Отражение

               
                Отражение



Ева умерла в конце сентября, за два дня до их общего с Беатой дня рождения, и запланированный выезд с друзьями в коттедж на озеро Симко Беате, разумеется, пришлось отменить.
На похоронах Евы собралось столько народу, что на стоянке похоронного дома мест всем не хватило. Пришлось брать разрешение на парковку на соседней улице. Беата всю свою жизнь считала своих родителей людьми некоммуникабельными, круг общения которых ограничивался несколькими близкими друзьями и знакомыми. Всех их приятелей, полагала она, можно было легко пересчитать по пальцам одной руки. И теперь такое наглядное подтверждение неточности её суждений показалось ей очень странным.
Во время церемонии прощания мать с отцом стояли рядом, обнимая и поддерживая друг друга. Оба плакали навзрыд, и подобное единодушие в выражении эмоций было отмечено Беатой как нечто противоестественное, поскольку, в её представлении, мать с отцом являлись людьми, абсолютно не способными согласиться друг с другом никогда и ни в чём.
Смерть как будто вернула Еве её прежний вид, разгладив и смягчив черты, убрав с лица ставшее уже привычным за восемь лет неестественное, маскообразное выражение, — и Ева снова стала точной копией Беаты. Это было довольно жутко — видеть себя в гробу, и Беата никак не могла избавиться от странного чувства досады или даже обиды на покойную сестру. Почему-то ей казалось, что Ева нарочно приняла такой посмертный облик, чтобы напоследок ей напакостить.
Подходя по очереди к скорбящим родителям, чтобы выразить им глубокие соболезнования, присутствовавшие на похоронах сочувственно и горестно кивали стоящей рядом Беате, и при этом во взглядах их появлялось какое-то особенно задумчивое, несколько пытливое выражение — будто, глядя на неё, каждый из соболезнующих пытался представить себе живой и здоровой ту, что лежала теперь в гробу. За восемь долгих лет Беата уже порядком привыкла к подобного рода взглядам. Примерно так же смотрел на неё любой, кому случалось увидеть её рядом с сидящей в инвалидном кресле сестрой-близняшкой, но такое несметное собрание обращённых на неё в течение одного дня задумчиво-пытливых взоров ошарашило Беату настолько, что даже ради приличия заплакать на похоронах у неё никак не получалось.

                ***

Беате с детства казалось, что из всех возможных вариантов братьев и сестёр ей достался самый наихудший — сестра-близнец. Присутствие в её жизни кого-то, кто как две капли воды был похож на неё, она считала не иначе как злой насмешкой матушки-природы. По мнению Беаты, наличие биологического двойника являлось не чем иным, как наглым посягательством на право человека быть уникальным, единственным в своём роде и неповторимым.
Беату раздражало в Еве буквально всё: то, как, обидевшись, она хмурила брови, при этом, точно как Беата, выпячивая вперёд нижнюю губу; как привычным Беатиным движением она убирала чёлку со лба; как, приняв свойственную Беате воинственную позу, пыталась с нею спорить. Ева спорит с Беатой! Это напоминало восстание зеркального отражения и возмущало Беату до глубины души.
В торговом центре во время их семейных походов за покупками она едва успевала открыть рот, чтобы попросить мать купить ей ту или иную понравившуюся вещь, как где-то за её спиной тут же раздавался голос Евы, объявляющей о своём выборе. И можно было не сомневаться, что выбор её пал именно на то же, на что и Беата положила глаз. Мало того, Ева вечно норовила надеть обновку как раз в тот день, когда та же самая идея приходила в голову её сестре.
Когда-то такие конфликтные ситуации разрешались спорами, а иной раз и потасовками. Позже, после развода родителей, Беата стала нарочно всячески избегать столкновений с сестрой, а с девятого класса вообще изъявила желание учиться в Школе искусств, потому что находилась эта школа в том районе, где снимал квартиру её отец. Таким образом, в будние дни Беата могла жить у него.
Из всех предлагаемых программ — музыка, кино, изобразительное искусство, музыкальный театр, балет и драма — Беата выбрала для себя рисование. Кое-какие способности у неё, безусловно, имелись, но весьма скромные, и нельзя было сказать, что занятия изобразительным искусством доставляли ей хоть какое-то удовольствие. Но что же оставалось делать? Музыкальным слухом Беата не обладала вовсе, играть на сцене стеснялась, становиться балериной в подростковом возрасте было уже поздновато...
Зато с поступлением в новую школу у неё появились, наконец, свои собственные, а не общие с сестрой друзья и подруги. Приезжая к матери на выходные, она тут же усаживалась за компьютер и переписывалась с ними с утра и до позднего вечера. Вечерами же отправлялась к кому-нибудь из них в гости или шла в кафе, где они договаривались встретиться, чтобы весело провести время.
Внешнее сходство с Евой её по-прежнему раздражало, но радовало хотя бы то, что, живя врозь, одевались они теперь по-разному и, казалось, в целом их вкусы стали различаться. Хотя в чём-то по-прежнему совпадали до странности. Так, в шестнадцатилетнем возрасте их обеих угораздило влюбиться в одного и того же парня с роскошными чёрными кудрями и красивым именем Джош. Обе одинаково страдали, прилагая отчаянные усилия, чтобы привлечь к себе его внимание.
Внимание привлечь им удалось, но, поразмыслив какое-то время, Джош остановил свой выбор на Еве, что, разумеется, только усугубило неприязнь Беаты к сестре.
Ева торжествовала. Беата усиленно изображала полную индифферентность, втайне страшно завидуя счастью своей сестры.
А на дворе стояло их шестнадцатое лето. Оно казалось Еве самым чудесным. Ей предстояло прожить ещё восемь тягостных лет, едва ли замечая ход времени.

               
                ***

В то самое лето отец купил коттедж на озере Симко и в один из выходных вывез обеих дочерей на природу. Компанию им составил кто-то из его сослуживцев с женой, и, будучи вынужден уделить им часть времени, посвятить свой досуг целиком детям он не мог. Зато в распоряжении девочек был пляж с песчаным берегом и пара новеньких каяков...
Что предшествовало беде, Беата толком не помнила — или просто-напросто запрещала себе вспоминать.
Был обычный солнечный день конца лета: два идентичных каяка красного цвета — один отца, другой взятый напрокат на лодочной станции; две идентичные шестнадцатилетние девочки — и смертная тоска. Общение с Евой Беату нисколько не радовало, и она досадовала на себя за то, что согласилась на это совместное мероприятие. Ева же скучала по Джошу, то и дело посылала ему СМС, загадочно улыбалась, получая ответы, и эта не сходящая с её лица блуждающая улыбка окончательно вывела Беату из себя.
Что случилось дальше? Что произошло с Евой после того, как Беата решила в гордом одиночестве доплыть на каяке к островком выступавшему из воды большому тёмному камню? Кажется, именно об этом спрашивал Беату отец, тряся её за плечи, будто эта встряска могла помочь ей вспомнить то, о чём она не имела ни малейшего понятия.
Из всех собравшихся на берегу людей Беата меньше всех понимала, что происходит, когда, назагоравшись вдоволь на этом камне и даже подремав, лёжа на его нагретой солнцем поверхности, она наконец вернулась на берег. Кроме многочисленных отдыхающих, на пляже суетились люди из спасательной службы и уже прибывшие на место происшествия работники «Скорой помощи».
— Я не знаю, — ответила Беата растерянно. — Что я, нянька ей, что ли?
— Успокойся, — пыталась утешить отца жена его сослуживца, — всё будет хорошо, вот увидишь! Всё будет хорошо!
Но ничего хорошего так и не произошло. Слишком поздно Еву достали из воды. Слишком долго она не дышала.
Дальше была больница, коматозное состояние, аппарат искусственного дыхания — одним словом, беда. Мать непрерывно дежурила у постели Евы. Она то молилась, то плакала, то впадала в какой-то странный ступор и почти, как и Ева, ни на что не реагировала.
У Беаты начались занятия в школе, и она окончательно переехала к отцу. Только к зимним каникулам состояние Евы стабилизировалось, и она уже могла самостоятельно дышать. К этому же времени выяснилось окончательно и бесповоротно, что прежней Евой ей уже никогда не быть...
Домой Ева вернулась в середине зимы, а по весне нанятые отцом строители перестроили крыльцо так, чтобы матери было удобно выкатывать во двор инвалидное кресло дочери и вкатывать его обратно. Ева никого не узнавала, не разговаривала, ни на что не реагировала и ничего не могла делать самостоятельно. Матери приходилось ухаживать за ней, как за младенцем. Через день на помощь ей приходила сиделка — луноликая женщина средних лет с каким-то вечно встревоженным взглядом.
Беата приезжала, как обычно, на выходные, но, уйдя с головой в заботу о Еве, мать, казалось, совсем не интересовалась успехами дочери. Впрочем, похвастаться Беате было нечем. Учёба шла своим чередом, как говорится, ни шатко ни валко.
Зато состояние Евы, а также многочисленные её таланты, о которых до несчастного случая Беата не имела ни малейшего представления, бурно обсуждались всякий раз, как в доме появлялся гость. На столе раскладывались Евины рисунки, наброски и этюды, в сравнении с которыми самые удачные работы Беаты казались детским лепетом. Ева, оказывается, обожала рисовать, и получалось у неё это прекрасно.
Кроме того, она писала стихи. В поэзии Беата разбиралась неважно, но, когда, то и дело вытирая слёзы, мать читала Евины рукописи, Беата и сама готова была зарыдать.
Иногда ей казалось, что мать любит её гораздо меньше, чем сестру, и если бы ей дали право самой решать, которой из дочерей сидеть в инвалидном кресле, она, не задумываясь, усадила бы в него Беату. И как ни гнала от себя Беата подобные мысли, они всякий раз почему-то возвращались, заставляя её сильно страдать. Но мама этого, казалось, не замечала и продолжала читать заученные уже наизусть стихи несчастной Евы.
— Бедная, бедная моя девочка, — всякий раз заключала она, нежно гладя Еву по голове.
Слышала ли её Ева, понимала ли она, где находится и что с ней происходит, — трудно было сказать однозначно. Будто устремлённый внутрь, взгляд её всё время оставался безучастным ко всему на свете.
               

                ***

После похорон почти в полном составе отправились поминать Еву. Трапеза то и дело прерывалась речами о покойной, о том, какой замечательной во всех отношениях девушкой она была и какой хорошей дочерью считали её родители. И снова зачитывались Евины стихи и упоминались её талантливые графические работы. Плакали, сокрушаясь о том, как нелепо оборвалась такая юная и такая яркая жизнь.
Под конец вспомнили о том, что сегодня не только день похорон, но и день её рождения. О том же, что это ещё и день рождения Беаты, как-то никто и не спохватился.
— Это самый ужасный день рождения в моей жизни, — думала Беата, выезжая со стоянки. — Ни разу не было хуже и вряд ли, наверное, будет, сколько бы их ни осталось впереди...
Она опустила стекло и полной грудью вдохнула вечерний воздух. Это был один из тех безветренных, по-летнему тёплых вечеров, которые так редко случаются в конце сентября. Беату с детства завораживали такие вечера — их запахи, звуки и то состояние лёгкого транса, в которое словно впадало всё живое с их наступлением. Но сейчас на душе у неё было тревожно, неуютно, сыро и слякотно.
«Наверное, стоило остаться на ночь у мамы», — мелькнула мысль, но, тут же представив себя наедине с матерью, Беата подумала, что в отсутствие Евы говорить им, так или иначе, было бы не о чем. Ехать к отцу не хотелось тоже, а возвращаться к себе в студенческое логово, где она второй год уже квартировала с двумя своими сокурсницами, не хотелось и подавно.
Не успев как следует обдумать, Беата резко вырулила на скоростное шоссе и устремилась в сторону озера Симко.
До коттеджа отца она добралась, когда уже совсем стемнело, припарковала машину рядом с домиком, отыскала ключ там, где он всегда хранился, и открыла дверь. После вечерней свежести воздух внутри показался ей затхлым и спёртым, с примесью плесени и керосина. Беата с порога бросила сумку на кровать в углу и не спеша направилась к озеру.
Озеро дремало. В полном безветрии сентябрьской ночи даже лёгкая рябь не тревожила его идеально гладкой поверхности.
«Отчего всё так глупо в этой жизни, так несправедливо и бессмысленно?» — подумала Беата. Что именно казалось ей глупым, несправедливым и бессмысленным, она вряд ли смогла бы сформулировать точнее, поскольку от усталости голова совершенно отказывалась соображать.
Светила полная луна, до странности похожая на Евину сиделку — такая же круглоликая, с таким же тревожным взглядом. Где-то далеко впереди, в её свете, тёмной массой вырастал из воды островок — тот самый камень, на котором Беата решила расслабиться в тот роковой день восемь лет назад. Словно магнит, он тянул к себе Беату, молча манил её, такой же одинокий, как и она, и ей показалось, что сейчас нет ничего важнее, чем доплыть до этого камня — какая-никакая, а цель.
Быстро и решительно выволокла она к воде красный каяк, оттолкнулась веслом от песчаного берега и направила острый нос лёгкого судёнышка прямо на темнеющее впереди пятно островка.
— Ты куда? Погоди! Я с тобой! — всплыли в памяти слова Евы, последние, услышанные Беатой от её покойной теперь сестры.
— Ну вот ещё! — резко осадила её тогда Беата. — Я собираюсь загорать на том камне. Одна. Там просто нет места, чтобы нам растянуться вдвоём.
Всплеск весла, ещё один, ещё и ещё... Где-то рядом, слева, ударила хвостом по воде большая рыба.
Тёмный островок приближался с каждым мгновением. Каяк гладко скользил по воде до тех пор, пока не коснулся днищем одного из каменистых выступов.
«А камень-то гораздо больше, чем кажется издали, — подумала Беата, босыми ногами ступая на его тёплую шершавую поверхность. — На нём вполне хватило бы места нам двоим».
Просто присутствие сестры, как всегда, раздражало — было нежелательным и неприятным. Почему? Почему ей всю жизнь казалось, что именно она, Беата, и есть оригинал, а Ева — всего лишь неудачная копия, досадное недоразумение? Кто и зачем внушил ей эту дурацкую идею?
А что, если всё как раз наоборот? Ведь Джош когда-то выбрал не её, а Еву — и, судя по всему, имел на то свои причины. Иначе после трагедии, случившейся с его подругой, он явился бы к Беате, чтобы продолжить начатый с Евой роман. Для него они были разными — Ева и Беата. Такими же разными, как и для их матери, которая до конца жизни будет хранить как святыню Евины рисунки и заучивать наизусть её стихи.
«Всем было всё понятно, — вздохнула Беата, — и только я одна продолжала своё бессмысленное восстание зеркального отражения. И вот я осталась одна, единственная и неповторимая, но почему-то от этого ничуть не легче...»
Она присела на корточки и посмотрела в воду. Освещённая луной гладь озера отразила её лицо, и Беата вздрогнула всем телом и отпрянула назад — ей вдруг показалось, что из воды на неё смотрит Ева.
«Такого не бывает», — успокоила она себя и, пододвинувшись к краю, снова взглянула в зеркальную гладь воды.
— Ева? — осторожно позвала она вслух, но никто не ответил.
Где-то вдалеке крикнула ночная птица. Где-то совсем рядом всплеснула рыба. Душу Беаты наполнила такая невыносимая тоска и такая тяжесть, что, казалось, прыгни она сейчас в воду — ей ни за что не удержаться на плаву.
Наверное, потому она и прыгнула. Прыгнула, как была — в своём чёрном траурном платье. И вода казалась чёрной и траурной тоже, и линия берега траурной лентой чернела где-то далеко впереди. Оцепеневшее от внезапного холода тело её устремилось вниз, ко дну.
Беата открыла глаза, но не увидела ничего, кроме кромешной тьмы. От страха она отчаянно заработала руками, вынырнула на поверхность и жадно глотнула сентябрьский воздух. Подол её платья, словно водоросли, облепил бёдра. Беата попробовала дышать ровнее, привычным с детства — своим или Евиным — движением руки убрала со лба мокрые волосы и решительно поплыла вперёд.
Берег казался недостижимой целью, но Беата продолжала плыть, пытаясь не думать ни о чём, кроме собственных движений. Взмах правой руки — вдох, взмах левой — выдох.
«Если бы я оказалась рядом, когда Ева тонула, то, возможно, смогла бы её спасти, — подумалось вдруг. — Уж что-что, но плавала-то я всегда гораздо лучше Евы».
Холод пробирал до самых костей. Беате казалось, что все её внутренности бьёт мелкая дрожь.
«Ничего, всё будет хорошо. Всё будет хорошо...»

А озеро сияло отражёнными звёздами. Они были почти такими же яркими, как и те, что горели в ночном сентябрьском небе.
 
                ***

Тронув губами воду, как жаждущий зверь...
Как белы облака над моей головою,
А ладони мои в холодной прозрачной воде,
Пальцы зарылись в светлый речной песок...

Тронув губами воду, как жаждущий зверь,
Втягиваю в себя реку, меняя её направленье,
Впитываю в себя облака, отражённые в ней.
Жажду впитать в себя и твоё отраженье.

И до тех пор, покуда мне хочется пить,
Лодку твою будет нести ко мне.