Симфония июля

Случилось мне этим летом пробраться в самую глубь Тамбовщины. Не за грибами — нет, еще рано, — а за тем неуловимым счастьем, когда лес вдруг открывает тебе свою душу. Идёшь, бывало, по тропе, а за спиной у тебя не просто рюкзак, а целое небо, налитое синевой. И вот он, настоящий лес. Сначала ольха да рябина, а дальше — березы. Белые, чистые, стоят, словно свечки, и каждая светится изнутри. Смотришь на такой ствол — и видишь не дерево, а девичью стать. Тамбовская береза не чета северной, она вся пропитана светом и медом. Входишь в березовую рощу — и сам становишься легким. Солнце там не жжет, а ласково перебирает листья, точно струны, и тишина звенит от этого перебора. Кажется, тронь рукой кору — и услышишь, как по дереву разливается сок, как земля дышит под мхом.
Но вот роща расступается, и взору открывается простор. Поля. Наши, тамбовские, широкие, раздольные. Смотришь на них и думаешь: не поле это, а море. Только волны в нем не водяные, а хлебные — золотые, с синим отливом. Ветер побежит по колосьям, и пойдет шепот. Не просто шум, а разговор. Жаворонок над этим морем повис на невидимой нити — поет, заливается, а концов песни не найти: она тает в горячем воздухе. Вот где природа, братцы мои, развернулась во всю ширь русскую! Не тесно тут мысли, есть где разгуляться и глазу, и сердцу. А за полями, в низине, — речка. Зовут её местные Вороной, но для меня она просто Живая. Иду к ней по луговой тропе, и нога тонет в разнотравье. Клевер малиновыми головками кивает, ромашки белят глаза, а где-то в сырости огоньком горит купальница. Остановишься, вдохнешь — и не поймешь: чем это пахнет? И донником, и мятой, и прелой листвою откуда-то издалека, и той особенной свежестью, какая бывает только у текучей воды.
Речка течет медленно, важно. Кое-где кувшинки на воду выложили свои желтые чашечки. Лежат, как на блюдечке, и не шелохнутся. Сядешь на берег под старым дубом, и начнется то самое: вслушивание. Вода разговаривает сама с собой. Камешек перекатит — булькнет; ветка прибрежной ивы коснется струи — зашепчет. А над головой — дуб. Ну что за богатырь! Тамбовские дубы могучи, не то что в чужих краях. У него и кора, как броня, и ветки, словно мышцы, и в листве такой густой, темно-зеленой, шум не простой, а с передыхом: шу-шу-у, — и замолкнет, будто задумался о чем-то древнем, вековом.
Гляжу я на этот союз: поле, река, березы и дубы. Всё вместе — и ладно, и стройно. И думается мне: не случайно природа так всё положила. Березкам — свет и радость, дубу — сила и дума, речке — вечное движение, а полю — щедрость. И человек тут стоит между ними, как родной. Выйдешь на пригорок, раскинешь руки — и вот оно, счастье: ты не гость в этом тамбовском краю, а сын его.
Солнце клонится к закату, и лес начинает жить другой жизнью. Уже не свет, а тени становятся хозяевами. Иволга крикнет где-то в дубраве протяжно, и от этого крика по спине бегут мурашки — до того он красив и печален. А потом наступает тишина. Такая, что слышно, как трава растет. И в этой тишине вдруг понимаешь главное: вся красота тамбовской природы — это не картина, не пейзаж для постороннего взгляда. Это — молитва. Тихая, радостная, бесконечная.
Хорошо уметь видеть. И счастлив тот, кто в летний день сумеет прийти на берег этой речки, прильнуть губами к студеной воде из родника под дубом и сказать: «Спасибо, земля, за то, что ты есть». И земля ответит тебе — теплым ветром, треском кузнечика или просто тем, что душа вдруг станет ясной, как июльское утро над тамбовским раздольем.