получился совершенно не связанным, сбивчивым. Она повернулась к мужу, чуть наклонилась к нему и еле слышно, так, чтобы слышала только он, попросила: - Лёша, пожалуйста… давай уйдём отсюда. Мне нехорошо.

Добровольский тут же напрягся, в его глазах мелькнуло беспокойство. Он положил руку на её плечо, внимательно всмотрелся в лицо. Лиза не могла оставить это без комментария. Её губы скривились в ядовитой улыбке, и она бросила с деланным сочувствием...

- Да… кажется, последний бокал был лишним. Или это просто атмосфера так действует? — Она наклонилась чуть вперёд, её глаза блестели от злорадства. — Виктория, милая, ты точно в порядке? Может, тебе воды? Или, может, кто то тебя чем то расстроил? — Её взгляд метнулся в мою сторону, и она сладко улыбнулась. — Мужчины порой так невнимательны к нашим чувствам, правда?

Виктория вздрогнула, но не ответила. Только ещё сильнее прижалась к мужу, будто ища защиты. Добровольский нахмурился, его рука на её плече сжалась чуть крепче.

- Мы действительно пойдём, — твёрдо сказал он, поднимаясь. Он помог супруге встать, и они сделали шаг к выходу. Но Лиза не собиралась так просто отпускать свою жертву.
- Ой, а может, подождём немного? — пропела она, растягивая слова. — Вдруг станет лучше? Она повернулась к Добровольскому, её голос стал томным, почти интимным: — Алексей, вы ведь не оставите меня тут одну? Я так люблю ваши разговоры… В них столько глубины, столько… мужской силы. Знаете, — продолжила она, понизив голос, — я всегда ценила в мужчинах умение быть опорой. Не то что некоторые… — Она снова бросила взгляд в мою сторону. — Те, кто только и умеет, что кружить головы, а потом бросают женщин в самый неподходящий момент.

Внутри меня всё вскипело. Кровь застучала в висках, кулаки непроизвольно сжались. «Да сколько можно? Эта тварь решила унизить её при всех? Выставить слабой, пьяной, неуравновешенной? И всё ради чего — чтобы покрасоваться перед Лёшей?» Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как злость затмевает всё остальное.

- Замолчи, Лиза, — произнёс я резко, почти прорычал. Мой голос прозвучал так громко, что несколько гостей рядом обернулись. — Просто заткнись. Сейчас же. И не вздумай открывать свой рот ещё хоть на секунду, поняла?

Она замерла, её рука так и осталась на краю стола. В глазах мелькнуло удивление, сменившееся злостью.

- Что ты себе позволяешь? — прошипела она, выпрямляясь. — Как ты со мной разговариваешь? Да кто ты вообще такой, чтобы…
- Я говорю то, что думаю. Ты ведёшь себя как последняя дрянь, Лиза! — мой голос звучал жёстко, почти грубо, я больше не пытался сдерживаться. — Унижаешь женщину, которая и так не в лучшей форме, да ещё и на глазах у всех! Используешь ситуацию, чтобы покрасоваться, — и всё это под маской заботы? Да пошла эта твоя «забота» к чёрту! Отвратительно. Просто мерзко. Ты думаешь, все тут слепые и не видят, что ты вытворяешь?

Добровольский, который уже собирался уходить с Викторией, остановился. Он посмотрел на меня, потом на Лизу, его брови сошлись на переносице. На мгновение в его глазах мелькнуло недоверие, но потом он, видимо, прокрутил в голове всё, что только что произошло, и кивнул — сначала мне, потом твёрдо произнёс...

- Лиза, — сказал он жёстко, — Монако прав. Твои комментарии неуместны. И я действительно должен отвести жену домой. Немедленно.

Я почувствовал, как внутри разливается странное удовлетворение — не злорадство, а скорее облегчение. «Он понял, — пронеслось в голове. — Он наконец увидел её настоящую». Мы с Добровольским обменялись короткими кивками — без слов, но с чётким пониманием: сейчас главное — позаботиться о Виктории. Лиза покраснела, её губы задрожали от злости. Она открыла рот, чтобы что то сказать, но, встретив мой взгляд — холодный, жёсткий, не оставляющий места для споров, — передумала.

Виктория, всё это время стоявшая рядом с мужем, подняла глаза и впервые за последние двадцать минут посмотрела прямо на меня. В её взгляде читалось удивление, благодарность… и что то ещё, едва уловимое, как трепещущий огонёк свечи на ветру. Этот огонёк, такой хрупкий и робкий, пронзил меня насквозь — сердце защемило, по телу разливалась странная, почти забытая теплота. Я словно поймал этот еле заметный сигнал, этот знак: она видела, что я заступился за неё. Что я не остался в стороне. Добровольский кивнул и повёл её к выходу. Я остался стоять рядом с Лизой, чувствуя, как внутри всё ещё кипит от гнева, но теперь к нему примешивалось что то новое: облегчение и слабая, осторожная надежда. Лиза открыла рот, явно собираясь что то сказать — наверняка очередную ядовитую колкость, очередную попытку вернуть контроль над ситуацией. Но я оборвал её одним взглядом.

- Даже не начинай, — бросил я, и мой голос прозвучал так холодно, что даже мне стало не по себе. — Завали свой рот к чёрту, Лиза. Просто замолчи. Сейчас. Здесь. Навсегда. Больше никаких игр, никаких намёков, никаких попыток влезть в чужую жизнь. Ты перешла черту, и все это видели.

И в этот момент передо мной возник Капитан. Он хлопнул меня по плечу — так громко и энергично, что я невольно вздрогнул. Его ладонь тяжёлой плитой легла между лопаток, а пальцы чуть сжались, будто напоминая: «Я здесь главный». Он улыбался своей фирменной улыбкой — широкой, открытой, той самой, что обычно обезоруживает людей. Но я то знал его слишком хорошо. В его глазах читалось что то холодное, расчётливое — будто он уже просчитал на три шага вперёд, как будет меня использовать.

- Отойдём ненадолго? — тихо спросил он, чуть склонившись к моему уху. Его голос звучал дружелюбно, почти по дружески, но в нём сквозила стальная нотка, которую я не мог не уловить. - Всего пара слов, Монако. Ничего серьёзного.

«Вот только тебя здесь не хватало, — пронеслось в голове с яростной горечью. — Какого чёрта ты лезешь именно сейчас? Когда я только что поставил на место эту ядовитую змею Лизу, когда, может быть, впервые за вечер сделал что то правильное — ты решаешь встрять со своими „парой слов“?» Я сжал челюсти, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение. Всё тело ещё гудело после стычки с Лизой — адреналин не успел сойти на нет, злость не остыла. А теперь ещё и это.

- Что надо, Капитан? — бросил я коротко, не скрывая недовольства. Мой голос прозвучал резче, чем я планировал, но мне было плевать.
- Да не здесь же, — он кивнул в сторону боковой двери, ведущей в полутёмный коридор. — Там спокойнее. И без лишних ушей.

Его рука всё ещё лежала у меня на плече, и я вдруг остро почувствовал, как это прикосновение раздражает. Я оглянулся туда, где только что стояли Виктория и Алексей. Их уже не было видно — они ушли, и я не знал, куда. Внутри кольнула досада: я упустил момент, не успел сказать ей хоть что то, поймать её взгляд ещё раз, поймать тот самый огонёк…«Чёрт, чёрт, чёрт», — стучало в висках. — «Почему именно сейчас? Почему он не мог подождать ещё пять минут? Или вообще не лезть?» Но я знал ответ. Капитан никогда ничего не делает просто так. И если он подошёл именно сейчас — значит, ему что то нужно. И, скорее всего, это «что то» будет мне не по вкусу.

- Ладно, — выдохнул я, стараясь унять раздражение. — Пойдём. Но учти: у меня мало времени. И терпения тоже.

Мы вошли в коридор — тишина обрушилась на нас, как только дверь захлопнулась. Шум зала остался позади, здесь было тихо, только где то вдалеке слышались приглушённые шаги и голоса. Капитан облокотился о стену, провёл рукой по волосам и расправил плечи, будто сбрасывая с себя маску хорошего парня. Движения у него были неторопливые, уверенные — он знал, что держит ситуацию под контролем. Достал портсигар — серебристый, с гравировкой «Олимп» на крышке. Тонкая вязь букв блеснула в свете настенного бра.

- Возьми, — он открыл портсигар и протянул мне. Внутри лежали тонкие тёмные сигариллы, аккуратно выстроенные в ряд.
- Не надо, — я мотнул головой. — свои есть.

Он усмехнулся, убрал портсигар обратно в карман.

- Собственно, я что хотел сказать-то, — начал он, и в его голосе зазвучали деловые нотки. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всегда мурашки по спине бежали: слишком много в ней было расчёта. — Мы принимаем предложение Лизы.

Я вскинул брови, посмотрел на него вопросительно.

- А а а, тебе интересно, почему Лизы, а не твоё? — Капитан рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Так всё просто, Монако. Ты хорошо себя помнишь в тот день? Ты помнишь, какую чушь ты нёс? Так вот, — продолжил Капитан, понизив голос, — тебе бы пятки целовать Лизе за то, что она впрягается за тебя, за твою «Монако Компани» и не хочет раздувать меж… ну, как бы тебе это сказать, межорганизационные разногласия. Она предложила схему, которая всех устраивает. Более того — она предложила её так, что никто не вспомнит, кто начал этот сыр бор. - Он снова улыбнулся, но теперь в улыбке читалась явная угроза. - В любом случае, — подытожил он, — «Монако Компани» будет работать с «Олимпом». И к твоему счастью, если между нами действительно не будет разногласий. Понимаешь, о чём я?
- То есть ты хочешь сказать, — я сжал кулаки, стараясь говорить спокойно, — что я должен быть ей благодарен? За то, что она решила прикрыть мою ошибку? И что теперь я у неё в долгу?

Капитан пожал плечами, будто это была самая очевидная вещь на свете.

- Скажем так, — произнёс он медленно, — ты теперь в ситуации, когда лучше не спорить. Лиза предложила вариант, который всех устраивает. Ты получаешь контракт, «Олимп» — стабильность, а она… — он сделал многозначительную паузу, — …некоторое влияние. Всё честно.
- Честно? — я рассмеялся, но смех вышел горьким. — Это не честно. Это шантаж. Она использует мой промах, чтобы вцепиться в мою компанию. И ты это поддерживаешь.
- Я поддерживаю стабильность, — отрезал Капитан, и его голос стал жёстче. — И советую тебе тоже подумать о стабильности. Ты талантливый парень, Монако, но талант без осторожности — это бомба с часовым механизмом. Лиза предложила решение. Прими его. Или будешь искать другие варианты — в одиночку. - Он сделал паузу, внимательно следя за моей реакцией. Я чувствовал, как внутри всё закипает — злость, унижение, бессильная ярость. - И не думай, что сможешь выкрутиться силой, — продолжил Капитан, словно читая мои мысли. — В твоём случае это не сработает. Ты просто не справишься в одиночку. Тебя порвут на части за пару недель — тихо, аккуратно, без лишнего шума. У тебя нет нужных связей, нет поддержки там, где она нужна. А у Лизы — есть. И у «Олимпа» — тем более.

Его слова ударили, как пощёчина. Кровь прилила к лицу, в висках застучало. Перед глазами поплыло от ярости. «Да как он смеет так со мной разговаривать? Как будто я какой то мальчишка, который не понимает правил игры!» Не осознавая до конца, что делаю, я рванулся вперёд и схватил Капитана за воротник. Пальцы сжались на ткани, я дёрнул его на себя, собираясь прижать к стене и высказать всё, что думаю. Но он оказался быстрее. Резкое движение — и вот уже моя рука за спиной, а я сам впечатан в стену. Капитан держал меня крепко, уверенно, без лишних усилий. Его голос прозвучал прямо над ухом — спокойно, почти устало...

- Монако, ты вообще умеешь учиться на собственных ошибках? — он чуть усилил хватку, не давая вырваться. — Я же говорю: грубая сила тебе не поможет. Ни сейчас, ни потом. Ты думаешь, это первый раз, когда кто то пытается на меня давить? Ты думаешь, я не видел таких, как ты? Гордых, горячих, уверенных, что кулаки и злость решат всё? Они все потом жалели.

Он на мгновение замер, давая словам осесть во мне, а потом резко отпустил. Я чуть не потерял равновесие, но устоял, резко развернулся к нему лицом. Дыхание сбилось, в руке пульсировала боль от резкого захвата.Капитан отступил на шаг, оправил пиджак, будто ничего не произошло. Его лицо снова стало непроницаемым, а голос — ровным...

- Я свою часть нашего договора соблюдать намерен, — произнёс он чётко, чеканя каждое слово. — Ты получаешь контракт, поддержку «Олимпа». Но и ты должен играть по правилам. Никаких выходок, никаких попыток переиграть всех в одиночку. Ты понял?

Я сжал челюсти, пытаясь унять дрожь в руках. Внутри всё кипело, но я понимал: он прав. В этот раз — правда на его стороне.

- Да, — выдохнул я, стараясь говорить ровно. — Понял.

Капитан кивнул, удовлетворённо.

- Вот и отлично, — сказал он, снова надевая на лицо ту самую дружелюбную маску. — Значит, мы договорились. Завтра утром пришлю документы. Изучай их внимательно, но без фокусов. И помни: стабильность — это не слабость. Это стратегия. - Он похлопал меня по плечу — на этот раз без нажима, почти по дружески. - А теперь идём обратно, — добавил он, направляясь к двери. — Нас и так уже долго нет. Не стоит давать лишние поводы для слухов.

Капитан уже почти вышел в зал — его силуэт на мгновение чётко очертился в проёме двери, подсвеченный огнями гостиной. Но вдруг он замер, чуть замедлился, повернулся ко мне вполоборота. Его лицо оказалось в тени, и от этого его взгляд показался ещё более пронзительным, почти угрожающим.

- Сань, — тихо произнёс он, понизив голос так, чтобы слышал только я. — Ещё просьба есть. Ты бы поменьше крутился возле Добровольской. Некрасиво это. Своим присутствием распускать о ней слухи… да и просто маячить рядом — тоже не лучшая идея. Ладненько?

Он произнёс это мягко, почти по дружески, но в интонации звучала не просьба, а приказ. И подчёркнутое «Сань» только усиливало эффект: будто он напоминал, что мы когда то были ближе, что он имеет право так со мной говорить. Я замер. Внутри всё вскипело с новой силой. «Какого чёрта он лезет в это? Теперь ещё и диктовать будет, с кем мне общаться? Да он вообще понимает, о чём говорит?»

- Что значит «не лучшая идея»? — я постарался говорить ровно, но голос всё равно прозвучал резче, чем хотелось. — Я не распускаю никаких слухов. И не собираюсь прятаться.
- Слушай, я не говорю, что ты что то там распускаешь. Но люди видят. Замечают. Кто где стоял, кто куда смотрел, кто за кем вышел. И начинают додумывать. А Добровольская — жена хорошего и уважаемого человека в наших кругах. Ты же не хочешь, чтобы из за твоих… симпатий у неё начались проблемы? Или у Добровольского? Или, не дай бог, у тебя самого? - Его взгляд стал жёстче, а улыбка, всё ещё присутствующая на губах, потеряла всякую теплоту. - Просто держи дистанцию, — продолжил он. — Это не сложно. И всем будет спокойнее. Особенно тебе. Поверь, так будет лучше. Для всех.

«Для всех, значит? — пронеслось в голове. — То есть для тебя, для Лизы, для Добровольского… а я должен просто отойти в сторону и забыть о том, что чувствую? Забыть о том, как она на меня посмотрела? О том огоньке, который я поймал в её глазах?» Я сжал кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах. Хотелось сказать ему всё, что я думаю: что он лезет не в своё дело, что его «советы» пахнут шантажом, что он пытается загнать меня в рамки, где я буду послушным, удобным, контролируемым. Но вместо этого я выдохнул, заставил себя расслабить плечи и посмотрел ему прямо в глаза.

- Я разберусь сам, с кем и как мне общаться, — произнёс я твёрдо, без крика, но с такой чёткостью, что он, кажется, уловил: я не собираюсь слепо подчиняться. — Спасибо за заботу, но это моё дело. И я не делаю ничего такого, что могло бы навредить кому либо. В том числе Виктории.

Я уже почти вышел из коридора, шагнув к двери в зал, но вдруг остановился. Слова сами сорвались с языка — резкие, колючие, пропитанные подозрением...

- А может, ты сам имеешь на неё планы? — бросил я, резко развернувшись к Капитану. Мой голос прозвучал жёстче, чем я рассчитывал, но я не стал его смягчать.

Капитан замер. Его лицо на мгновение исказилось — не злостью, а скорее усталостью. Он медленно поднял руку и потёр переносицу, будто пытаясь унять головную боль. Потом вздохнул, посмотрел на меня с каким то странным, почти отеческим разочарованием.

- Сань, ну что значит «имеешь на неё планы»? — произнёс он тихо, но твёрдо. — Мы говорим про человека, а не про мясо на рынке. Ну что за выражения? Ты хоть что то слышал про элементарное уважение? К женщине, к людям вообще? - Он сделал паузу, давая словам осесть во мне, и покачал головой. - Ты сейчас ведёшь себя как мальчишка, который видит заговор в каждом слове и подозревает всех вокруг в грязных намерениях. Это не делает тебе чести. - Капитан махнул рукой, отворачиваясь на мгновение к стене, будто собираясь с мыслями. Потом снова посмотрел на меня — в его взгляде читалась смесь раздражения и какой то странной заботы. - Я, в конце концов, тебе не отец и не авторитет, чтобы ты меня слушал, — продолжил он уже спокойнее. — Но послушай меня, как друга. Уйми гордыню. Уйми свою агрессию. И, пожалуйста, Сань, займись своей жизнью. - Он сделал шаг ко мне, понизил голос почти до шёпота. - У тебя теперь очень много работы, ответственности. «Монако Компани» на пороге большого контракта. Ты должен быть сосредоточен. Держать руку на пульсе. Следить за каждым шагом, просчитывать каждый ход. А ты тратишь силы на… на это. - Капитан кивнул в сторону зала, подразумевая, видимо, и Викторию, и Лизу, и всю эту запутанную ситуацию. - И береги Лизу, — добавил он неожиданно. — Да, она может быть резкой, может действовать не так, как тебе нравится. Но она — часть сделки. И если хочешь, чтобы всё сработало, научись с ней работать. Без эмоций. Без личных мотивов.

Внутри меня всё кипело. «Береги Лизу? Серьёзно? После того, как она унижала Викторию прямо у меня на глазах? После того, как использовала мою ошибку, чтобы получить рычаги давления? И ты ещё хочешь, чтобы я её „берег“?» «А эти нравоучения про уважение, про „человека, а не мясо“… — пронеслось в голове. — Ты сам то следуешь своим словам? Или это просто красивые фразы, чтобы прикрыть свои настоящие намерения?» Я сжал челюсти, стараясь не выдать бурю эмоций. Хотелось бросить ему в лицо всё, что я думаю: что его «дружеские советы» пахнут манипуляцией, что он пытается загнать меня в рамки, где я буду послушным, удобным, контролируемым. Что он явно что то скрывает — и Виктория тут играет не последнюю роль. Но вместо этого я выдохнул, заставил себя расслабиться и посмотрел ему прямо в глаза.

- Хорошо, — произнёс я ровно. — Я понял тебя. Буду заниматься своей жизнью. И своей работой.

Капитан чуть прищурился, изучая моё лицо, будто пытаясь понять, насколько я искренен. Потом кивнул — коротко, удовлетворённо.

- Вот и отлично, — сказал он. — Рад, что мы поняли друг друга.

Он развернулся и направился в зал. Я последовал за ним, но в голове уже крутились новые мысли, новые планы.