Тайны щучьего зуба Гл 16. Дед Столет

Глава 16. Дед Столет

Баня, размером два на два, может чуть больше, не дышала. Пар, накопившийся в ней, стоял, обжигая кожу лица, перенгсицы, сквозь глотку – бронхи. Поэтому, чтобы спасти их, плотно прикрывал ладонями рот со щеками. Делал ли так Виктор, не знаю, я отвернулся от него к двери, которую, играя блесками, освещал огонь в печи.

Чувствуя, что, если еще, хоть на одну минуту останусь сидеть на нижней полке, сварюсь. Не теряя времени, сполз со скамейки на пол, расположившись на нем на корточках. Спасся.

Глядя на меня, Виктор, наоборот, полез на вторую полку, что выше первой.

– Сейчас тот мишка придет к нам, – прервал гул огня я.

– Нашел дурака, – ответил Петрович. – Он неделю будет сторожить того лося, потом его остатки оттащит в свою берлогу, доедать.

– Далеко она?

– Где-то в километре от того места.

– Ты, что и этого мишку знаешь? – Удивленно смотрю на Петровича.

– С его детства. Его мамка нам таких кренделей наделала, жуть.

Удалив ото рта ладонь, я сделал неполный вздох и выпустил воздух через нос. Прошло все нормально, к жару в бане мой организм начинает привыкать. Повторил такие же дыхательные упражнения еще несколько раз.

Услышав мой громкий вздох, Виктор спросил:

¬– Что ты сказал, не расслышал?

– Каких кренделей?

– Мы избу сложили там себе, ну и рыбалить стали сюда ездить. Привезли кучу снастей с сетями, оставили все в срубе и пошли охотиться. Лосинное место было здесь, у хантов оленя много, да и дикого хватало. Мы им бензин-керосин, они нам – оленя. Ну, жить начали дружно, вот и пустили нас к себе, как пить дать.

Лося тогда мы упустили, из-за пары семей глухарей, да еще и гусь налетел. Хорошо поохотились. Возвращаемся, в окошке сруба мишка малой застрял, визжит как бешенный. Ну, мы окружили дом, ружья наизготовку. Мамка его выскакивает, а мы рты разинули – инопланетянин какой-то, вся в сети запуталась, в леске, в блеснах, ёлка новогодняя. На нашего бригадира кинулась. Короче, положил я ее. А этот мишка за нами месяц потом бегал.

– Мясом мамки его угощали?

– Да ты что, вся в червях, вшах, жуть. Этого мишутку мы сами трогать боялись. Года полтора ему было тогда. Огнем от себя и избы отгоняли. Привязчивый, жуть.

– А откуда ты знаешь, Петрович, что это именно тот самый медведь?
- Так вырос на моих глазах. А, как отличить его. Коричнево-бурый, а на голове как бы чернилами синими измазан.

– Хм, да уж, как увижу его, привет от тебя передам, – усмехнулся я.

– Передашь, ага. Не шути.

– Сколько-то лет с тех пор прошло, Витя?

– Да, почти сорок, а может чуть больше. Характерец у него, скажу, не дурак.

– В смысле?

– Ну, как тебе сказать. Рядом будет с тобою, не узнаешь. Пустой идешь – иди, пропустит. Ну, а коль чего-то добыл, рявкнет, да так, шо, как пить дать, коль жить захочешь, бросай все, что нес и – беги. Нет – задавит.

Ногу в колене до боли свело, с трудом поднявшись, попытался в полный рост подняться, да не смог – ошпарился, воздух вверху горяч, как кипяток.

– Я, выйду…

– Как хочешь, – прикрыл глаза Витька.

Отворив дверь, выхожу во двор, и, попытавшись сделать глубокий вдох вечерней прохлады, чуть не стоила большой неприятности. Воздух не пропустил в глотку закупоривший ее язык. К счастью, успел в ту же секунду его выдохнуть назад, подключив к вдоху нос.

Почему так произошло со мною, так и не понял. Да и некогда, босой ногой, наступив на колючую ветку, взвыл от боли. К счастью, застряла она между большим и указательным пальцами, немножко содрав кожу между ними и на стопе. Посидел немножко на корточках, покусав губы от боли, успокоился.

Зябнуть начало, возвращаюсь в баню, сделав в нее первый шаг – замер, жаром окатило. Полуприсев, сделал второй шаг, плотно притворяя за собой дверцу.
Усевшись на нары, затрясся, будто холодной водой окатило меня. Бывает же такая путаница в мыслях: жару, как холод воспринимают. Но, к счастью, кожа лица уже не так чувствительна к прикосновению «кипящего» воздуха. Присев на полку, и облокачиваясь на локоть, пытаюсь аккуратненько улечься на спину. И тут же, как ошпаренный, отдернулся от горячей донельзя доски, ударившись головой о верхнюю полку, на которой «загорал» Петрович.

Вспомнив про томящиеся в бочке с прохладной водой ветки пихты, с помощью их, остужаю доски, опрыскиваю свое тело, и потихонечку укладываюсь на полку. Тело, пока, не привыкнув к температуре доски, находится в напряжении. Успокаивается дыхание, расслабляются мышцы спины, рук, ног, удобное положение выбрал, затылок тоже.

Приятное чувство покоя нравится мне. Успокаивается и огонь в печи, наелся и отдыхает, иногда только слышно его покряхтывание и щелчки, лопающихся угольков.
Легкое похрапывание Петровича, начинает волновать. Нет, не пугать, я знаю, что это делает не медведь, стоящий за дверью бани, а Виктор. Да? Да. Я знаю, что просто сейчас не имею права уснуть, нужно через некоторое время Виктора разбудить, чтобы перевернулся на бок, а то это может и отрицательно сказаться на…

А на чем? Огонь успокоился, крышка не дает его искрам выскочить наружу из печи. Дымовую трубу мы вчера с Виктором снимали, чистили, на крыше закрыли потрескавшийся и порванный слой смолистой толи новым.

Чего еще бояться?

А медведь тот, насытившись лосятиной, наверное, видит уже десятый сон. Интересно, насколько у него сон чуткий? Услышит ли он приход другого медведя к своей добыче или нет? Услышит, тот же рычать начнет. А если это будет росомаха? Конечно, она ведь никого не боится, начнет громко чавкать, рвать мясо, перекусывать кости…

…Медведь смотрит спокойно на меня, такое впечатление, что не видит. Щупаю голову, на ней сказочной шапки-невидимки нет. Точно. Медведь поднимается и рычит, оскалив клыки:

– Ваня, Ваня… – фу-у-ты, это Петрович, а не медведь. – Пошли в избу ужинать, а то, заспался, смотрю…

В мою голову, словно, кол вбит изнутри, не болит, а места ей не могу найти, ни повернуть, ни поднять, ни опустить. Поднимаюсь с нары, слышу щелчок в шее ¬ и тут же легкость появилась, исчезла тяжесть в затылке. Видно, когда лежал, не так двинулся и шейный позвонок выскочив, защемился, а теперь мышцы его косточки освободили и поставили их на свои места.

Отпустило.

– 2 –

В избе хорошо, не так жарко, как в бане. На столе тарелка с нарезанной рыбой – хариусом, в кастрюле кипит вода с грибами. Зеваю, и невольно, по привычке, бросая взгляд по сторонам, ищу настенные часы, чтобы узнать время. А их нет, и не было здесь, а только оскалившаяся челюсть щуки нацелилась на меня. Интересно, сколько же я проспал в бане? В лесу ночь, прохладно стало.

Аппетита нет. Раздавив зубами малюсенький гриб, не прожевывая, проглатываю, за ним – второй. Виктор, сидя напротив меня, солонцует хариуса, подмигивает мне, выставив вверх большой палец, показывает, что он вкусный.

Решил и я попробовать рыбку, положил в рот кусочек и подсасываю. Прав он, мясо ее сочное, малосольное, мягкое. Второй кусочек, старался жевать неторопливо, вместе с мелкими косточками ее хребта, растягивая удовольствие.

Моя тарелка с десятью шариками – вареными маслятами, уже пуста, от двух хариусов, отданных мне Петровичем, остались головы и хвосты. Вот, что значит, появился аппетит.

Остывший чай в кружке, выпил, сделав всего несколько больших глотков. Хм, рыба в желудке моем воды требует.

Петровичу не спится, о чем-то задумался. Что-то вспомнив, сказал, показывая рукой в сторону двери:

– Ваня, я там во дворе колокольчики, на всякий случай, развесил, пойдешь в туалет, заденешь, зазвенят. Так что не пугайся.

– А-а, понял, понял. Ну и правильно. Что, думаешь, тот мишка может зайти к нам?

– Да хоть кто, тот, а скорее не тот, и нам спокойнее будет, как пить дать.
Кстати, ружью заряди на всякий случай и подвесь рядом с собой, как у меня, на стене. Как пить дать, спокойнее будет, – зевает.

– Витя, так не договорил ты мне, что хотел там сказать, когда след крови показывал от лося. Я так понял, тот лось был раненым, еще на своих ногах то место прошел, так?

– Наверное, – кивнул головой Петрович. – Наверху он с тем лосем, которого видели, они подрались, как пить дать. Тот его или рогами, или копытами ударил в живот, или грудь, да так сильно, что шкуру под ребрами порвал, аж кишечник наружу вылез. Ну и подранок, уходя с места драки, свалился с оврага вниз. Ну, а дальше, ожидавший там, или где-то рядом, медведь с ним и расправился.

– А может это медведь его поранил?

– Нет, не дурак он, я же тебе говорил, какой у него характер. У мишки, в смысле. Умный. Понаблюдал за дракой лосей, а потом выбрал себе из них слабого, подранка. Зачем ему силы тратить, когда, как говорится, есть мясо на подносе, а? Как пить дать, так и было.

– А если услышим звон колокольчиков, Витя, что делать будем?

– Ваня, ты чего, будто первый раз в лесу ночуешь. Ружья для чего у нас?

– Ну, Вить, так на всякий случай спросил.

– Да, ладно, – отмахнулся он. – Если хочешь в туалет, сходи сейчас. А после, как вернешься, дверь на крючок за собой закрой, – заново раззевался Петрович, – и свечи не забудь погасить. Спать буду.

– Угу, угу, – смотрю на посуду, оставленную на столе, убрать бы ее отсюда, а куда, во двор? Нет уж, тогда нужно будет вымыть ее, чтобы по запаху лесных гостей не зазвала к нам.

Пламя свечи тянется вверх, все выше и выше. На ее фоне лицо Олега Барзилевича, его глаза, напряженно смотрящие на меня.

– Чего сидишь? – Говорит он. – Ваня, я же тебе сказал, чтобы ее мне принес, – в руке у него фляжка. – Я тебе премию дам за нее. Только, как договорились, еще на карте отметь, где ее родник находится. И никому об этом не говорим.

– Олег, ну нашел я тот родник, а дороги ни сюда, ни отсюда, не знаю. Как быть-то?

– Сиди здесь, ее к дрону прицепи, мне отправь, а я тебе еще фляжку пришлю. И никому, – прикладывает указательный палец к губам.

– А может это не тот родник, – машу руками. – Витьке, который ту воду пьет, еще нет ста лет.

– Хватит ему. Я сто лет буду жить. Ему и его лет хватит.

– Как это хватит?

– Я сто лет буду жить, – и большим пальцем тушит свечу, – почему бы и не сто пятьдесят.

Рука затекла, не чувствую ее. Поднял голову, опершуюся подбородком на ней, осмотрелся. Свеча горит, Олега рядом нет. Где он? Только же был здесь, и фляги на столе нет. Забрал ее? Ничего не понял. Неужели все, что сейчас я видел, приснилось мне? Тю ты. К чему же это?

– Да, сто лет, сто лет, – громко сказал Петрович, и перевернулся на бок, ко мне спиной.

Фу-ты, ну-ты, так это Груздев во сне говорит – сто лет, а мне приснился Олег, будто это он. И, снова ошибся, Барзилевич рядом. Гляжу на его большие глаза, смотрящие на меня, на его привычную ухмылку, спрашивающую меня: «А что, слабо? Назвался груздем, так полезай в кузов!» Это его любимая поговорка.

«Нет, нет, Олег, ты больше для меня никто, не начальник, не друг, которым всегда прикидывался, – говорю ему. – Ты все сделал, чтобы меня уволили с работы».

Я пытаюсь уйти от него, но моих усилий недостаточно, чтобы это сделать. Я, как приклеенный, не могу даже сдвинуться с места. И не удивляюсь этому. Знаю, что он сильный человек, умеющий повелевать мною, постоянно обманывая меня, давя на самое мое больное место – жалость к себе. И я ему снова начинаю верить, он сильный гипнотизер.

Десять лет обещал мне повысить категорию как специалиста, сначала на вторую, потом на первую, потом на ведущего… Но его обещания так и не сбылись. И чуть что, начинает петь мне всегда эту же самую песенку, что начальство мною не довольно, он с ним постоянно борется за то, чтобы меня не увольняло. Он же мой друг!.

А когда я один раз не выдержал этого его очередного обмана и возмутился, так через неделю чужими руками Олег нашел причину лишить меня премиальных доплат. И потом, шепотом, чтобы якобы никто кроме меня не слышал, обещал мне через квартал дать премию. И в очередной раз, когда знакомый мне сказал, что мои сверх усилия были в положительную сторону отмечены вышестоящим руководством, Олег им сказал, что та методика, была придумана им, а не мною. Барзилевич, побивая себя кулаком в грудь, кричал обратное.

И все оборвалось у меня в душе, написал заявление об уходе на пенсию. Это он воспринял с большой радостью, как узнал позже, присовокупив к себе еще два моих рацпредложения.

«Да ты, пойми, ну зачем тебе эта работа нужна, когда ты обладаешь возможностью стать миллионером, – в очередной раз не сводил своих выпученных глаз с меня Олег, подписывая под моим заявлением согласие. – Узнай, где находится тот родник омолаживающий, и все. Да мы с тобою его водою из-под полы торговать начнем. Я все устрою.

«Олег, Олег, да нет такой воды», – отмахивался я от этого зануды.

«Не ври, кто с твоим дружком пьет ее, живут по сто лет, все говорят, –заставлял меня поверить в свои слова. – Ты же репортаж об этом писал в своем блоге, доказывая. А тот огромный зуб щуки подтверждает это, ей более двухсот лет, а значит, она живет в той самой воде, в которую стекает она из того родника. Это же сенсация(!), на ней мы с тобою заработаем миллионы рублей. Миллионы баксов, фунтов стерлингов, юаней!»

«Олег, Олег…»

«Я тебе что, не друг? Ты вспомни, сколько я тебя раз выручал, а? Так что бросай эту работу, иди на пенсию, сходи за своим дружком и все выведай у него. Потом спасибо мне будешь говорить всю жизнь!» 

– Ваня, тебе свечу не жаль? – Перебил мой разговор с Олегом Груздев.

– Чего, чего? – не понял я, и посмотрел на Петровича.

– На столе храпишь, вон посуду всю с него раскидал на пол. Приберись за собой, погаси свечу и ложись спать по нормальному. Как пить дать, я тебе говорю.
Почему так возмутился Виктор, до меня дошло чуть позже. Тарелка с ложкой лежала на полу, кружка закатилась под нары. Видно, уснув за столом, я, нечаянно столкнул их со стола.

А Олег где?

Осмотревшись по сторонам, понял, что встреча и разговор с ним были во сне. К счастью. Полгода мы с Барзилевичем не виделись. Через моего дальнего родственника, до него дошла информация, что я купил палатку с рюкзаком, собираюсь жить в лесу. Несколько его попыток встретиться со мною, договорившись через того же родственника, успеха не дали ему, я отказал.

Встретившись в магазине с Андреем, своим бывшим коллегой, узнал от него, что Олег его, как и всех других моих знакомых, просил, при встрече со мною, узнать мой новый номер телефона.

– А зачем это ему нужно, не говорил? – Поинтересовался я тогда у Андрея.

– А вдруг заболеешь, или еще чего. А то мы же всегда рядом.

– А-а, ишь какой добренький. Пусть забудет про меня, – пожимая руку Андрею, сказал я.

– А мне-то скажешь свой номер телефона?

– Я переезжаю жить в другое место.

– К женщине?

– Да, – соврал я.

– А палатку тогда зачем купил?

– С милой рай и в шалаше, – еще раз крепко пожав руку Андрею, пошел я домой. 

– 3 –

В оконце кто-то стучал. В лесу рассвет, и поэтому я без труда в госте узнал Витьку. Петровича? Нет, тот еще спит.

У того мужика лицо как у Витьки? Почти. Видно меня он со двора не видит, а только я его.

– О, Столет пришел, – радостно, увидев старика, вскрикнул, проснувшийся Груздев. Придвинувшись поближе к окну, кричит, – иди к двери, открою.

Столет – ханты, старый знакомый Петровича. Зовут его на самом деле Анатолием. В своем кругу друзья-знакомые его называют Толей, так и он себя зовет. На вопрос: «Как тебя зовут?», – отвечает: «Столей». Буква «с» сама выскакивает у него, через широкую щель между передними верхними и нижними зубами. Вот и привязалось ему этакое прозвище Столет.

Столет приехал к Петровичу в гости на оленях. На одном сидел, на трех других, бегущих за ним, вез вьюки ¬– мешки с вещами.

Во дворе, на столе разложены его угощения – копченая оленина, балык тайменя, и наше угощение – оладьи ягодные. Для их приготовления хант дал мне немного муки, по виду и вкусу, она не пшеничная, а скорее всего ржаная, что еще больше придало какого-то необычного лесного цимуса – вкуса с ароматом им. К ее серому тону добавился бордовый цвет, из ягод брусники с клюквой.

Чай Столет любит из чаги, как и табак, который готовит сам из нее же, с добавкой мелких опилок коры березы и еще из какого-то дерева или травы, не расслышал, вроде и багульника или… Не расслышал.

Идущий дым из его трубки еле виден, а запах его, напоминает томящуюся в костре прелую листву. 

Оленей он отпустил пастись на берегу озера, кроме сочной травы, не брезгуют, смотрю, и водорослями, растущими в воде.

Петрович, слушая Столета, не отказывается пригубить «трубку мира».

– А я-то тама была, – машет он рукою куда-то прямо, – оленя много шло. Взял себе немнога, по-омнишь, как Васька-то с Столей-то, помнишь? Как они бегали от оленя-то.

– Ну, а если бы не ты, то, – вставляет свои пять копеек в воспоминания друга Петрович.

– О, так я-то, Петярыч-то, о-о-о, мамка мая был Лениха. У мамки Ира молока не было, так мамка Лениха давала. О-о, яй и говорю им, Петярыч-то, не боися их. А они такие та, сякие та. На Игриме Васятка спит та. Вот, а Столей, таже, здеся спит. Пакажу. Да. И батя наша-та жива-здорова. Ходят ще.

Интересная встреча у старых друзей, один что-то вспомнил, сказал об этом два-три слова, второй собеседник его тут же подхватывает, и продолжает рассказ. Со стороны не поймешь, о чем они говорят. По их радостным лицам, перебиванием друг друга, видно, что счастливы они в этой встрече.

Поев, я показал рукой Петровичу, что пойду рыбачить, не буду мешать им. И, получив в согласие его – кивок головы, направился за хариусом, взяв с собою парочку хрущей, у берега под бревнами собрал разных жучков, и тремя, не успевшими скрыться червяками, по дороге поймал бабочку листвянку.

Иду не торопясь, осматриваясь по сторонам, выбирая на память необычные ориентиры: две сосны с одного корня растут, березка согнутая в три погибели, муравейник с кепкой, кустарник-барыня… Главное, запомнить их, чтобы не заблудиться.