Литсовет одобряет!

браво! кричала снизу толпа
сверху давили подошвой ботинка
сбоку теснили стиснув улыбку
мило карабкаться черт-те куда!..

«Поэтический взгляд на…»

***

– Товарищ Незванный, прошу вас, дорогой мой, только без обид. Ну не мог я одобрить публикацию ваших замечательных стихов. Ну поработайте над ними еще, миленький, исправьте, дополните, поменяйте, в конце в концов, буковки там разные, словечки с запятыми… Представьте в редакцию что-нибудь более… как вам сказать…

– Оригинальное! – рявкнула бледная, костлявая тетка Афродита Гвидоновна Будило, прервав директора Литсовета – пузатого и неповоротливого Грамафонова. – Но вам это не поможет. Замечательные стихи… Надо же. Вы – бездарь! Неуч! Колхозник! А ваша фамилия красноречиво говорит о том, что вам здесь – в этой обители выдающихся Литераторов – делать нечего! Вам здесь не рады! – Она глубоко затянулась сигаретой, вставленной в длинный узорчатый мундштук, громко заржала лошадью и тут же поперхнулась, приняв злобное выражение лица, как будто кто-то в этом ей виноват.

– Говорите за себя! Вам бы за своими опусами тщательно последить, а не лезть бессмысленным рылом в чужое творчество, которое ваш ограниченный прокуренный мозг понять не способен! Ваши манеры – мерзкие! Кобыльи! – вскипел Незванный. Вскочив со стула, он махнул тетрадкой (видимо, с набросками своих стихов). – Стою в печали… Сердце колотилось… Дыханье замерло… Невиданный доселе гений новизны словесных оборотов, понимаешь! Находка уникальной, вековой прямо-таки незабвенности!

– Неза… Незабвенности? – удивился Грамафонов.

– Дурак, – фыркнула Афродита Гвидоновна. Она гордо отвернулась, затянувшись по новой, и быстро повернула голову обратно, вызывающе, хамски выпустив струю густого дыма в кислую физиономию Незванного – тот раздраженно отогнал дым руками и отошел подальше, бурча гадости.

– А я вот, т-товарищи, не вижу н-ничего плохого в избитых фа-фразах. Ежели с-сам сюжет а-а-аригинален и интересен, то – мы-можно, так скть. Знаете ли, читатель т-тоже, в какой-то сы-степени, любит вы-вы-в этом плане па-а-астоянство. Ну, пы-привычки свои имеет, а-ажидания, – робким, заикающимся голоском заметил плешивый мужчинка Агафон Садок, сочинитель коротких рассказов. – Стабильность, зы-знаете ли, пы-признак…

– Но только не в вашем случае, – грубым мужицким тоном оборвала его Валентина Досуг, большая грудастая баба, примерно одинакового размера в ширь и в высоту, романистка на редкость паршивой кучерявой прозы и по совместительству помощница и секретарь Грамафонова. – В вашей писЯ-Я-Явушке («Я» она растянула с акцентом, ядовито изрыгнув громче остальных букв) нет ни логики, ни смысла, ни стиля. Так что ваш никому не нужный признак держите при себе. – На словах «никому не нужный признак» она кинула презрительный взгляд Садоку на «то самое место», отчего последний окончательно потерялся, как будто вспоминая что-то неприятное, зажал коленками сложенные между собой ладони и принялся обливаться потом.

– Ну хватит уже! – басом прорычал Бурагозов, огромный мужик, детский сказочник с квадратной, аномально выдвинутой вперед нижней челюстью, лысый под ноль, два метра ростом, с тупым, но смелым лицом и черной повязкой на один глаз (выбили в драке в дешевом кабаке на углу соседней улицы, после того как продолжил пить там, покинув квартиру Досуг). – Держите себя в руках, товарищи Литераторы! Наставят шипящих впритирку, понапишут в строке по четыре слова с одной и той же буквы, а то и по пять, и вякают еще. – Конкретно заключительную претензию он пробурчал едва слышно себе под нос картошкой.

Стена сотряслась от раздраженных стуков.

– Да! Хватит уже! Хва-а-ати-и-ит!!! Графоманы! Дебилы! Сволочи, наконец!!! Сколько можно?! Литераторы хреновы! Да кому вы нужны?! И книжонки ваши на мусорках гниют! Закомплексованные уроды! А вот мою нетленку люди еще узнают! Обо мне заговорят! Дайте же покоя, черти потусторонние! Упыри неугомонные! Единственное место, где могу писать, и тут еще вы мешаетесь! – Рукосуев, красный от гнева сторож дома Литераторов на Постылой улице, едва держал себя в руках. Мысль сбилась, сюжетная линия потерялась… Он швырнул ручку об пол, а тетрадь о стену, вышел в коридор и принялся ходить взад-вперед, скрипя растоптанными ботинками.

Остаток ночи в соседней комнате разговоры больше не звучали, только время от времени доносились отрывистые смешки да ухмылки.

Наступило утро, пришел сменщик.

– Ну что, как ночка прошла? Все спокойно, друг?

– Опять спорили. Никакой тишины. Пашешь на трех работах, думаешь, хоть здесь душу отведешь, но – нет. Духи, твою мать, мешают.

– Духи? – Сменщик покосился на Рукосуева загадочно. – А-а-а… ничего. Говорят, скоро здание под снос пойдет, – заявил он, достав из портфеля блокнот и устроившись за письменным столиком в сторожевой каморке.