Визитеры. Пятая глава

Да человек смертен, но это
было бы ещё полбеды. Плохо
то, что он иногда внезапно смертен.
Михаил Булгаков
Утренний воздух в редакции был густым. Наталья прошла через коридор, и каждый шаг отдавался в тишине. Взгляды коллег скользили по ней, цеплялись, отскакивали. Никто не поздоровался. Только старый оператор Аркадий Петрович потупился, будто разглядывая шов на линолеуме.
— Наталья, ко мне. Сейчас же. — Голос главреда Виктора Сергеевича прозвучал из приоткрытой двери.
Кабинет пах дорогим кофе. Виктор Сергеевич не предложил сесть. Он сидел за своим массивным дубовым столом, и лицо его напоминало вылепленную из теста маску.
— Увольняю. С сегодняшнего дня. Расчёт, трудовая — у Марии Ивановны. Всё.
— За что? — Голос Натальи прозвучал чужим, тонким. — За что? Ты смеёшься? — редактор медленно повернул к ней монитор. — Соцсети. Твои. Вчера, сегодня.
Наталья наклонилась. На экране — её аватар в «Фейсбуке». Но под фотографией профиля — горькая, чужая подпись: «Я лгу, потому что если не буду лгать, это сделают вместо меня».
Ниже — пост. Их главный репортаж прошлого месяца — расследование о папках с кассой Партии регионов. Её же фото с места событий с блокнотом. А под ним надпись: «Я на самом лживом репортаже. Собрала факты с потолка и из сплетен в курилке».
Ещё фото — интервью с мэром Киева. Она улыбается, пожимает ему руку. Подпись: «Я так ещё никого не вытягивала на интервью, как эту бездарность».
— Это не я! — вырвалось у Натальи, голос сорвался на крик. — Виктор Сергеевич, страницу взломали! Это же очевидно!
Редактор вздохнул, устало потянулся к мышке. Прокрутил вниз. — А это? Взломали тоже?
На экране — старая фотография. Наталья, четыре года назад, на корпоративе, в меховой ушанке, кривляется, подняв бокал. Подпись под фото гласила: «Я рассказала про воровство Януковичем шапок, несмотря на то, что редактор предупредил меня, что это ложь. А чего? Народу понравилось!»
Ледяная пустота разлилась внутри. Она уже совсем ничего не понимала.
Виктор Сергеевич откинулся в кресле. Его лицо, обычно дружелюбное, было красно от сдержанной ярости. — Наташ… — он вдруг перешёл на «ты», но это звучало не по-дружески, — ты понимаешь, какой скандал? Мне сегодня телефон оборвали. «У вас журналисты сами признаются во лжи в открытую!» Это волчий билет.
— Но это не я писала вчера! — пыталась она бороться, но голос глох.
 — Неважно, — отрезал он. — Важно, что это твоя страница. И старый пост — тоже твой. Я… по старой дружбе попытаюсь как-то это сгладить, поговорить, чтобы не разгоралось дальше. Но о работе… о работе, Наталья, речи быть не может. Прости.
Она не помнила, как вышла. Ноги не слушались; спускаясь по лестнице, она споткнулась о собственную тень. «Волчий билет». Слова гудели в ушах. Кто? За что? В голове метались образы вчерашнего визитёра — молчаливого, странного…
Дом встретил её гулкой тишиной. Наталья включила компьютер дрожащими руками, снова полезла в соцсети. Взгляд упал на стол. И сердце на мгновение остановилось.
На журнальном столе, ровно посередине, лежал, будто случайно забытый, листок обычной канцелярской бумаги.
На нём, отпечатанное ровным, безличным шрифтом, стояло:
«УЖЕ НИЧЕГО НИКОГДА НЕ БУДЕТ ПРЕЖНИМ»
— Что за бред! — отрезала она, резким движением смяла бумажку и швырнула её в мусор.
Её бросило в дрожь. Она схватилась за телефон, нужен был голос родного человека. Единственный якорь. Сын. Костя. Учился в Бельгии, в Лувенском университете. Скоро будет защита по истории искусств. Она набрала номер.
Трубку взяли не сразу.
— Алло? — Голос был незнакомый, официальный, с акцентом.
— Можно Константина? Это его мама. Пауза. Слишком долгая.
— Простите, миссис… Это полиция Лёвена. Мы пытались связаться… По поводу вашего сына. Произошёл несчастный случай.
Мир не раскололся на части. Он схлопнулся. Стал маленькой, твёрдой и невероятно тяжёлой горошиной где-то под рёбрами, а всё остальное — тело, голова, комната — превратилось в бесформенную, пустую оболочку вокруг этой горошины боли.
Голос в трубке что-то говорил. Обрывочные фразы пробивались сквозь нарастающий гул в ушах. «Ночная экскурсия… старый ботанический сад при университете… оранжерея с вековыми растениями…» Костя обожал такие места, искал там «дух истории». «Константин был один… У нас не спокойно. Колотые раны. Сторож нашёл утром…»
— Убили? — выдавила Наталья.
— Да, я сожалею. — голос полицейского звучал странно смущённо. — Их поймали. Мигранты из Сирии. У вашего сына в руках была книга …
Дальше она не слышала. Телефон выскользнул из пальцев и мягко шлёпнулся о ковёр. Наталья медленно обернулась. Взгляд упал на мусорное ведро. На смятую бумажку с надписью: «УЖЕ НИЧЕГО НИКОГДА НЕ БУДЕТ КАК ПРЕЖДЕ».
Она вздрогнула. Но мысли переключились на сына.
Её мальчик. С его смехом, похожим на солнечных зайчиков, светлый, улыбчивый, с его одержимостью историей.
Сначала просто задрожали губы. Потом сжалось горло. Потом из этой ледяной горошины под рёбрами хлынула лава. Она не кричала. Звук, который вырвался из неё, был похож на хриплый вой раненого зверя, на скрежет рвущейся ткани мироздания. Она схватилась за лицо ладонями, будто пытаясь удержать разлетающиеся на осколки черты, не дать себе рассыпаться. Сквозь пальцы хлестнули горячие, нескончаемые потоки. Рыдания выламывались из груди сухими, надрывными спазмами, без слёз, потом слёзы наверстали упущенное, затопили всё.
В комнате сгущались сумерки. Рыдания постепенно сменились тихими, бесконечными слезами, стекающими по неподвижному лицу. В ведре лежала не бумажка. Пророчество. Приговор. Констатация факта. Его нельзя было выбросить.
Да. Уже ничего не будет как прежде. Не будет завтра. Не будет «мама».
Наталья сидела в тишине, и единственным звуком был собственный шум в ушах — мерный, зловещий гул. Потом этот гул оформился в единственный вопрос, тупой и тяжёлый, как булыжник.
Она набрала дочь.
— Алло, — прозвучал женский голос.
— Дочь… — она разрыдалась
Еле подбирая слова, Наталья вымученно рассказала о смерти Кости.
Говорить не было сил. Положила трубку. Оставшись снова, на едине с собой.
— Ради чего было всё это? Никакие миллионы, никакие политические победы не стоили волоска с головы её сына. Ни-че-го.
— Как же всё вернуть, — прошептала она в темноту. — Не лезть. Промолчать. Не участвовать в этой грязи. Чтобы не было ни незнакомца, ни работы.
Но счётчик отсчитал своё. Точка невозврата была пройдена не сегодня утром в кабинете редактора, и не вчера, когда пришёл тот незваный гость. Она была пройдена где-то раньше, в тот момент, когда она, Наталья, решила, что то, о чем она говорит просто слова, слова за которые платят.
Взгляд, затуманенный слезами, снова упёрся в листок в мусорном ведре. 
Наталья обхватила себя руками. Ей было холодно. Страшно. И бесконечно одиноко.