Ниновка далёкая и близкая. Глава 69

               
                ПРЕДИСЛОВИЕ.

 «Уважаемые читатели!
  Читая о крестьянском быте XIX века, важно не переносить современные реалии на прошлое. Выращивание конопли в дореволюционной деревне было обычным сельскохозяйственным промыслом, не имеющим ничего общего с пропагандой наркотиков. Это была техническая культура, дававшая сырье для текстиля, канатов и масла — основа экономики многих уездов. Знание этой истории помогает нам понять, насколько самобытна и самодостаточна была культура наших предков, которые использовали дары природы для созидания, а не для разрушения».

 
  Лето в Ниновке в тот год выдалось знойным, густым от запаха разнотравья. Пришло время конопели — главного богатства ниновских земель. Высокая, в человеческий рост, она стояла плотной стеной, качая тяжелыми головками.

Паша вместе с Евдокией и другими бабами с самого рассвета была в поле. Работа изнурительная: дергать стебли, вязать их в снопы, а потом — самое важное — мочить. Снопы свозили к Осколу. Река здесь была тихая, с прозрачной, ледяной в глубине водой.

— Ну, девки, принимайся! — скомандовала Евдокия, поправляя подол.

Снопы укладывали в воду, придавливая массивными камнями-гнётами, чтобы конопель «закисла», отдала волокно. Паша, стоя по колено в воде, чувствовала, как река ласкает ноги, смывая пыль и усталость. Рядом Варя, помощница на кухне у Дягеля, старалась не отставать, хоть её больные руки и сводило от холодной воды.

— Ты, Варя, не торопись, — негромко окликнула её Паша. — Оскол суеты не любит. Гляди, как вода играет.

А на другом берегу, на мелководье, уже шло полоскание белья. Бабы, закатав рукава по локоть, с силой били вальками по мокрой ткани. Ритмичный стук — тук-тук, тук-тук — разносился над водой, сливаясь с гомоном птиц. Матрена полоскала холсты, и вода Оскола уносила последние капли вдовьей печали, оставляя лишь чистоту.

— Гляньте-ка на Матрену! — крикнула Маруська Хромая с берега, но голос её потонул в общем смехе и брызгах. Сегодня Ниновка была единой. Река не делила на богатых и бедных, на вдов и невест. Оскол принимал всех.

К вечеру, когда солнце начало садиться за лес, окрашивая воду в багрянец, на луга вышли мужики. Сенокос. Андрей и Тихон шли плечом к плечу. Размашистые, ровные взмахи кос, свист стали о траву — это песня жизни. Они работали сосредоточенно, будто старались в этом труде забыть о тревогах большого мира.

Тихон остановился, вытер лоб краем рубахи.

— Слышишь, Андрей? Как бабы поют на реке?

— Слышу, Тихон. Душа радуется.

Они не говорили о смуте, не вспоминали городские слухи. Здесь, на берегу Оскола, под запах скошенной травы и мокрой конопли, жизнь казалась вечной и незыблемой.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя узкую полоску догорающей зари. Над лугом потянулся первый робкий туман — белёсый, похожий на парное молоко, он медленно окутывал стога сена. В прибрежных зарослях тальника завели свою ночную скрипку сверчки. Сначала один, несмело, а следом — целым хором, наполняя сумерки тонким, звенящим серебром. Воздух стал прохладным, оседая на плечи росой, и запахи усилились: к речной свежести примешался горьковатый аромат полыни.
Паша вышла на берег, неся в руках корзину с выполосканным бельем. Тишина стояла такая, что слышно было, как рыба плеснет в камышах или сова ухнет в дальнем лесу. Сама земля, казалось, укладывалась спать, укрытая Осколом, как теплым одеялом. Паша посмотрела на мужа, на заходящее солнце и впервые за долгое время глубоко, спокойно вздохнула.

Но работа не ждала передышки. Уже на следующее утро, едва солнце поднялось над лесом, бабы снова тянулись к полю. Однако в самый полдень, когда зной становился невыносимым и воздух начинал плавиться над землёй, они оставляли снопы и шли к Карпову озеру. Оно лежало в низине, окружённое густыми зарослями ивняка и камыша, спокойное, глубокое, будто знающее какую-то древнюю тайну.

 Паша, оставив снопы, спустилась к самому берегу. Здесь, под старой ракитой, билась криничка. Маленький, неутомимый ключик пробивался сквозь камни, подпитывая озеро своей ледяной, живительной силой.

— Ох, благодать... — выдохнула Паша, зачерпнув воду пригоршней.

Вода была такая холодная, что ломило зубы, и пахла она не стоялой тиной, а весенней свежестью. Паша умыла лицо, чувствуя, как уходит тяжесть долгого дня.

Над озером в этот час стоял особый покой. В камышах перекликались выпи, а высоко в небе, над самым лесом, закружились журавли. Их курлыканье, печальное и торжественное, плыло над Ниновкой, заставляя людей невольно поднимать головы.

— Гляди, Паша, — прошептала подошедшая Варя, указывая на пару белых лебедей, медленно скользящих по зеркальной глади. — Словно и нет никакой смуты в мире. Озеро-то наше всё стерпит. И нас, и детей наших...

— Стерпит, Варенька, — отозвалась Паша. — Криничка-то бьет, не замерзает даже в лютый мороз. Вот и мы так должны — через все камни пробиваться к свету.

В это время на мелководье зашуршали камыши. Это Андрей с Тихоном пригнали коней в ночное — напоить и охладить после жаркого сенокоса. Кони храпели, входили в воду по грудь, поднимая мириады брызг, которые на солнце казались расплавленным золотом.

Тихон подошел к жене, присел рядом у кринички.

— Хорошо тут, Паша. Тишина такая, что слышно, как стрекозы крыльями бьют. Карпово озеро — оно как оберег наш. Пока оно живое, и Ниновка стоять будет.

Но радость была тихой, с привкусом тревоги. Тихон достал из-за пазухи обрывок городской газеты, положил на землю придавив куском хлеба.
— В волости сказывали, скоро всё изменится, Паша. Говорят, большие господа в бега ударились. А нам бы вот это озеро сберечь, да землю, что нас кормит.

Паша посмотрела на журавлиный клин, уходящий в бесконечную синеву, и в сердце её отозвалась эта высота.

Она ещё не знала, что надвигается на эту землю, но чувствовала сердцем: пройдут годы, изменятся власти и названия, озеро станет Пустынским, а криничка всё так же будет поить эту землю, и журавли — возвращаться к своим гнёздам.

      Продолжение тут:http://proza.ru/2026/03/30/1868