Час ещё не прошел

Час ещё не прошел

Я открыл глаза в белой палате. Свет резал, как нож. Лицо горело. Я поднял руку и нащупал рваный шрам — от левого виска через щеку до подбородка. Кожа была грубой, будто кто-то зашил меня наспех.
— Ромео, сыночек… — мать сидела у кровати, глаза красные. — Ты год пролежал в коме. Падение с моста. Лёд. Несчастный случай.
Я молчал. Потому что помнил не мост, а смех Володи. «Давай, Ромео, бесплатная анестезия. Один час тишины. Расширим сознание. Как в тот раз в лагере, когда мы играли в клиническое удушение. Ты сам просил».
Год. Двенадцать месяцев. А в голове — обрывки. Зимний лагерь, руки на горле, сладкий туман перед глазами, потом — ничего. И снова мост. Чёрная вода подо льдом. Ива, склонившаяся над полыньёй, как женщина, которая тянет руки.
Врачи говорили про холодовую защиту. Мозг в ледяной воде замедляется. Маммальный ныряльный рефлекс, как у тюленя. Метаболизм падает, кислорода нужно меньше. Иногда люди выживают после десяти, пятнадцати, даже восьмидесяти минут клинической смерти. Мозг успевает «выиграть время».
Я слушал и думал: а если это время — моё?
Дома всё двоилось. Я садился писать на Проза.ру сценарий про группу Дятлова — и вдруг видел, как буквы на экране меняются сами: «Он всё ещё тонет. Не просыпайся». Закрывал ноутбук. Открывал — текст снова нормальный. Только пальцы на ногах оставались мокрыми и ледяными, даже под тёплым одеялом.
Мать готовила борщ. Запах стоял нормальный, но когда я ел, в ложке отражалось не моё лицо, а лицо под водой — глаза открытые, волосы колышутся.
— Мам, Володя звонил? — спросил я однажды.
Она вздрогнула.
— Какой Володя, сыночек? Ты упал один. Никого не было.
Но я помнил. Володя стоял на мосту. Снег падал на его куртку. «Час тишины, Ромео. Ты же сам хотел узнать, что там, за гранью. Как Дятловцы — они тоже искали». Он засмеялся и толкнул. Или я сам шагнул? Или мы боролись?
Шрам начал пульсировать. В такт сердцу. Тук… тук… и вместо стука — глухой гул воды. Реальность треснула. Я стоял уже не в квартире, а на берегу. Ночь. Мороз. Ива над чёрной полыньёй.
Володя был там. Живой. Глаза блестели, как у человека, который давно не спит.
— Ты всё ещё там, брат, — сказал он тихо. — Десятая минута. Медики на берегу орут, качают тебя. А ты сидишь здесь и придумываешь жизнь. Мать. Больницу. Даже этот разговор.
— Врёшь, — прошептал я. Губы не слушались, они были синие.
— Сам просил «бесплатную анестезию». Гипоксия + холод. Лучший способ увидеть истоки. Возвращение к тому, что было до рождения. Ты же писатель. Тебе всегда было мало обычной жизни.
Я бросился на него. Мы упали в снег. Кулаки били по льду, а не по телу. Шрам разорвался болью. Вода хлынула в рот. Я кашлял, но воздуха не было.
Потом всё исчезло.
Я снова в палате. Мать держит мою руку.
— Ромео, ты кричал во сне…
Но я уже знал. Тепло одеяла — ложь. Белый свет лампы — ложь. Даже голос матери звучал чуть тише, будто через толщу воды.
Я вышел из дома ночью. Такси не остановилось — водители не видели меня. Или я их не видел. Ноги сами понесли к тому мосту. Москва спала под снегом. Только ветер выл.
Вот она — ива. Ветви висят над полыньёй, как волосы утопленницы. Вода чёрная, не замерзает. Пар идёт.
Я встал на край. Шрам стучал уже не в такт сердцу — он стучал вместо сердца.
Внизу, подо льдом, я увидел себя. Тело медленно опускалось на дно. Глаза открытые. Лицо с рваным шрамом. Руки слегка шевелились — будто всё ещё пытались плыть.
А сверху, на берегу, мелькали красные огни скорой. Люди в оранжевых куртках делали массаж сердца. Один кричал: «Десятая минута! Ещё держим!»
Володя стоял рядом с ними. Или это был не Володя, а просто тень.
Я посмотрел на своё тело под водой. Потом на своё тело здесь, на мосту.
Кто из них настоящий?
Холод пробрал до костей. Тепло палаты исчезло окончательно. Одеяло, мать, Проза.ру — всё растаяло. Остался только обжигающий лёд и гул воды в ушах.
Я сделал шаг вперёд.
Или остался стоять?
Час ещё не прошел.
Может, медики успеют.
Может, мозг ещё борется.
Может, я уже на дне и просто не хочу это принимать.
Я не знаю.
Я до сих пор не знаю.